Полынь

— Ты говорил с ним? Джебом переворачивает гримерку вверх дном. Они закончили концерт в Саппоро всего час назад и уже собирались уезжать, как Джебом понял, что не помнит, где наушник. Можно было бы и оставить его, но этот — последний целый: новый придётся заказывать и непонятно, когда он “дойдет”. А пользоваться чужими “ушами” Джебом не любит. — Хён? — Джинён стоит в дверях, скрестив руки на груди. Он увязался за ним следом, сказав что-то про шоколадное молоко для Югёма из автомата, а теперь донимает его. — Я слышал, — Джебом ложится животом на ледяной пол и шипит, заглядывая под диван, — Не говорил. Я его вообще не видел, ты же знаешь. — Ты мог бы позвонить. Сейчас такие технологии, ты даже не представляешь... — Джинён язвит в открытую, и Джебом так удивляется, что даже выползает из-под дивана, чтобы посмотреть на него возмущенно. — Мой звонок ничем ему не поможет, — Джебом поднимается на ноги, — не думаю, что я вообще должен что-то ему говорить. Уже слишком поздно, чтобы приносить соболезнования. Кажется, это будет неудобно. — Неудобно спать на потолке, хён, — Джинён входит внутрь и тоже начинает бегло осматривать углы. — Э? — Понимаешь, — говорит он, глядя на него, как на полного идиота, — одеяло падает. — Джинёна, ты что, злишься? — Джебом разворачивает стул и садится на него, упираясь подбородком в спинку, — Что я, по-твоему, должен сделать? — Для начала прекрати делать вид, что его не существует, ладно? Это уже дело не только вас двоих, это по касательной задело всех нас. Джебом непонимающе приподнимает брови и смотрит на Джинёна снизу вверх, надеясь, что тот продолжит. Но он молчит, и Джебому приходится самому: — Поясни. — Ты что, совсем слепой? — Джинён нетипично повышает голос, и это действительно пугает. — У меня -3,5 на оба глаза, эй! — Джебом не находит что ответить, кроме этой чуши, — Ну, поясни, раз я слепой. Джинён вздыхает и придвигает второй стул, копируя позу Джебома. Теперь они сидят друг против друга, и деться от очередного неприятного разговора некуда. — Это ваша холодная война…нет, твоя дурацкая холодная война... она коснулась нас всех, — он широко описывает руками в воздухе нечто целое, что, вероятно, должно символизировать их группу, — вы бегаете друг за другом или друг от друга, не видя никого в радиусе полумили. Всем невыносимо находиться рядом с вами, Джебом. Гармония нашей группы… Пф, её больше нет. Нет и стабильности. Поверить не могу, что ты этого не замечаешь. Все эти неловкие паузы, закрытые на замок двери, пустые комнаты в общежитии. Ты можешь вспомнить, когда мы последний раз все вместе добровольно куда-то ходили отдохнуть? Мы встречаемся теперь скорее по необходимости, по работе, мы словно терпим друг друга определенный графиком отрезок времени и спешим забиться обратно по норам. — Стой, стой, — Джебом отнимает подбородок от рук, — не вали всё в кучу. Мы просто все выросли, причём тут холодная война. — Выросли все, кроме тебя! Хён, вспомни время, когда у вас с Джексоном всё было… сложно, — Джинён так тактично обозвал то ужасное время после самого дебюта, что Джебом едва сдерживает улыбку, — с вами невозможно было находиться рядом. Вы так искрили, что мы, как и сейчас, расползались каждый в свой угол. Вы же мутузили друг друга при любом удобном случае. Не знаю, как Марк с ума не сошёл, живя с Джексоном в одной комнате. Джебом чувствует, что краснеет. Снова. Ему стыдно перед Джинёном. Перед всеми ними стыдно. — А сейчас вы с Джексоном вернулись в исходную точку, Джебом. Вы оба понимаете, что нужны друг другу, но ты, почему то, решил, что нет. И, знаешь… — Ладно, хватит, я понял, — Джебом поднимает ладони в защитном жесте, — что ты хочешь, чтобы я сделал? Что мне сделать, чтобы нам всем, — тут он делает паузу