Fight inside

То, что мертво, умереть не может, оно восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде.

Вы когда-нибудь видели, как заживо горят люди? Как огонь медленно пожирает их плоть, вырывая из груди душераздирающие крики? Доводилось ли вам чувствовать запах паленого мяса, наблюдать яркие всполохи пламени на одежде и волосах? Люди тают под огнем словно воск. Маширо катался по земле в отчаянных попытках сбить с себя пламя. У него ничего не получится, это я знала точно, потому что мне этого не хотелось. Это было ужасно и прекрасно одновременно, настолько, что я не могла отвести от полыхающего Такахаси взгляд своих порыжевших глаз. «Что я, черт возьми, делаю?», — промелькнула мысль в голове, но сразу померкла, уступая место какой-то животной ярости и необъяснимому желанию причинить боль. — Мими, приди в себя! — кажется, меня кто-то с силой развернул от Маширо, и я различила знакомые с детства черты лица. Я плохо осознавала то, что происходит. Как будто бы меня здесь не было. В голове шумело, тело буквально горело. Было жарко. Я ведь все делаю правильно. Пламя такое горячее, обжигающее, оно голодно и жаждет плоти, требует расправы. — Мими! — имя мое звучало отдаленно и приглушенно, хотя Кир кричал мне почти в ухо. Зачем он меня останавливает? Пламя хочет, чтобы он сгорел, я хочу, чтобы он сгорел. Я. Хочу? — Отойди, Кир, — чья-та рука опускается мне на голову. Я чувствую прохладу, затем — холод, пробирающий до костей. Ясность мыслей возвращается, звериная ярость вместе с Пламенем отступают, на смену им приходит темнота, такая желанная и спасительная. Мне кажется, что я плыву. В голове пусто. Сначала отдаленно, затем все ближе и ближе на меня волнами накатывают голоса: — Врой, чем вы вообще думали?! — голос громкий и резкий, принадлежит Скуало. — Хотите, чтобы она совсем свихнулась? Ей нельзя использовать Пламя, что именно в этом предложение вам не понятно?! Давайте я еще раз объясню! Кажется, Скуало ругается на кого-то из-за меня. Я попыталась возразить, но не смогла открыть рта, как и пошевелить рукой, ногой или вообще почувствовать какую-либо из своих конечностей. Было только мое сознание и пустота. Даже Пламени я не чувствовала. Стало страшно. Паника появилась из глубины и протянула ко мне свои тонкие длинные руки. «Я умерла?». Звук выстрела раздался оглушительно громко в царившей тишине, и я почувствовала бешеный стук своего сердца. Точно, выстрел. Неужели Маширо нажал на курок? Но почему я не почувствовала боли? — Не бойся. Я оказалась в просторном светлом помещении без окон и дверей. Из мебели здесь был только потрепанный красный диван, на котором сидел парень с глубоким изумрудным цветом волос, тот самый, который совсем недавно предлагал что-то со мной сделать. — Вы кто? — задала я вполне резонный вопрос. — И где я? — Ты в иллюзии, созданной мной, где-то глубоко в твоем подсознании, — спокойно ответил тот, — а зовут меня Фран. — Мими, — машинально ответила я и мысленно себя укорила: «А то он не знает?». — Что произошло? — Ничего из того, что произойти не должно было, учитывая какие последствия имеются у подобной техники. Я нахмурилась: — Что Вы имеете в виду? — Однако Фран вовсе не торопился отвечать на мой вопрос. По его лицу трудно было что-то сказать, но я думаю, что он что-то для себя решал. — Знаешь, — начал он, неприятно растягивая гласные, — по хорошему я должен стереть тебе память о произошедшем, но если честно, то я не хочу этого делать. Глупо скрывать от тебя правду, которую рано ли поздно ты все равно узнаешь. Я все меньше и меньше понимала этого странного Франа. Стереть мне память? Сделать то же самое, что и с моими