Полынь

Они летят в Лос-Анджелес вечерним рейсом: впереди одиннадцать часов полёта, и Джексон в кресле по левую руку. Джебом смотрит на их посадочные талоны и хочет провалиться сквозь землю. Он знает, что даже перегородка его не спасёт, и меняется местами с Бэм Бэмом под тяжелым взглядом Джексона. Тот почти в бешенстве, видит Джебом. Джексон хмыкает, проводит языком по внутренней стороне щеки и смотрит в сторону. А потом так хлопает крышкой, закрывая багажную полку, что на него оборачивается добрая половина самолёта. Джебом спокойно проходит мимо, изворачиваясь, чтобы не коснуться его, и занимает место двумя рядами дальше у окна. Он снимает коротенькое видео для их JJ Diary и относит камеру Джинёну. Тот обороняется от нападок Джексона, который на весь салон объявляет, что Джинён ему совсем не писал, а значит, совсем не скучал и, вообще, у него, Джинёна, совести нет. Джебома вырубает сразу после взлета. Сон его беспокойный, всё тело затекает, и ему постоянно хочется лечь на живот по привычке. Ближе к утру Джебом снова начинает тонуть в зеленой тоске своего сна. Его тянет на дно, он задыхается и никак не может выплыть, ему тяжело, он давится зеленью вокруг, смотрит вниз и видит сам себя. Тот, другой он, держит его крепко, утаскивает вниз и топит. Джебом дергается в агонии, пытаясь сбросить сам себя, но силы покидают его, и он сдаётся, отдаваясь своей-чужой воле. Перед тем, как упасть на дно своего темного отчаяния и беспомощности, в мутном изумрудном пятне солнца над собой он замечает широкую тень от журавлиных крыльев. Он просыпается рывком, дёргаясь всем телом. Сердце долбит где-то в горле, а дышать нормально получается не сразу. Джебом поворачивается к окну и смотрит за тем, как среди чистого неба начинается новый день. Яркий шар солнца медленно поднимается из-за крыла самолета, и Джебом чувствует себя спокойнее и уже не таким мёртвым. Но очень больным. Спину простреливает от неудобной позы, и он встаёт размяться. Проходя мимо своих, он видит, что никто уже не спит: Югём с Ёнджэ смотрят какой-то фильм, Джинён сосредоточенно разбирает кучу листов сценария дорамы, Марк, высунув кончик языка от усердия, возится с чем-то на телефоне, а Джексон и Бэм Бэм вполголоса ругаются, перекидывая друг другу тетрадь. Джебом уже хочет идти обратно, как Бэм Бэм цепляет его за край майки: — Хён, подожди, посмотри, мы тут никак не разберёмся. Он сует ему тетрадку, и Джебом бегло просматривает сто раз перечеркнутые строчки. — Как курица лапой… — бормочет он, пытаясь разобрать текст. В глазах двоится, и он никак не может уловить смысл. — О, читаешь наше совместное творчество? Джебом подпрыгивает от неожиданности и картинно хватается за сердце. — С ума сошел так пугать? — он смотрит на Марка и округляет глаза, — Слушайте, отправьте это в агентство как есть. На английском. Если её примут, кто-нибудь из хёнов поможет вам перевести, не мучайтесь. Он на автомате продолжает читать написанное, и ему немедленно хочется выйти из самолета. — Как думаешь, — спрашивает Джексон, глядя на него в упор со своего места, — она впишется в концепт? Я хотел использовать её для своего сольника и написал на китайском частично, но подумал, что она не подходит. Знаешь, настроение не то, — он тянется через Бэм Бэма и забирает свою тетрадь, нарочно касаясь пальцев Джебома, — поэтому, предложил ребятам дописать вместе, но знание языка нас, в очередной раз, подводит. Джебом кивает, натянуто улыбается и спрашивает: — Как назовёте? — Face. *** После самолёта спина так и не перестала ныть, поэтому перед выходом на сцену он, с сожалением, отставляет крутые туфли и просит нуну принести ему кроссовки. Выглядит чудовищно, но иначе он не переживёт концерт. А завтра у них еще один. Они проводят яркие мощные выступления, Джексон и Марк сияют в качестве ведущих, но после, еле живые и молчаливые, все расползаются по своим номерам. Он держит лицо до последнего: прощается с Джинёном, треплет Югёма по макушке и говорит всем хорошенько отоспаться, а не страдать ерундой. — Ты нас еще “Детки” назови, — ехидно вспоминает Джинён, прежде чем зайти в их с Марком комнату. Джебом закрывает дверь своего номера и чуть ли не воет от пронзающей боли. Он торопится содрать с себя одежду и залезть под душ, чтобы хоть