и поправляет сам себя, — вам, стало легче, проще, комфортнее? — Аргх, хён! — Джинён отчаянно стонет, — Не нужно делать ничего для нас! Эта твоя чертова жертвенность... да никому она не нужна! Делай то, что хочешь. Прекрати ломать себя и дальше. — Я уже сделал, что хотел. — Будь честен хотя бы с собой: всё, что ты действительно хочешь — чтобы он был рядом. Признайся себе, что на самом деле сделал это из страха, что однажды он улетит и больше не вернётся. Оставит нас всех одних. А ты решил сработать на опережение, чтобы потом было не так больно. У Джебома перед глазами сами собой возникают картинки из почти забытого сна: Джексон уходит, повернувшись к нему спиной, расправляет журавлиные крылья и сгорает в ярком зелёном пламени раз за разом, оставляя Джебома одного. — Я повторю тебе еще раз, — Джинён смотрит на него так, словно хочет придушить своими собственными руками за его, Джебома, упрямство и ребячество, — позвони ему, скажи, что мы ждём его тут, обними, когда он приедет. Будь тем лидером, в конце концов, которым ты обещал нам быть! Ты сам хочешь этого, Джебом, я же вижу. Поверь, если ты сделаешь это — мир не рухнет. — Мой — рухнет, — глухо говорит Джебом, укладываясь лбом на руки. — Построишь новый, будет лучше прежнего, — Джинён раздраженно поднимается и идёт к выходу. Уже в дверях он говорит ему: — Твой наушник в кофейном стаканчике Югёма. — Вот засранец, — выдыхает Джебом и резко опрокидывает стул, — и ты засранец, Джинён! Чёртов манипулятор. *** Джексон прилетает через два дня. Сонный, опухший, расстроенный. Всемером они репетируют быстро на сцене, настраивают микрофоны, проговаривают план мероприятия и разбредаются кто куда по залу, ожидая наплыв фанатов. Джебом не знает, чем себя занять и отвлечь: он непонятно нервничает, ужасно потеет в своей черно-жёлтой олимпийке и никак не может разогреть голос. Он скукоживается на оранжевых креслах в зрительном зале и наблюдает со стороны за тем, как ребята убивают время до начала. Джебом уговаривает себя не смотреть на спину в джинсовке, но, естественно, видит только её. Джексон с Джинёном стоят в тени занавеса сцены, тихо переговариваются, а потом Джинён треплет его по плечу и притягивает к себе для крепкого теплого объятия. Джексон сжимает его в ответ и что-то говорит в самое ухо. Сзади на них налетает Югём и сгребает в свои неуклюжие медвежьи объятия. Он верещит что-то про щеночков Ван и Пак, со всего размаха звонко бьёт Джинёна пониже спины и, заливисто хохоча, улепётывает, прыгая со сцены с диким грохотом. Джинён стоически терпит, морщится, и показывает жестом, что сделает с засранцем позже. Джексон смеется над ними, жамкает Джинёна “где болит” и стремительно повторяет маршрут Югёма. “Стабильность”, — думает Джебом и растекается по креслу, немного расслабившись. Всё проходит как обычно: Джебом полностью отдаётся мероприятию и почти перестаёт коситься на Джексона, сидящего с краю. Тот жаловался на слабость перед началом и просил иметь возможность быстро выйти из зала, но, к счастью, так и не пользуется ею. Ближе к концу они играют в дурацкие игры, придуманные фанатами. Они вытягивают листок за листом, пока не попадается задание “Говорить неформально 10 минут”. Джебом едва терпит издевательства разошедшегося не на шутку Бэм Бэма, смеется над Югёмом, доводящим Джинёна до белого каления, и слышит хриплое левее себя: — Эй, Бома! Обними кого-нибудь! Джебому как-то резко становится невесело. Со стороны, наверное, выглядит так, словно с него стекает улыбка. Он ловит взгляд Джексона, пытаясь прочитать его, но тот отворачивается в сторону зала и добавляет солнечно и слишком наигранно: — Выбери фанатку из зала. Джебом натянуто улыбается, спускается со сцены, быстро обнимает первую попавшуюся девочку и