одноклассниками? Ну уж нет, не позволю! — Мои воспоминания, как мне их вернуть? — спросила я то, что волновало меня уже давно. — Их не надо возвращать, они и так у тебя есть, просто скрыты от тебя. — Что бы такого больше не повторилось, ясно? Такого идиотского поступка от тебя, Кир, я не ожидал. Я всегда думал, что у тебя есть мозги, — донесся до нас громогласные восклицания Скуало. — О, кажется, ты вскоре придешь в себя, — картинка, а вместе с ней и парень начали медленно таять, осыпаясь пеплом. — Подожди, — закричала я и бросилась к нему, но зачерпнула лишь воздух. Белый потолок резал глаза. Я смахнула проступившие слезы и смогла разглядеть очертания комнаты. Просторная больничная палата. Явно не совсем обычная: белоснежный книжный шкаф, просторный гардероб, огромный телевизор на стене прямо напротив моей кровати. Я чуть приподнялась на локтях, морщясь от тупой боли в затылке и заметила стоящее рядом со мной кресло, на котором, положив голову на подлокотник, дремал Осаму. Осаму?! А он-то тут что забыл? Я не стала его будить, попыталась без шума встать с кровати, но стоило мне только сесть, как в палате раздался неприятный писк, и буквально через две минуты дверь в помещение распахнулась, и на пороге показался высокий молодой человек в белом халате в сопровождении миловидной девушки в стандартной униформе медсестер. Осаму вздохнул и, поправив очки своим излюбленным жестом, окинул меня усталым взглядом. Стало как-то неуютно, будто бы я виновата во всем, что произошло. Хорошо-хорошо, может, и виновата, но если только самую малость. Макао-сэнсэй проделал со мной массу манипуляций: спросил про мое самочувствие, посвятил фонариком в глаза, вколол мне что-то общее-тонизирующее и строго настрого наказал не вставать с постели без крайней необходимости как минимум три дня. За все время осмотра Осаму не сводил с меня внимательного, изучающего взгляда. Разговора «по душам» было не избежать. Попрощавшись с сэнсеем и улыбчивой медсестрой, имени которой я даже не запомнила, я устало откинулась на подушку, готовясь к гневной тираде друга. Однако ни спустя минуту, ни даже две, ее не последовало. Я перевела удивленный взгляд на Хибари. Таким уставшим и измученным я не видела его уже очень давно. Он собирался с мыслями, я не мешала ему. Лишь затаив дыхания, наблюдала за бушевавшей в серых глазах бурей. Три минуты мы провели в абсолютной тишине, каждый — в своих мыслях. Это молчание, не напряженное, а какое-то родное, приятное, напомнило мне то, как мы с Сузуме обычно проводим время на крыше школы. Все-таки Осаму и Сузуме похожи между собой больше, чем они считают сами. Хибари вздохнул, взъерошил волосы, и начал говорить. Это была не тирада, не упреки в мой адрес, нет, это была исповедь человека, который много лет держал в себе то, что разъедало его, отравляло ему жизнь и мешало наладить отношение с семьей. Я не перебивала его, не задавала вопросов, просто слушала. Я понимала, что ему это нужно даже больше, чем мне — просто выговориться. — Мне было двенадцать, когда мама умерла. Сузуме соответственно восемь. Она не очень хорошо помнит то время, потому как родители старались отгородить ее от всего, что происходило в мире мафии, — я вздрогнула при упоминании этого слова. Осаму не заметил или сделал вид, что не заметил, и продолжил свой рассказ. Видимо правду от меня скрывать больше не собирались. — Мама учила ее простейшим иллюзиям, занималась с ней, когда у нее было свободное время, но в основном Сузуме находилась в окружении нянечек и гувернанток. Мне повезло меньше. Отец лично со мной занимался. Нет, он, конечно, никогда не сражался со мной в полную силу, останавливая тонфа