немного снять напряжение с мышц спины. Вода льется ему на затылок, и сквозь шум Джебом едва слышит, как возвращается их менеджер. Он кричит ему, что собирается ложиться и желает спокойной ночи, закрываясь в своей комнате. Его теперь и пушкой не добудишься. Джебом выходит из душа и кое-как ползет на поиски мази, таблеток, корсета и, желательно, пистолета, чтобы окончить уже свои страдания. Он перерывает чемодан вверх дном два раза и только потом вспоминает, что всё самое необходимо сложил в дорожную сумку. Вонючая мазь пачкает всё вокруг, пока он, кряхтя и чертыхаясь, пытается намазать себе поясницу. Джебом почти заматывается в согревающий мягкий корсет, как в дверь стучат. Он застывает в нелепой позе и чувствует себя так, будто его поймали с поличным. Любой поймёт, что он пытается скрыть, так что Джебом решает сделать вид, что не слышал. Но по ту сторону кто-то очень упрямый и никогда не сдающийся долбит широкой ладонью, грозя поднять весь этаж на уши. Джексон смотрит на него из коридора, всем своим видом требуя, чтобы его впустили. — Тебе чего? — Джебом прикрывает дверь за собой, чтобы не было видно разбросанных по полу упаковок таблеток вперемешку с носками. — Мазь тебе принёс, — Джексон показывает зажатую в руках темную склянку с рукописной китайской этикеткой, — мама передала. Пусти, я тебя по-человечески намажу и разомну. — Иди спать, — Джебом широко зевает, — всё в порядке. Он спиной пытается втечь обратно в комнату, но Джексон, твёрдо решивший причинять добро, ловко подставляет ногу, не давая захлопнуть дверь. — Пусти. Джебом смотрит на ногу, потом смотрит в лицо Джексона и начинает закипать: — Убери ногу. Я сказал, что всё нормально. Иди спать. Пожалуйста. Конец фразы звучит немного жалко и как-то неубедительно. Джексон зло втягивает воздух через нос и шумно выдыхает. Этот звук, кажется, раздается по всему отелю, а у Джебома от ощущения опасности поджилки трясутся. Не хватало тут еще разругаться среди ночи. — От тебя несёт болью за милю, — шипит Джексон, — ты еле доехал до отеля, я же видел. И упрямо повторяет: — Пусти. Джебом вздыхает и растирает лицо руками: — От меня несёт мазью... Он не собирается уступать, потому что пустить Джексона сейчас — это предать самого себя. Джебом протягивает руку и говорит: — Давай сюда мазь свою, я попрошу хёна меня намазать. Джексон не двигается с места, Джексон сверлит его взглядом, Джексон сжимает ладони в кулаки: — Последний раз, когда он тебе спину размял, тебе скорую вызывали, — он переступает с ноги на ногу, — и не смотри так на меня, мне Бэм Бэм всё рассказал. Они пялятся друг на друга в неясном свете ламп: растрепанные, усталые и замученные друг другом. Джебом понимает, что они тут могут ночь простоять друг против друга, потому что “два упрямых барана” — это про них. Он практически орёт внутри себя от безысходности и разочарования и молча капитулирует, открывая дверь шире, пуская Джексона внутрь. Тот входит, задерживая взгляд на распотрошенном чемодане и таблетках. Джексон прикрывает дверь в комнату и, прислонясь к ней спиной, говорит сипло: — Раздевайся. Джебом чувствует, как у него волосы встают дыбом на загривке, а по рукам бегут мурашки. Ему неловко. Джебом помнит это “Раздевайся” в другом контексте. Он отворачивается стыдливо к Джексону спиной и пытается вывернуться из футболки. Джебом глупо нервничает, путается в рукавах и шипит от боли. — Стой, стой, дай я, — Джексон становится опасно близко, Джебом замирает и даже не дышит. Он не хочет, чтобы тот его трогал. Вообще. Никогда больше. Он по-идиотски паникует и дёргается в сторону, как только Джексон касается спины холодными руками, помогая снять футболку. — Больно? — Джексон застывает в нерешительности. — Нет, просто... — Джебом запинается и, кажется, краснеет. Он надеется, что нет, но щеки горят. — Руки холодные, — кое-как выдавливает он из себя. — А, — многозначительно говорит Джексон, и Джебом слышит, как тот трёт ладони друг о друга, пытаясь их согреть. И продолжает: — Ложись. Пока Джебом укладывается на живот, Джексон зубами откупоривает пузырёк с мазью, морщится и отплёвывается. Он греет пахнущую травами и чем-то свежим мазь в руках, а потом аккуратно садится на край кровати. Джексон растирает его осторожно и совсем привычно. Он