бежит обратно. Он думает, что на этом его страдания окончены, но рядом с Джексоном встает Джинён. И вид у него лукавый до жути. Он смотрит на Джебома по-лисьи, забирает микрофон и хитро тянет: — Бома, а станцуй “Я звезда сегодняшнего вечера”. Все верещат, Джебом старается сделать вид, что не понимает о чем он, но, всё же, уныло и без энтузиазма исполняет пару строчек всем надоевшего хита. Джинён, удовлетворенно щурясь, хихикает себе в ладонь, откидывается привычно Джексону на плечо и, видимо,чувствует себя вполне отомщенным. Они заканчивают мероприятие выступлением, несинхронно устало кланяются и, наконец, уходят за сцену. Джексон выглядит плохо, отмечает Джебом, идя чуть позади. Тяжело дышит и слишком сильно потеет. Ребята обгоняют их то с одной стороны, то с другой, ободряюще похлопывают Джексона по спине, треплют по волосам и говорят, что он хорошо справляется. Его лицо моментально расплывается в счастливой искренней улыбке, и Джексон тоже ускоряется, чтобы скорее добраться до комнаты ожидания. Джебома цепляет кто-то из персонала, он отвлекается, возвращается в зал, чтобы помочь найти потерявшийся микрофон, долго возится с дурацкими бумажками и, когда уже думает, что никогда оттуда не уйдёт, идёт переодеваться. Уверенный, что все уже должны были разойтись по машинам, он толкает дверь отведенной им комнаты, ожидая там никого не встретить. На диване, оставшись в одной майке, сидит расслабленный Джексон. Он тянет какую-то мутную и, видимо, очень органическую дрянь из своего стакана, а пальцами прижимает ватку чуть ниже плеча. Наверное, нуне опять пришлось колоть ему витаминный коктейль. Джебом медлит, сбитый с толку, и нерешительно входит. — Как чувствуешь себя? Выглядишь уже лучше, — стаскивает с себя олимпийку и бросает её поверх джинсовки Джексона на стул. Джексон молча салютует ему бокалом и не отводит взгляда. Джебом непроизвольно передёргивает плечами, и быстро переодевается, небрежно сворачивая одежду. Он знает, что должен сказать что-то приободряющее, соответствующее ситуации, но не может найти подходящих слов. Ему внезапно отказывает весь его словарный запас и всё, что он может — нечленораздельно мычать. Джексон с хлюпаньем допивает своё непонятное что-то и встаёт, чтобы выкинуть стаканчик. Он медленно и аккуратно переодевается, растирает лицо ладонями, словно пытается проснуться, и закидывает в сумку постоянно пищащий телефон. Джебом думает, что если сейчас ничего Джексону не скажет, то момент будет упущен навсегда. И сам себя изведёт за то, что промолчал. Пока он старательно выстраивает слова в предложения в своей голове, Джексон медленно приближается к нему, будто отпечатывая в сознании Джебома каждый шаг. — Эй, Бома, — Джебом возмущенно вскидывается и упирается в отчаявшееся выражение на лице Джексона, — обними кого-нибудь. Джебом тонет в чужой грусти, захлебывается в тоске и жажде Джексона. Он стоит перед ним на расстоянии вытянутой руки, совсем рядом, его хочется коснуться, очень хочется. Джебом всё еще чудовищно бесполезный, отвратительно бессильный изменить хоть что-то, исправить. Но осознает, что если сейчас не поддастся из-за своей упертости и веры в принципы, то просто разрушит остатки их больной дружбы. Их отношения станут токсичными, они просто отравят всё живое вокруг и внутри. Смотрит в глаза Джексона и не может заставить себя сдвинуться, не может сделать тот нужный шаг навстречу, не может протянуть ему руку. Взгляд Джексона мечется по его лицу и, наверное, видит больше, чем Джебом хотел бы ему показать. Джексон шагает к нему сам. Легко, без колебаний, без сожалений. Так, как живёт. Он не обнимает его, он просто укладывается ему на плечо влажным лбом и горячо дышит в сгиб шеи. Джексон дает ему право выбора, он не держит