Полынь

3 глава Через неделю они с Джинёном начинают продвигаться со своим новым альбомом, и у Джебома не остаётся ни времени, ни сил ни на что, кроме работы: съёмки, выступления, первые неловкие персональные трансляции. Он нарочно не читает ничего, что о них всех пишут, запрещает себе искать Джексона в сети и, кажется, по уши погружается в рутину. Джебом опять не спит, не успевает есть и не видит никого, кроме Джинёна, иногда целыми сутками. Про Джексона они не говорят совсем. Джинён, понимает Джебом, немного обижен. А может и не немного, но хорошо скрывает это за вежливой улыбкой и способностью не лезть в чужие дела. Отомстит потом. Как пить дать. Джебом чувствует себя счастливым быть занятым и просто не думать. Проводя очередную позднюю трансляцию — одну из последних — Джебом, уже освоившийся и практически научившийся булшиту, успевает даже просматривать комметарии в приложении. Он удивляется тому, как много людей его смотрит и слушают его бред. И тут в череде обычных сообщений типа “Покажи эгьё”, он видит несколько строчек, которые заставляют его моментально заткнуться. “А ты знаешь, что Джексон уже прилетел?” — О, — тянет Джебом, — Джексон вернулся? — он чешет нос и пытается сосредоточиться, — Я бы хотел его увидеть, да. Мы обещали друг другу, что увидимся, как только он приедет. У него всё хорошо. Джебому стрёмно врать. Он не знает, зачем вообще сказал это, ведь можно было сделать вид, что не видел, можно было просто пропустить. Джебом торопится сменить тему, закончить трансляцию, выйти из их гардеробной и лечь уже спать. Он не спал сутки. Похоже из-за этого ему так нехорошо и тошно. “Конечно, прилетел”, — думает Джебом, пытаясь уснуть. У них фанмитинг на носу и выступление в Лос-Анджелесе. Он просто не знает какой сегодня день, потому что последний месяц каждый новый похож на предыдущий. Нора пытается улечься ему на спину, но он всё вертится, она сползает и пускает в него когти. Он мается полночи, пытаясь отключить голову и просто не думать о том, что будет завтра. Что он скажет, что ему скажут, как он будет смотреть, и что будет со всем этим делать. Джебом шипит, злится, хватает подушку и идёт снова к Марку. Пусть хоть кошки выспятся. В коридоре он видит Джинёна с полотенцем на голове. Он идёт впереди него из ванной в одних трусах. Джебом машинально считает на них попугаев — сзади попугаев тоже девять. Марк молча пускает его и, душераздирающе зевая, валится на свою половину кровати. Утром их с Джинёном забирают на запись, а к обеду они едут на первую групповую репетицию. Джебом видит еще более замученную копию Джексона с глазами побитой собаки, снова давится чувством своего бессилия, своей беспомощностью, учится не смотреть в зеркало танцзала, а вечером покупает вторую упаковку полынной настойки. Снова очень горько. И совсем не легче. Совсем не проще. Тонет в одиночестве по ночам в бесконечном зеленом океане, а днём у них по семь часов практики вместе. Джебом чувствует, как Джексон, отоспавшийся и отдохнувший настолько, насколько это возможно сейчас, сверлит ему спину взглядом. Джебом игнорирует, не смотрит в ответ, как обычно бесится со всеми в перерывах, но к Джексону не подходит, Джексона не трогает, на Джексона даже не дышит. Джебом старается сделать всё, чтобы они не оставались одни и, кажется, намертво прилипает к Джинёну. К Джинёну намертво прилипает соскучившийся Джексон. Они идут неловкой слипшейся кучей вместе обедать, но Джебом намеренно сливается прямо перед входом в кафе. Джинён вопросительно щурится, а Джексон явно злится, поджимая губы. Но Джебому не до приличий. Он буквально кожей чувствует, как Джексону необходимо с ним поговорить. И Джебом догадывается, что ничем хорошим это не кончится, поэтому бежит и закрывается, втискивается в свою зону комфорта снова и снова, прячется за книгами, наушниками и экраном ноутбука.