Полынь

Они с Джинёном участвуют в своих одних из последних мероприятиях в качестве дуэта, все вместе — всемером — они проводят фанмитинг, а потом Ёнджэ уезжает снова к брату и пропадает, Джексон еле живой улетает ночью на частном самолёте, а Бэм Бэм всю ночь хаотично распихивает свои вещи по картонным коробкам, словно пытается увезти с собой в новую квартиру всю общагу целиком. Джебому одиноко, он слушает тихонько Papillon Джексона и улыбается в потолок. Мальчик вырос. Даже ругается совсем как большой. Интересно, что думает об этом его отец? Джебом лежит немного в темноте без сна и, отчаявшись заснуть без лекарства, набирает номер матери, не глядя на часы, и вместо привычного “Джебоми, сынок, как ты” получает нагоняй от отца за поздний звонок. Судя по “Ай-ай-ай” на том конце провода, следом достаётся уже отцу, и, наконец, в трубке раздаётся голос мамы. Джебом обещает ей приехать на пару дней на неделе, рассказывает о своей поездке в Америку и о подарках, которые привёз им с папой. Он представляет, чем вкусным его накормят дома, грезит о домашнем йогурте и мамином кимчи, и всё-таки засыпает, чтобы проснуться через пару часов от настойчивой трели телефона. Он несётся сонный и небритый в агентство, натянув по самые глаза панаму. Не лучший вид для встречи с руководством, но он боится опоздать. Джебом сидит в их головном офисе и нервно перебирает расписание. Он только что получил две новости. Как водится — одна из них хорошая, а другая, ради гармонии вселенной, не очень. Его песню выбрали как заглавку альбома. Вообще, почти все песни, над которыми они так трудились, будут выпущены. Страх вперемешку с радостным трепетом течёт по его венам, в горле сохнет, и он не знает как правильно реагировать сейчас, потому что он весь — комок противоречивых эмоций. Он боится брать такую ответственность, но, в то же время, его распирает от гордости за себя и ребят: они всё создали сами, и это оценили! Мы все так выросли, думает Джебом и почти шмыгает носом. А потом переводит взгляд на дату вверху страницы, и его будто окатывает ледяной водой. Они в жизни не успеют, понимает Джебом. Они планировали возвращение на три недели позже! Все вместе с руководством обсуждали это сотни раз и двигали туда-сюда график, стараясь дать им достаточное количество рабочих часов на подготовку, дать им всем время на отдых. Но теперь Пак Джинён решил, что нет смысла держать новичков в тренировочных залах дольше, пора выпускать новое поколение. Джебом просто в ужасе. Он думает о графике Джексона и пытается выпросить отсрочку. Раскладывает им всё и так, и эдак, но всё, что удаётся — выбить съёмки клипа в Гонконге. Джексон просто физически не сможет разорваться, понимают боссы в серых дорогих костюмах и уступают. Если Джексон не может приехать к нам, мы все поедем к нему. Джебом быстро фоткает документы, отправляя их в групповой чат. Все в восторге. Настолько в восторге, что Джебом случайно заучивает пару непечатных выражений на тайском. Альбом, который должен показать их единство, на деле убивает их всех поодиночке. Они пишут его кусками буквально за неделю, а Джебом просто селится в студии звукозаписи, потому что не видит смысла ездить туда-обратно. Последним записывается Джексон. Он приезжает ночью и, пристально глядя на Джебома сквозь смотровое окно, за пару часов заканчивает работу. Джексон эмоционально рассказывает всем вокруг, что у него на носу баскетбольный матч, и он тренируется по несколько часов в день, пытаясь научиться делать красивый данк или хотя бы забивать трехочковые. Он скачет по студии возбужденным кенгуру во время перерыва, показывая чему научился, и как это круто. Хён смеется над ним, дразнит на тему “Ростом не вышел” и говорит не забыть протереть подошву кроссовок перед выходом на поле. Глядя на удивленно поднятые брови Джексона, тут же поясняет — так все баскетболисты делают. На удачу. Джексон такой тактильный, такой лучистый, такой светлый. Неприлично активный для трех утра. Он трогает всё и всех вокруг, а Джебом боится попасть на линию огня и забивается в угол, надеясь, что его не заметят. Они все вместе слушают записанный материал, Джексон пишет несколько импровизаций и, дико зевая, собирается на самолёт. Хёны хлопают ему, хвалят и желают хорошо поработать в Китае. Джексон уже стоит в дверях, но потом