его. Просто тоже хочет, чтобы Джебом делал то, что желает. Джебом зажмуривается и поднимает свои невыносимо тяжелые руки. Кладёт левую Джексону на затылок и мягко его сжимает, пропуская стриженные пряди сквозь пальцы. Правой обнимает его за плечи и притягивает ближе, сокращая расстояние до минимума. Он чувствует чужое напуганное возможным отказом сердце, и как Джексон судорожно вздыхает, когда Джебом знакомо и привычно разминает его шею. — Ну как ты? — глухо произносит Джебом, — Джексон, мне так жаль. Джексон пожимает неопределенно плечами, всё еще уткнувшись Джебому в шею. А потом резко сжимает его в тисках объятий, будто боится, что Джебом исчезнет, отнимает голову от плеча и проводит ему ледяным кончиком носа чуть ниже уха. Джебом вздрагивает от вала ощущений, нахлынувших на него. По рукам бегут мурашки, а кончики пальцев сразу немеют. Он терпит, всё еще зажмурившись, вдыхает глубоко через нос и пытается отвлечься и отвлечь: — Как мама? Он пробует отодвинуться, но Джексон сжимает его майку на спине и силой впечатывает в себя: — Сейчас нормально. Уже лучше. Было… было так тяжело. Из-за всего. Джебом догадывается, что тот говорит не только о Софии и о том, что случилось в его семье. Джебом чувствует себя ужасно. Джебом ненавидит себя за то, что стал причастным к его боли. Стал источником её. Он упирается лбом Джексону в плечо и спускает руки по его спине, ободряюще поглаживая. — Джебома, — вполголоса зовёт его Джексон. Джебом пытается улыбнуться и поднимает голову: — Десять минут давно закончились, эй. И тут же жалеет, что поднял взгляд. Потому что Джексон больше не выглядит расстроенным и осунувшимся. Джексон полон голода. Джексон полон жажды. Джексон знает, что ему нужно. Он знает: сейчас Джебом не сможет ему отказать, уйти, не сможет бросить и отвернуться, когда уже поддался. Первое касание губ Джексона выходит смазанным. Но даже так Джебом шалеет от его сладости. Внутри него всё вопит, что это неправильно, Джебома рвут пополам мысли о том, как он хочет, чтобы это прекратилось, и как ему нужно, чтобы это не заканчивалось. Джексон не торопится — он уверен, что успеет получить, что хочет. Джебом чувствует, как чужие руки задирают ему футболку, пытаясь добраться до голой кожи. Поясницы касаются ледяные ладони, обжигая и заставляя его вздрогнуть. Джебома ведёт. Он сам влажно хватает Джексона за нижнюю губу и чувствует чужую победную улыбку. Джексон требовательно кусает его, и касается языком губ. Он очень хочет, понимает Джебом. Хочёт всё прямо сейчас. И Джебом уступает, раскрываясь ему. Джексон, кажется, вкладывает в этот поцелуй всю свою злость на него, всю свою тоску и испытанную боль. Джебому становится горько. Он узнает ненавистный вкус полыни между ними и жмурится до зеленых кругов перед глазами. Ему кажется, что этот их поцелуй имеет вкус абсента, которым он едва не отравился в Лос Анджелесе. Сначала невыносимая сладость обманывает сознание, пьянит и дурманит голову, а потом обжигает и оборачивается нестерпимой горечью, разъедающей изнутри. Интересно, Джексон тоже чувствует этот вкус? Видимо, завтра Джебома ждёт тяжелое похмелье. Он паникует, задыхается и разрывает поцелуй. Джексон замирает напротив него. Они всё еще так близко, что касаются друг друга губами и кончиком носа, когда Джексон немного наклоняет голову, чтобы опять легко дотронуться до него. Внутри своей головы Джебом слышит, как с оглушающим грохотом его мир раскалывается на несколько неравных частей. — Джексон… — Джебом снова пытается уйти от прикосновения, но тот чувствительно кусает его куда-то под челюстью, а потом беспорядочно целует в подбородок, скулу и снова в губы, заставляя замолкнуть. Джебом пытается отвернуться, но Джексон отнимает руки от его спины и вцепляется ему в