в миллиметрах от моего лица. Но несмотря на это, тренировки мне давались тяжело. Мама была против моего участия в жизни Вонголы, отец в общем-то тоже, но он хотел научить меня сражаться не для того, чтобы я убивал, а для того, чтобы я смог защитить себя и сестру при необходимости. У моего отца весьма устрашающая репутация — Осаму усмехнулся, — многие считают его монстром, помешанным на дисциплине и не заботящимся ни о чем другом, кроме как о соблюдении правил. На самом же деле он не такой, каким его представляет большинство людей, для врагов, возможно, да, но не для семьи. Он любил маму, буквально пылинки с нее сдувал, да и нас с Сузуме тоже любил, по-своему, но любил. Все шло свои чередом, мне не на что было жаловаться до того злополучного дня, когда мама решила отправиться на задание в одиночку и не вернулась, — Осаму замолчал, видимо собираясь с мыслями, чтобы продолжить рассказ. Я дотянулась до его холодной руки, лежащей на подлокотнике кресла и чуть сжала, Хибари благодарно мне улыбнулся и продолжил: — Вообще, она не должна была лететь в эту чертову Германию на переговоры с семьей Ленц, но у Гокудеры Хаято — правой руки твоей матери — возникли какие-то чрезвычайно важные дела на севере Италии, и, мама вызвалась помочь с немцами. Дело-то было не сложное, всего лишь дипломатическая миссия с целью заключения договора на поставку оружия Вонголе, поэтому мама отправилась одна, взяла с собой лишь несколько младших офицеров в качестве сопровождающих. Мы с Сузуме не хотели ее отпускать. У нас были планы, и, мы надеялись провести выходные вместе. Я просил отца отговорить ее, но он был непреклонен: в конце концов, мама была не последним человеком в Вонголе и ее должность накладывала на нее некие обязательства, которыми нельзя было пренебрегать даже в ущерб своей собственной семье. Он отпустил ее, понимаешь? Просто взял и отпустил, потому что считал, что так правильно! — Руки Осаму сжались в кулаки. — Когда она не вышла на связь спустя положенные двадцать четыре часа, Вонгола забила тревогу. Савада-сан лично связалась с боссом Ленц, но они божились, что мать до них так и не добралась. Отец тогда сам поехал в Германию разбираться. Это был, пожалуй, единственный раз, когда он и Рокудо Мукуро — учитель моей матери — работали вместе. Домой мама так и не вернулась, по крайней мере, живой. Ленц оказались в сговоре с еще одной крупной немецкой семьей. Они планировали это нападение долго, разработали все до мелочей, конечно, они не ожидали, что приедет мама вместо Хранителя Урагана, но это сыграло им на руку. Мама была одним из сильнейших иллюзионистов, но против семи Хранителей и далеко не самого слабого босса, у нее не было шансов. Они не предлагали выкуп, не выдвигали требований, они просто убили ее и всех, кто был с ней, и преподнесли это как возмездие Вонголы. Надо ли говорить, что после их выходки, о семье Ленц никто и никогда не слышал? В Вонголе за кровь платят кровью, предатели получили за содеянное сполна, но маму этим было не вернуть. После этого наша с Сузуме жизнь изменилась. Отец отвез нас в Намимори и бросил здесь на попечительство нянькам. Он стал избегать нас. Считал ли он себя виноватым? Может быть. Я вот его считал. Он мог ее остановить, всего лишь слово с его стороны и мама бы осталась. Но он счел, что правильней будет поступить так. Знаешь, Сузуме очень похожа на мать. У нее ее Пламя, ее глаза. Наверное, поэтому отец так редко приезжает. Ему тяжело на нее смотреть, а Сузуме кажется, что он ее ненавидит, и поэтому она так изводит себя тренировками, чтобы доказать ему, что она не пустое место. А мне плевать на его порядки и правила. Я уже потерял