резко, будто решившись, разворачивается и быстро, в два широких шага, подходит к дивану, где пытается мимикрировать Джебом. Он склоняется над ним, опираясь рукой на подлокотник, и они становятся неприлично близко друг к другу. Джебом внутренне подбирается весь и напрягается, задерживая дыхание. Джексон перед ним наоборот глубоко размеренно дышит, будто пытается втянуть весь воздух вокруг него, пытается надышаться впрок. — Отличная песня, хён, — глубоко и низко произносит он. И не уходит, будто что-то хочет сказать кроме этого. Джебом смотрит на него, разглядывает синеву под чужими глазами и всё не дышит: — Спасибо. Пауза затягивается и, кажется, это всё становится еще более неловким. — Что-то еще? — Джебом ёрзает на диване и уже собирается отползти на другой конец, как Джексон с чувством, словно для записи, поёт ему строчку из своей партии: — I don’t need anything but you, understand? Он смотрит, кажется, прямо внутрь Джебома, прожигая насквозь, тычет пальцем куда-то в плечо, а потом меняет решительно-серьезный взгляд на озорной и заливается своим дурацким ненормально высоким смехом. Он радуется как ребенок и, изображая птичку-переростка порхает всё-таки к выходу. Хёны ржут над ними и тоже быстро собираются по домам. Джебом выдыхает и растекается по дивану, как только за ними закрывается дверь. Он лежит немного, всё чувствуя тычок Джексона в плечо и его дыхание на коже. Джебом не хочет это чувствовать, не хочет это помнить, не хочет этого хотеть. Силой отлепляет себя от дивана и идёт работать, хватая ноутбук со стула. *** Утром помятый и сонный Джинён притаскивает большой стакан капучино из ближайшего Старбакса и слушает запись. Он называет Джебома садистом, потому что кроме него, Джебома, никто не может свободно петь так высоко. “Хоть песня действительно классная, хён, но ты всё равно садист и эгоист. И совсем о нас не думаешь” — говорит Джинён и убавляет звук на колонках. Джебом уныло тянет кофе и вспоминает количество дублей ругающегося Ёнджэ во время записи: петь вживую действительно будет очень сложно. Джебому кажется, что всё звучит неплохо, но не идеально. Ему мало времени и мало практики. Хочется довести всё до совершенства, но дни утекают сквозь пальцы как песок. Он начинает распихивать свои вещи по карманам, задевает недопитый кофе и заливает столешницу и светлые брюки Джинёна. Джебом трёт устало глаза и думает, что его сейчас убьют на месте, но Джинён спокойно вытирает стол салфетками и промакивает пятно: — Ты спал сегодня? — Прости, — тихо бубнит Джебом и кидает пустой стакан в корзину около двери, — Много работы. Конечно, промахивается. — Ты должен поспать, — Джинён протягивает Джебому телефон, — Ты не сделаешь никому лучше, если упадешь тут замертво. Давай, поехали домой, — он тянет его за измятый рукав, — Даже Джексон сладко спит уже, я уверен. — Джексон не спит. Он, наверное, учится делать данк. Или бросает трёхочковые... Джебом наклоняется и долго возится со шнурками, пряча глаза: — Нам нужно с хореографом записать танец с нескольких ракурсов и отправить Джексону, чтобы учил без нас, и сделать это нужно… — Как только ты отдохнёшь. Мы все соберёмся и всё запишем. Нет смысла делать запись без всех. Он же так ничего толком не выучит, — Джинён с силой тянет его за руку, — Давай, поехали, не упрямься. Иначе я позвоню Джексону и… — Сделаешь его самым счастливым человеком на планете, — говорит Джебом, поднявшись. Он правда вымотан и едва двигается. Лучше поспать дома, а потом сделать всё быстро и за один раз. Джинён смеётся, прикрывшись ладонью. Глаза его лучатся радостью от удачной проделки. Как мальчишка, подложивший кнопку на стул лучшему другу. — Будет знать в следующий раз, как молча уезжать, — он заботливо заматывает Джебома в толстовку, задерживая руки на его плечах, — он нам еще должен вечеринку по случаю новоселья. Джебом зевает и позволяет себя кутать. Джинён говорит, что на улице ветрено, прохладно и крайне мерзотно. Первые дни осени принесли неожиданно холодный ветер и кучу разочарований. “Совсем всё неправильно в этом году” —, думает Джебом и выключает настольную лампу. А потом становится только хуже. Дни несутся очень быстро один за другим, смазываясь в одно серое пятно. Джебом не успевает следить за тем что происходит. Он отдается течению времени полностью и, кажется, спит