голову, не давая двигаться. Он шепчет в губы, пристально смотря в глаза: — Просто заткнись, ладно? Я не дам тебе врать. — Не надо, пусти, — Джебом кладёт свои руки поверх его ладоней и аккуратно отнимает от себя. Он пятится спиной к двери, жуёт губы, чувствуя на них вкус Джексона. Джебому полынно до слезящихся глаз. Он, кажется, вообще не соображает, потому что бросает все свои вещи внутри, а на улицу вылетает в одной майке. Его моментально обдувает холодный ноябрьский ветер, но Джебом не чувствует его. Он несётся вперед, туда, где по логике, должна быть их машина, слепо смотрит по сторонам, пока не натыкается взглядом на Джинёна, идущего к нему навстречу. Он окидывает его взглядом, задерживаясь на майке и горящих губах. Джебом не хочет думать о том, как красноречиво выглядит. Он слышит словно сквозь вату, как Джинён отвечает кому-то по телефону, что нашёл его. Позже, когда кладет трубку, он говорит уже Джебому: — Джексон отдал твои вещи менеджеру, поехали. Только тебя и ждём. Он хочет сказать что-то еще, возможно, что-то едкое и правильное, потому что Джинён-то точно догадался что произошло, а может Джексон успел ему всё сказать по телефону. Но отчего-то передумывает и просто уходит в сторону машины. Там мается от ожидания Югём и, когда видит их, начинает шумно ныть: — Хён, вечно ты так! Ну почему ты всегда опаздываешь, все уже уехали. — Простите, — говорит Джебом и залезает на переднее сидение, — я просто заблудился. — На дороге жизни, — бурчит Джинён, садясь следом за Югёмом, и недовольно хлопает дверью. *** Джебом не спит две ночи. Он чувствует себя насмерть переломанным и больным. Места, где его касался Джексон, горят огнем, и он трёт себя мочалкой в ванной до красных полос, пытаясь смыть чужие прикосновения. Но голову изнутри так не выскребешь. Раз за разом он прокручивает “Я не дам тебе врать” и “Сделай хоть раз то, что действительно хочешь”. Он включает Соулчайлда, пытаясь заглушить кучу мыслей в своей голове, но легче не становится. Соулчайлд отчаянно просит научить его любить. На вторую ночь он снова звонит маме. Джебом гладит Нору и слушает, как на том конце провода сетуют, что он так и не приехал. Джебом расстраивается и пристыженно сопит в трубку, ощущая себя самым отвратительным сыном на свете. Ему рассказывают о том, как дома дела, а он не может толком вникнуть в суть диалога и просто вставляет где надо ничего не значащие “Ммм” и “О”. Джебом просто рад слышать успокаивающий размеренный голос, и на миг ему кажется, что он сможет уснуть под его звучание. — Джебом, милый, — говорит ему мама внезапно, — у тебя что-то случилось? Джебом переворачивается на другой бок и долго молчит, прежде чем ответить ей: — Я сделал то, что должен был, но… — Но это не то, что тебе хотелось бы на самом деле, я поняла. Джебом трагично вздыхает в трубку и снова молчит. — Я думала, ты перерос это. А ты всё еще мой маленький Джебоми, который старается быть взрослым, принимающим только правильные решения. — Ну, мам, — Джебом утыкается носом в подушку, — я взрослый. — Взрослые умеют признавать свои ошибки, Джебом. — Я тоже умею! — Не умеешь, ты врешь всем и себе самому до последнего, что прав, — её голос звучит непреклонно, — Помнишь Джека? — Ну, мам… Джек — отвратительная огромная псина, которую Джебом выбрал в приюте на свой седьмой день рождения. Он отчаянно хотел котенка, но мальчишки по соседству как-то сказали, что котята — это для девчонок. И Джебом, стиснув зубы и едва сдерживая слёзы, забрал в тот день с собой домой самую большую и страшную собаку во всем приюте. Потому что он — настоящий мужик, а не какая-то сопливая девчонка. Он ненавидел пса все пять лет, что тот у них прожил. Джебом ответственно ухаживал за ним, гулял столько, сколько писали в книгах