из-за них мать, не хочу потерять еще и сестру, — Осаму замолчал и поднял на меня свои серые глаза. На их дне плескалось столько боли, что сердце разрывалось на части от бессилия, хотелось помочь, разделить эту горечь, забрать часть ее себе. Оранжевое Пламя зашевелилось внутри меня, подчиняясь моей воли и затягивая меня в серую бездну отчаяния и безысходности. Было пасмурно и холодно, что удивительно для всегда солнечного Палермо. Погода соответствовала всеобщей атмосфере печали и уныния. На похоронах собралось множество людей: все члены семьи Вонголы, офицеры Варии, агенты CEDEF, представители крупных и не очень семей европейского мафиозного союза. С иллюзионистом Вонголы пришли проститься многие: одни из-за того, что был лично знаком с этой хрупкой женщиной, другие, чтобы просто отдать дать уважения одной из крупнейших семей альянса. Так или иначе всех их, этих хмурых серьезных людей в дорогих костюмах, собрал вместе далеко не радостный повод. Однако никто не плакал, даже Данте, который в маме души не чаял, не позволил себе проронить ни слезинки. Сузуме не было, отец не разрешил ей присутствовать. Мне кажется, что она даже не до конца поняла, что произошло. Осознание потери придет к ней с возрастом вместе с болью, оставалось надеяться, что это произойдет как можно позже. Мраморный ангел со сложенными за спиной крыльями, держащий в руках маленькую птицу, приковывал к себе взгляд. На надгробии и рядом с ним было множество цветов: синие и белые хризантемы*, ярко-красные маки, нарциссы, но в основном, конечно, фиалки, мама их просто обожала. Фотографии мамы не было, были только слова, выведенные изящными маленькими буквами на подножии постамента, слова, которые отпечатались в моей памяти навсегда:

Io sono una pagina per la tua penna. Tutto ricevo. Sono una pagina bianca. Io sono la custode del tuo bene: lo crescerò e lo ridarò centuplicato.*

Чуть выше эпитафии, словно приговор, короткая надпись, подводящая черту:

«Хибари Хром. 05.12.1991 — 23.06.2024»

И ничего больше. Вот все, что останется от человека после смерти. Красивые слова и цифры. И боль, много боли, в сердцах тех, кто еще не покинул этот мир. Я украдкой бросал взгляды на стоящего рядом отца: он был серьезен, собран и предельно сдержан, впрочем, как и всегда. Ни один мускул на его лице не выдавал его чувств. Только потемневшие серые глаза, неотрывно следившие за тем, как гроб с телом матери забрасывают землей, заставляли внутренне содрогаться от гнева, ярости и какого-то звериного отчаяния, плескавшихся в них. Было холодно. Внутри. И пусто. Не одиноко даже, просто пусто, как будто бы чего-то недоставало. Не будет больше маминых блинчиков по утрам, ее забавных иллюзий пташек и бабочек, так веселивших Сузуме. Я больше никогда не увижу ее улыбку, не почувствую тепло ее рук. Мне больше никогда не прочитают сказку на ночь, так, как это умела делать мама: сопровождая все свои слова оживающими в воздухе картинками. Она уже не вернется домой, не поцелует нас с Сузуме в лоб, не обнимет отца. Мы больше не будем семьей. Никогда. Ведь мама умерла. Эти мысли всплыли в моей голове неожиданно, осознание смерти — неотвратимой и чудовищной — заставило содрогнуться. Глаза застелила бесцветная пелена слез, я дернулся в сторону раскопанной ямы с телом матери на дне, с целью остановить этих людей, заставить прекратить закапывать в холодную землю самого дорогого моему сердцу человека. Это неправильно! Так не должно быть! Отцовская рука легла мне на плечо и несильно сжала, предотвращая мои попытки двинуться с места. Я перевел на него взгляд, и всего лишь на секунду, я увидел в его глазах сожаление, оно почти сразу