делал это десятки раз до этого, он знает куда нажать, знает как положить ладонь, как сжать, чтобы снять напряжение с мышц. Он научился этому задолго до того, как Джебом повредил спину. Точно также Джексон разминал спину своей матери, когда у той случались боли. Джебом прячет лицо и кусает губы. Ему больно. Ему больно от того, как он скучал по этому всему: по ощущению, по запаху, по хриплому звучанию голоса. Ему больно от жалости к себе. Он думал, что его отпустит за столько времени, но нет. “Нужно было выставить его за дверь”, — думает Джебом. Пусть бы они разругались прямо там, в коридоре. Пусть что угодно, но лежать вот так под ладонями Джексона мучительнее, чем если бы они подрались. Места, где он касается — жжёт огнём. Мазь разогревает, и Джебому жарко, кровь бежит быстрее по венам и, когда Джексон слишком сильно надавливает, Джебом кусает ребро ладони, чтобы не выдать себя голосом. “Катастрофа”, — понимает Джебом. Сквозь шум в ушах он слышит: — Где твой корсет? — Не знаю. Не ищи, — хрипит Джебом, — я сам. Дальше сам, иди спать. Он хочет, чтобы Джексон ушёл прямо сейчас, но Джексону плевать, Джексон любит доделывать все до конца. Корсет находится на кресле, Джексон туго обматывает им Джебома, долго, будто специально, закрепляет эластичные ремни и идёт искать нужные таблетки. Джебом глубоко дышит и надеется, что тот сейчас уйдёт, и всё закончится. Но Джексон копается, медлит, и не уходит. Он грызёт ноготь большого пальца и выглядит так, словно спорит сам с собой, у него на лбу написано, зачем пришёл, что хочет сказать и сделать. Джебом заворачивается по самые глаза в простыню и не придумывает ничего лучше, чем притвориться, что уснул, пока Джексон возится. — Я вижу, что ты не спишь, — слышит Джебом и не подаёт виду. Он считает вдохи и выдохи. И повторяет про себя — “Уйди-не подходи-не трогай меня”. — Как по-взрослому, — шипит Джексон, бросает в него упаковку таблеток, выключает свет и уходит, громко хлопнув дверью напоследок. Джебом дёргается от резкого звука. За дверью слышен раздраженный топот, потом глухо пищит сигнал замка, и раздаётся еще один хлопок. Когда всё стихает, Джебом выдыхает и на ощупь в темноте ищет лекарство. Он грызёт таблетки прямо так, не запивая. Глаза слезятся от горечи, но он упрямо жуёт, силясь проглотить. Он сам себе противен. С утра Джебому много лучше: мазь и правда отличная. Он двигается свободнее, спина почти не беспокоит, и они успешно завершают второй день выступлений. Вечером они все вместе сидят в номере Джинёна, шутят, болтают ни о чем и обо всем одновременно. Джебом упускает момент, когда на прикроватной тумбочке появляются бокалы, а в бокалах разномастный алкоголь из мини-бара. Джексон смотрит на него волком с другого конца номера и пьёт что-то тёмное и, наверное, жгучее. Он весь день был тише обычного, но никто уже особо не обращает на это внимания. Джексон устал, и все это знают. Джебом пьёт сок. Он не хочет наделать глупостей, не может себе позволить потерять контроль, не может позволить усыпить бдительность. Он вчера и так дал слабину. Джебом идёт в туалет и чувствует, как его запихивают внутрь. Джексон захлопывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной, отрезая все пути к отступлению. Он скрещивает руки на груди и смотрит на Джебома. В его глазах плещется решимость и отчаяние. А еще он совсем не выглядит пьяным. Джебом сглатывает. Он не знает Джексона таким. Он видел его всяким: раздраженным, уставшим, полным страсти. Таким — никогда. Джексон вцепляется в него, сминает майку на груди и подтаскивает к себе ближе. — Ну что, Джебом? — он так близко, что Джебом чувствует его дыхание. От него неожиданно пахнет ладаном и чем-то цитрусовым. — Я тебе не “Джебом”, — он пытается отцепить его от себя, но тот держит крепко, — Джексон, пусти. Ты надрался, — Нет, давай, наконец, поговорим, — он встряхивает Джебома и упрямо смотрит прямо в глаза, подняв высоко подбородок, — сколько можно бегать. Он тычет в него пальцем, чувствительно отмечая каждое предложение: — Ты эгоист, Джебом. Эгоист и трус. И, если ты хочешь, чтобы я звал тебя “Хён”, как положено, то, будь добр, веди себя как взрослый! Прекрати бегать от меня. Скажи в лицо, что я сделал не так. Я всю голову сломал, за что ты так со