на ходу. Потому что его уставшая голова фиксирует только отдельные кадры: жаркие мокрые ночные съемки в Гонконге, фотосессии, мероприятия в Таиланде, последние их с Джинёном фанмитинги, череда дней рождений, о которых он позорно забывает. Они тренируются по ночам вшестером в Сеуле, пока Джексон покоряет новые страны, чарты и сердца фанатов. Джебом сопротивляется информационному потоку, но невозможно игнорировать Югёма, зачитывающего вслух статьи. Джебом, сам того не желая, знает все последние новости Джексона, все строчки его новых песен, все новые вершины, на которые он вскарабкивается вопреки. Перед самым шоукейсом Джексон прилетает в Корею, и они проводят двадцать тяжелых часов в зале. Джексон, небритый и со смешным пучком на голове, смотрит на него в зеркало на стене и раз за разом получает замечание от хореографа. Потому что смотреть он должен в стену, в пол, в сторону окна. Никак не в зеркало. Джебом чувствует каждой клеткой тела этот взгляд. Он вскрывает его, разбирает на сувениры и забирает на память. Джебом глупо ошибается в очередной раз и, не выдержав напряжения, прямо посреди очередного прогона подходит к Джексону и с силой разворачивает его лицо в сторону. Тот дергается от прикосновения, будто только проснулся, и смотрит на него удивленно. Джебом, сам не знает зачем, треплет его за кончик носа и кладёт ладонь ему на шею — как обычно. — Джебом... — Джексон хрипит и тяжело дышит, спохватывается и добавляет глухо, — хён? — Смотри не в зеркало, а в сторону, ладно? — Джебом убирает руку и удивленно смотрит на неё, будто она могла сделать это сама. Ему ужасно, все смотрят на них — даже не нужно проверять. И так понятно по внезапной тишине. Джебом злится сам на себя за этот непонятный порыв, а руку жжёт от желания дотронуться еще раз. Его даже, кажется, встряхивает пару раз. Как наркоман в завязке, честное слово. Он засовывает ладони в карманы и подходит плотнее к Джексону. Намеренно грубо и холодно в полголоса бросает: — Дыру протрёшь во мне, — а потом говорит громче уже всем, — давайте передохнём немного, а то Джексон едва соображает. Джексон закусывает губу. От обиды или гнева, Джебом не понимает. Он вообще ничего уже не понимает. Он не может сладить с собой, руки всё еще трясутся, и Джебом идёт до туалета. Там долго стоит над раковиной и просто смотрит на то, как вода льётся по кругу. Также в его голове бесконечно крутятся мысли. Он пытается поймать их, разобраться в себе, в своих эмоциях, но всё утекает куда-то в бездну, оставляя после себя только горечь полыни на языке. Дико хочется уехать от всего этого: от бессонных ночей, от тяжелых взглядов, от невыносимых мыслей и несказанных слов. Поэтому, когда Джебом получает осторожное предложение съездить на острова, то соглашается, даже не дочитав куда полетит и в какие даты. Ему очень надо, просто жизненно необходимо. Выпав из реальности на неделю, он точно сможет прийти в себя и разобраться. Остыть немного. Его пытаются отговорить, просят поберечься, но он смело ставит размашистую подпись на стопке мелко исписанных белых листов. И начинает считать дни до вылета. Он избегает Джексона как может. Они все вместе по 15 часов в сутки, но Джебому кажется, что справляется: они ездят в разных машинах, он отсаживается от него на интервью, пропускает его вперед в дверях, лишь бы не касаться, и не ходит вместе со всеми на обед в кафетерий после предзаписи. Джексон, по-видимому, принимает правила игры. Меняется местами с Марком в машине и героически едет рядом с Ёнджэ, не смотрит Джебому в спину и старается не попадаться лишний раз на глаза. Он тише обычного, и это должно бы настораживать, но Джебом каждое утро зачеркивает в календаре один квадрат, пишет списки того, что взять с собой в джунгли и старается ни о чем не думать. В день, когда начинают выходить статьи о его скором отъезде, у них с Джексоном запланирована совместная трансляция, которой Джебом боится как огня. Он опасается, что Джексон будет Джексоном: тактильным, активным, очень приставучим. Но тот выбирает другую тактику. Джексон сидит позади, вцепившись в свои ноги, словно тоже старается унять себя. Они несут полнейшую чушь, и Джебом думает, что всё под контролем и перестает следить за диалогом, пытаясь читать комментарии, но Джексон выводит его из равновесия двумя предложениями. Конечно, не