по уходу и сам водил его на приём к ветеринару. Но полюбить этого монстра так и не смог. Родители, видя, что он едва терпит собаку, раз за разом предлагали вернуть Джека, но Джебом упрямо отказывался. Потому что он всё сделал правильно. Но, когда пёс оборвал поводок и сбежал вверх по горной тропинке, Джебом испытал болезненное чувство удовлетворения и долгожданной свободы. И уже спустя неделю после того, как Джебом с разыгранным скорбным видом вернулся без “лучшего друга человека”, на его подушке мурлыкал пушистый комок. — Я просто надеюсь, что в этот раз тебе понадобится меньше времени на то, чтобы признать, что ты ошибся. И никто от этого не пострадает. Делать то, что должен — заслуживает уважения, сынок. Но не имеет никакого смысла, если это в итоге заставляет чувствовать тебя глубоко несчастным. *** Джебома вырубает прямо в машине по дороге на запись последнего в этом году мероприятия. Ехать совсем недолго, и он борется с собой до последнего, намертво вцепившись в горячий стакан кофе. Но в конце концов все равно засыпает, сложив голову на плечо Марка. Снова вокруг полынь. Джебом стоит посреди зеленого поля, и со всех сторон его обдувает ветер. Он слышит пугающий хруст за спиной, оглушающий грохот, и, когда оборачивается, видит огромные трещины, сбегающие с высоких темных гор вниз и ползущие к его ногам. Там, где трещины встречаются, происходит обвал и целые куски тысячелетних пород срываются вниз и пропадают в изумрудной глади океана. И Джебом бежит, путаясь босыми ногами в высоких стеблях удушающей травы. Бежит вперед до тех пор, пока не видит обрыв. Он останавливается у края и тяжело дышит, понимая, что бежать больше некуда. Над ним чистое сияющее бирюзой небо с ярким диском застывшего солнца у горизонта, а снизу — волны, глыбу за глыбой поглощающие горы, которые должны были стоять вечно. Солнце слепит его, но Джебом всё равно узнает широкий размах журавлиных крыльев в небе. Обвалы происходят всё ближе, и очередное обрушение лишает дома стаи ласточек. Они кружат вокруг него с тревожными криками, будто зовут с собой. Джебому очень хотелось бы расправить крылья и взлететь, но единственный полет, который его ожидает — падение в зеленую бездну вместе с обломками умирающего мира. Он лихорадочно прикидывает, какие у него шансы. Страх тисками сжимает его грудь, а сердце бешено колотится. Он либо прыгнет вниз прямо сейчас и попробует куда-нибудь доплыть, отдавшись течению, либо всё равно рухнет в воду, вместе с обрывом. И тогда его убьет падающими сверху камнями. Он умрет в любом случае, ясно понимает Джебом. Поэтому разбегается и, широко раскинув руки как крылья, срывается вниз, надеясь насладиться последним в своей жизни полётом. Как бывает во сне, он падает бесконечно долго. Джебом хочет попрощаться с небом и солнцем, разворачивается в воздухе, продолжая падение спиной. Джебом крепко зажмуривает глаза из-за яркого солнца и, когда уже чувствует брызги волн под собой, снова слышит журавлиный плач сверху. А потом кто-то крепко и горячо сжимает его ладонь — и вот он уже не падает, а рывками набирает высоту. Джебом открывает глаза, вздрогнув всем телом. Стакан падает под ноги, залив салон остатками кофе. Марк ойкает и поднимает ноги, но ему все равно заливает кроссовки. — Джебома, аккуратнее! — Вот чёрт, — ругается Джебом, а потом говорит, обращаясь к их водителю, — хён, прости, я уделал коврики кофе и испортил обивку. Я заплачу за чистку… Тот пыхтит и кидает ему пачку салфеток из бардачка, и остаток дороги Джебом виновато вытирает пол машины. *** На сцене в голос отсчитывают время до наступления нового года. И, когда сверху их засыпает разноцветными конфетти, Джебом жестом призывает ребят собраться в круг, и они крепко обнимаются, склонив головы друг