же исчезло, на его лице вновь возникла маска беспристрастности и холодности, но это краткое мгновение придало мне сил, чтобы выстоять церемонию и не уронить лицо перед присутствующими мафиози. После окончания похорон люди, еще какое-то время подходили к надгробию, возлагали цветы и венки, безмолвно прощались с матерью, но очень скоро у могилы не осталось никого, кроме Савады Тсунаеши и меня. Отец ушел сразу после завершения официальной части, отставив меня со своими мыслями наедине. Я знал, что он будет ждать меня в машине, припаркованной у ворот кладбища, так что у меня было время сказать маме последнее «прощай». Десятая Вонгола что-то прошептала, обращаясь к надгробию, но ответа ожидаемо не последовало. Синьора Савада печально улыбнулась и провела рукой по холодному камню. Порыв холодного ветра поднял вверх ее каштановые волосы, и я увидел слезы в ее рыжеватых глазах. Босс сильнейший мафиозной группировки, которая с достоинством выдержала множество испытаний, плакала у могилы моей матери. Они были подругами. И смерть мамы для синьоры Савады стала не меньшим ударом, чем для нас с отцом. Она направилась ко мне, все также улыбаясь со слезами на глазах, взъерошила мне волосы и отправилась к выходу с кладбища. Звук ее шагов по брусчатке еще долго отдавался эхом в моей голове. Я не мог найти в себе силы, чтобы развернуться и посмотреть ей вслед. Я стал единственным свидетелем проявления слабости женщины, приказов которой не мог ослушаться даже мой отец. Ноги не слушались, хотелось сделать шаг к надгробию, но я не мог заставить себя. Ведь это означало бы окончательное смирение и принятие неоспоримого факта — моей мамы больше нет. Несколько метров до мраморного ангела дались мне тяжело. Я протянул руку и коснулся надгробия, как это совсем недавно делала сеньора Савада. Камень был гладким на ощупь и чудовищно холодным. Цветов было настолько много, что их сладковато-кислый запах вызывал дрожь по всему телу. Так пахнет смерть: смесью маков и нарциссов. Так ощущается смерть: пронизывающим до костей холодом, от которого нет спасения. Так выглядит смерть: изящной мраморной статуей, не имеющей ничего общего с умершим. — Ей не о чем было сожалеть, — раздался надо мной знакомый с детства голос. Я поднял голову и первым, что бросилось мне в глаза, были яркие синие волосы, собранные в высокий хвост — синьор Рокудо не привык изменять своим привычкам. — Ей было всего лишь тридцать три года. У нее была любимая работа, заботливый муж и двое детей. Вы серьезно думаете, что ей ничего не хотелось бы изменить? — Мукуро на мое высказывание беззлобно усмехнулся. — Ей было уже тридцать три года, для человека, который избрал своим путем мафию — это немалый срок. К тому же, она бы ничего не изменила, даже будь у нее выбор, в этом вся Наги, — я вздрогнул, когда Рокудо назвал маму этим именем. На моей памяти она позволяла такое только отцу и своему боссу, и то, очень редко. — К тому же, — продолжил иллюзионист, — Наги умерла уже давно, еще в детской реанимации, в которой оказалась после того, как ее сбила машина, — эту историю я тоже знал, и упоминание маминого прошлого не вызвало ничего, кроме новой вспышки боли. — Хватит, — достаточно резко попросил я, а потом, смутившись своей вспыльчивости, тихо добавил, — пожалуйста, — Мукуро улыбнулся: — Ты больше похож на мать, чем ты думаешь, — как бы между прочим заметил он. — Это плохо? — нахмурился я. — А сам как думаешь? — я не стал отвечать. Наверное, потому, что Рокудо и не требовал ответа вовсе, а может потому, что я сам еще не знал его. Я не очень хорошо был знаком с Рокудо Мокуро. Мама с ним часто виделась, на работе и просто так, но