мной, — Джексон частит, едва успевает дышать, торопится и путается в языках, мыслях, смыслах. Джебом боится, что тот случайно захлебнётся словами. — Как ты сказал? “Так будет лучше тебе”? Мне, Джебом?! Почему ты всё время всё решаешь за всех? Решаешь и мучаешься! И не ври мне, что тебе всё равно. Я знаю тебя всего, я знаю тебя так, как ты сам себя не знаешь! Ты жрешь себя изнутри, день за днём убиваешь себя, загоняешь до смерти, тащишь всё один, даже то, о чем тебя не просили! Твоя незаживающая спина — это отражение того, сколько ты пытаешься унести один. Ты не вывозишь один, Джебом! Ты надрываешься. Надрываешься за всех, решаешь за всех. Мне не лучше. Что бы ты там не решил за меня, я не сдамся, слышишь? Джебом кладёт свои руки поверх ладоней Джексона и разжимает его крепко сжатые пальцы. — Джексон, — хрипит Джебом, — ты… ты примешь это со временем. Знаешь о пяти стадиях принятия неизбежного? Ты застрял на второй. Но всё пройдёт, правда, ты… Джексон просто в ярости. Он отпускает майку Джебома и убирает волосы с лица. Он тяжело дышит, сжимает кулаки и, кажется, едва сдерживается, чтобы не ударить. Джебом бы ударил. — Ты слишком много думаешь, Джебом. И это твоя главная проблема. Попробуй просто жить, ладно? — он смотрит на него так, будто жалеет убогого, — Мы живём один раз. Попробуй прожить жизнь так, как хочется тебе, а не как непонятно кому нужно. Хоть раз сделай то, что действительно хочешь. Он отлипает от двери и выходит, оставляя Джебома одного. А потом Джебом напивается до зелёных чертей. Он пробует у каждого из бокала понемногу, пытаясь понять, чего хочет. Джинён смотрит на него расширившимися от ужаса глазами и пытается отнять у него стакан с джином. У них двоих завтра утренний рейс, и идея напиться не кажется ему такой удачной. Джебом упирается и говорит, что, вообще-то, совсем не пьян. В номере темно, и Джебом копается в баре практически вслепую. Бесконечно перебирает бутылки в поисках привычного Jameson Whiskey, пока не натыкается на небольшую склянку из матового чёрного стекла у самой стенки. На этикетке нарисована ярко-зелёная сияющая фея, подписанная снизу как-то витиевато и нечитаемо. Джебом отворачивает крышку и принюхивается к содержимому: пахнет чем-то сладким и очень крепким. Он узнает нотки аниса и чего-то мятного. Мелисса? А еще в нос бьёт знакомый запах полыни. Он льёт зелье в бокал и смотрит на свет. В бокале плещется зелёный океан. Красиво. Он вертит бокал в руках, сидя в углу комнаты, пока все шумно обсуждают какую-то чушь, валяясь на одной кровати. Комната плавно кружится вокруг него, и Джебом крепко зажмуривается, пытаясь остановить карусель. А потом смело вливает в себя весь бокал махом. Ровно так, как пьёт настойку от бессонницы перед сном. Джебом думает, что сжёг себе горло. Дыхание перехватывает от сладости и горечи, кажется, что даже зрение отказывает на мгновение. Под веками зелено и изумрудно, он пытается дышать ртом, но вместо воздуха в лёгких одна чёртова полынь и боль. Он хрипит и складывается пополам на кресле, царапает его обивку и всё никак не вздохнёт. Он чувствует, как адское пойло течёт внутри него, наполняя кровь ядом, огнём и горечью, прожигая вены. Вокруг всё тонет в зелени, реальность рассыпается миллионами изумрудами, оглушая тонким звоном битого стекла. Сквозь звон в ушах Марк зовет его по имени, а потом, похоже, пытается влить в него бокал с водой, проливает и начинает отчаянно хлестать Джебома по щекам. Пол и потолок меняются местами, а стены снова приходят в движение. Они то расширяются, то сжимаются, стремясь раздавить его. Он падает также, как Алиса падает в кроличью нору, пролетая сотни метров вниз. Кричит от страха и надеется зацепиться за ветки полыни вокруг него. Но горькая трава растекается между пальцами и пачкает всё вокруг зелёным цветом, заставляя Джебома захлебываться своим отчаянием и беспросветной грустью. Ему страшно, страшно до тошноты и дрожи, внутри всё съеживается и холодеет от осознания, что он умрёт здесь в одиночестве. Точно умрёт. Джебом слышит над собой журавлиный плачь. И в момент, когда думает, что сейчас насмерть разобьётся, его подхватывают у самой поверхности и крепко, лелея, обнимают тёплые журавлиные крылья, не давая коснуться земли, поросшей удушливой травой.