к другу. Он стоит, закинув руки на плечи Джексона и Джинёна, и, пытаясь переорать музыку из колонок, говорит: — Давайте в следующем году станем еще лучше, еще сильнее! Будем заботиться друг о друге, о своем здоровье, — он сжимает плечо Джексона, — и будем честными друг с другом. И с собой. Мы расправим крылья и взлетим еще выше. Все вместе — всемером. Они закрывают глаза, и каждый загадывает своё желание. Если повезет — одно на всех. Джебом думает, что сейчас они поедут домой отдыхать, и этот бесконечный день закончится, но менеджер притаскивает им камеру. Они кое-как усаживаются на диванчиках и начинают бестолковый первый эфир 2018 года. Все ужасно уставшие, и атмосфера на самом деле не очень. Марк пытается спасти ситуацию и как-то вне основной темы трансляции вопит: — Ребята, Джебом сказал, что любит вас! Джексон косит на него с края дивана, и Джебому неудобно от этого взгляда, и сам не знает зачем упрямится: — Я не говорил. Марк выглядит растерянным, но всё еще пытается спасти положение: — Давайте будем честными, — тут Ёнджэ рядом с ним дубовато и натужно смеётся, — Джинёна, разве он не говорил? Джинён занят Югёмом и его руками. Он что-то говорит ему в самое ухо, и вместе они совсем ничего не слышат вокруг. — Я не говорил, — снова говорит Джебом оглядываясь на этих двоих, и опять ловит на себе взгляд Джексона, — какой у нас девиз? “Не врите!” Марк, почему ты утверждаешь, что я это сказал? — Джебом-хён не тот тип парней, — Джексон отворачивается от него и смотрит в камеру. В воздухе виснет невысказанное саркастическое “Кто врёт”. Ёнджэ едва терпит весь этот хаос и просто утыкается в свои колени, тихонько в них воя. А Джебом в упор смотрит на Джексона, выдерживая его тяжелый взгляд. — Это не ложь, — надрывается Марк, — я знаю, что у тебя на душе! — Ты знаешь, о чем я думаю? — звучит это не слишком дружелюбно, но Джебома уже понесло. Ёнджэ поднимает голову с колен и произносит, будто извиняясь за них всех: — Мы сильно начали новый год, GOT7 выглядят такими счастливыми, правда? Эти слова возвращают Джебома к реальности, он смотрит на менеджера, который размахивает перед ними листом с планом трансляции. Джебом с ногами вползает на подлокотник и замолкает, позволяя Джексону пригласить всех, наконец, на фанмитинг в феврале. Как только огонёк камеры гаснет, все со стоном дружно растекаются по дивану. Ужасно хочется лечь поспать. Но домой они смогут попасть только к утру. Персонал собирает оборудование, ребята расходятся по углам, пытаясь найти место где прикорнуть. Джебом выворачивается из неудобного пиджака, отдаёт его нуне, и собирается купить себе чего-нибудь перекусить в автоматах. Он ищет глазами Джексона, но тот уже куда-то смылся, бросив свой орущий телефон на кресле. Джебом проходит мимо и цепляет взглядом фотографию Софии. Он топчется в сомнении, а потом хватает телефон и идёт туда, куда ему указывает Марк, в ответ на вопрос “Где Джексон”. Джексон находится совсем недалеко за углом: стоит напротив того самого автомата в пустом коридоре и, видимо, прикидывает, что из этого всего достаточно органично. Он слеповато щурится, пытаясь разобрать мелкие надписи на цветных упаковках снэков. Джебом съедает губы до мяса, и снова не может заставить себя двинуться с места. “Давайте будем честными друг с другом и с собой в новом году” — говорит им всем Джебом на сцене. Год начался сорок минут назад. У Джебома не осталось возможности продолжать врать себе, нет никаких оправданий: сегодня понедельник, первое число — самое время начать новую правильную жизнь. Чужой телефон в его руке снова начинает звонить, и Джебом, перехватив его крепче, решительно идёт к Джексону. Обнимает одной рукой со спины, а второй быстро отвечает на вызов, прикладывая трубку к чужому