специально. Конечно, это всё проблемы Джебома и его дурной головы. Конечно, он не имел в виду ничего такого. — Что касается нас…— говорит Джексон невпопад, заматывая запястье в тейп, — могу я сказать? У Джебома сердце пропускает удар. Он мозгом понимает, что Джексон не имел в виду “нас” в том смысле, от которого у него вспотели ладони, но всё равно по-дурацки паникует. Джебом, если быть честным, вообще не слышал о чем тот рассказывал за спиной. Пока он иррационально поддается панике, Джексон уже дальше скачет по темам, метаясь от негодования по поводу эконом-класса в самолете к туалетным сложностям. Джебом кое-как высиживает спокойно последние минуты трансляции и пытается трижды её закончить. И, когда, наконец, жмёт на иконку “Выключить”, чувствует себя выжатым лимоном. Вечером перед вылетом он шуточно делегирует лидерские полномочия Джинёну за стаканчиком соджу. Тот напряженно улыбается, опрокидывает в себя стопку и говорит, чтобы Джебом берёг себя и не лез куда не нужно, не тащил то, что не может и вообще постарался бы отдохнуть. На самом деле все жутко нервничают: дела идут не очень. Концепция “Семь как один” рушится с каждым днём. Они болеют по очереди, пропускают мероприятия и все их выступления в составе семи человек можно пересчитать по пальцам. Этот промоушен весь какой-то неправильный и больной. Они так торопились, но, в итоге, все равно ничего не успели, и никто не был готов. Даже их собственное агентство. Все вместе они не говорят об этом вслух, но каждый понимает, что всё не как обычно, всё горчит, всё очень полынно. На островах он ведет себя как настоящий отпускник: спит, ест кокосы и изумительных лобстеров, обнимает океанские волны. Не мешают даже здоровенные комары, которые за ночь не оставляют ни одного живого места на его лице. Джебом, наконец, чувствует себя почти собой, почти свободным и почти счастливым. Он ни за кого не отвечает и ни о чем не жалеет — он просто делает то, что хочет. Веселится вместе со всеми, идет, куда ведут его ноги сквозь джунгли и старается набрать столько эфирного времени, сколько сможет. Ему кажется, что таким беспечным был последний раз еще до того, как прошёл прослушивание в JYP. Но вселенная всегда стремится к гармонии, к привычному равновесию. Этот чёртов закон маятника. Стоит его стрелке качнуться чуть сильнее, чуть дальше от привычного нейтрального “Нормально”, как с такой же скоростью, с громким щелчком, она тут же достигнет противоположной стороны. По приезду Джебом нарочно не берет в руки телефон и не смотрит соцсети до последнего. Он долго плескается в душе отеля, сдирает с себя джунгли, которые забрал с собой и, о боже, меняет бельё. Джексон был прав — этот момент незабываем в своей простоте и блаженстве. Перебирает чемодан, готовит одежду для прощального ужина и выбирает, в чем полетит домой, чистит обувь и меняет майку на рубашку. А потом переодевается обратно, потому что рубашка мнётся. Он тянет и тянет, поглядывая на мёртвый экран смартфона. До встречи с командой в ресторане у него еще пара часов, а он переделал уже все дела. Спать будет совсем бестолково, а книгу он бережет для полёта. Джебом сдается, валится в кресло и тянется за телефоном, подключаясь к местному Wi-Fi. Он ждёт, пока прекратится бесконечный поток оповещений, а потом идёт целенаправленно по знакомым ссылкам. И стонет в голос от разочарования и тревоги. Моментально хочется пешком вернуться обратно в джунгли и никогда не включать телефон. Сердце сжимает от сожаления, что он был так далеко, Джебом чувствует вину за свои сладкие деньки, пока все они там справлялись без него, пока они пытались сделать всё хорошо. Пока Джексон хоронил деда. Пока Джексон бился в лихорадке и продолжал работать, потому что его, Джебома, нет. Потому что без них двоих будет совсем пусто. Он знает все эти правила наизусть: если бы Джебом никуда не поехал, Джексон получил бы перерыв. Джексон бы побыл с семьей. Джексон бы не заболел. Если бы Джебом не ушел, Джексону было бы лучше. Мысль шарашит его обухом по голове, он сжимает телефон во вспотевших руках, и гонит её от себя. Нельзя в одну реку войти дважды. Джебом смотрит на яркий закат над Новой Зеландией из окна ресторана и старается игнорировать неопровержимый факт: Джексону, что с ним, Джебомом, что без него — одинаково невыносимо.