уху. Джексон пугается, оттаптывает Джебому ноги и неприлично ругается прямо маме в телефон. Джебом из их разговора мало что понимает, улавливая только несколько знакомых фраз. Он укладывается подбородком на чужое плечо и смотрит на оживленное лицо Джексона в отражении стекла автомата. Они сталкиваются взглядами, и Джебом, сразу как-то смутившись, практически не глядя тыкает свободной от телефона рукой в кнопки, выбирая всё подряд. Он поворачивает голову в сторону уха Джексона и говорит вполголоса: — Передай “Привет” Софии, ладно? Держи сам телефон. Джексон кладёт свою ладонь поверх его и удерживает на месте, вместо того, чтобы забрать трубку. Джебом смотрит на него вопросительно всё также через отражение и видит, как тот отрицательно качает головой. Наверное, боится, что он, Джебом, уйдет. Автомат пищит, выплевывая закуски. Джебом кивает Джексону на автомат и тот, спохватившись, всё-таки всё забирает, распихивая шоколадки и пару бутербродов по карманам. Джексон прощается с мамой, и, всё ещё держа руку Джебома, разворачивается к нему лицом. — Мама сказала обнять тебя от неё, — он смотрит вопросительно, — но, если ты не хочешь… — Хочу, — быстро говорит Джебом, пока не передумал, и первый вцепляется в Джексона, пряча лицо у него на плече, и глухо добавляет, — Очень. Он чувствует, как Джексон кладёт ему ладонь сверху на затылок и снова как тогда, в мае в едва освещенной прихожей их общаги, аккуратно и тепло целует в висок, приподнявшись немного. Джебом, наконец, чувствует себя защищённым и, наверное, целым. Он открывает глаза и упирается прямо в восторженный взгляд Югёма в двух шагах от них. Его рот надежно запечатан ладонью Джинёна, который довольно щурится из-за чужого плеча. Югём отдирает его от себя и победно орёт на весь коридор: — Я выиграл, выиграл! Я говорил, а ты мне не верил! — он скачет вокруг Джинёна, который закрывает лицо рукой, непонятно что пытаясь скрыть: разочарование проигравшего или торжество настоящего победителя. Югём продолжает верещать и прыгать, опираясь на его плечи: — Теперь ты не отмажешься, понял? — он бьёт Джинёна по заднице, неуловимо задерживая ладонь поверх, а потом, светясь от довольства и чувства справедливости, подходит к Джексону широким шагом, вытаскивает у него из кармана пару шоколадок и с улюлюканьем уносится дальше по коридору, хрустя обёрткой. Джинён провожает его задумчиво, и Джебом замечает в его хитром взгляде искры веселья и удовлетворения. Кажется, кто-то тоже получил желанный подарок на Новый год. Точно манипулятор. Джебом понимает, что Джексон всё еще стоит, крепко сжимая его руку. Он поднимает взгляд на его лицо и видит, как тот настороженно смотрит на него, наверное, ждет реакции. Джебом прочищает горло, шумно кашляя, и говорит первое, что приходит ему в голову: — Джексон, давай сходим куда-нибудь вечером. Выпьем. Отпразднуем новое начало... — он запинается и расставляет слова как положено, — начало Нового года. Джинён, которому внезапно и очень не вовремя отказывает его хваленое чувство такта, вырастает рядом с ними, закидывает руки им на плечи и говорит, глядя на Джебома: — Поесть рамёна вместе вы еще успеете, — у Джебома резко вспыхивают уши и щеки, а Джексон, успевший открыть и откусить какой-то крекер, давится и начинает судорожно кашлять, — а вот отплатить всем нам за причиненный моральный ущерб можешь не успеть: у нас все вечера скоро будут забиты. Джебом смотрит на него круглыми глазами и бьёт Джексона по спине, пока тот воюет с крошками в горле. Джинён вытаскивает из заднего кармана брюк Джексона какой-то батончик и продолжает, улыбаясь : — Ты платишь, хён, — он аппетитно, как для рекламы, откусывает кусочек, аккуратно жует и припечатывает в конце, — мы тебя без гроша оставим, будь уверен.