в гостях у нас он бывал редко, и то, только тогда, когда отца дома не было; зато я неплохо общался с Данте, отец иногда даже устраивал для нас совместные тренировки. Рокудо Мукуро был учителем и наставником мамы, он многое сделал для нее в свое время, буквально вытащил с того света и за это, я думаю, отец был ему немного благодарен, хотя и не показывал этого. Мы оба молчали, я не знал, что можно такого спросить, а Рокудо, возможно, просто был где-то глубоко в своих мыслях. Тишину, нависшую над кладбищем, нарушили капли дождя. С каждой секундой они падали все быстрее и быстрее, и через несколько минут маленький дождь превратился в сильнейший ливень. Мукуро вздохнул, я почувствовал Пламя Тумана, и заметил, как у него в руках возникли прекрасные глубокого фиолетового цвета фиалки. Он возложил их в качестве венка на надгробие, а затем, развернувшись и положив мне руку на плечо, предложил: — Пойдем, провожу тебя до машины, — я не стал отказываться. Уже сворачивая на главную аллею, я в последний раз обернулся посмотреть на статую прекрасного ангела. Пелена дождя застилала глаза и даже очертания скульптуры было трудно разобрать, только фиалки ярким пятном выделялись на общем фоне. Я знал, что они не завянут, ни через неделю, ни через две, ни даже через месяц. Они останутся, поддерживаемые мощнейшим Пламенем Тумана, даже когда все другие цветы исчезнут. Эти фиалки — напоминание о том, что сделала для всех нас мама. Она смогла растопить лед в сердце самого черствого Хранителя Вонголы, она сумела привязать к себе самого независимого иллюзиониста Вонголы. Хибари Хром, Наги, сама того не осознавая, оставила огромный след в сердцах множества людей. Когда-то давно, она умирала в одиночестве, ненужная даже собственным родителям. Сейчас же, мне казалось, ее оплакивал весь мир. Ветер подул сильней и я поежился, накидывая на себя капюшон… Воспоминания прервались, и, я буквально отскочила от Осаму, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Разъедающая сердце тоска все еще неприятным осадком оседала внутри, перед глазами мелькали картинки, а в голове до сих пор звучали слова неизвестного мне Рокудо Мукуро. — Я не знала, — прошептала я, пытаясь унять раздирающую изнутри боль. Осаму молчал, опустив голову. Я действительно не знала. Не знала, как тяжело приходилось моему другу все это время. Я постоянно жаловалась Осаму на родителей, говорила, какие они безответственные, раз решили бросить своего ребенка черт знает где. Мне было больно и тяжело, но Хибари было в тысячу раз больнее. — Хей, Осаму, — обратилась я к нему, — посмотри на меня. Он никак не отреагировал на мои слова, тогда я чуть приподнялась и, дотянувшись до него, взяла его лицо в свои ладони. — Не вини ни себя, ни отца, — я улыбнулась и стерла влажные дорожки слез на его щеках, — хватит изводить себя. Захотелось поделиться с Осаму теплом, согреть его промерзшее сердце, растопить лед отчаяния в этих серых глазах. Оранжевое Пламя появилось неожиданно, озарив палату своим ярким сиянием. Его языки взвивались вверх, ласково стелились по моим рукам, рассыпаясь искрами на кончиках пальцев. Осаму завороженно наблюдал за огнем, который не обжигал, а лишь приятно щекотал кожу своим теплым дыханием. Нанами рассказывала мне, что у Пламени есть своя воля и свой темперамент и подчиняется оно только тому, у кого есть решимость. Пламя — живое, оно питается чувствами человека. Печаль, уныние и боль делают его слабее. Ярость и гнев усиливают. Но только желание защитить и помочь, только непоколебимая решимость облегчить боль и страдания другого могут сделать Пламя покорным, превратить его из орудия убийства в средство, с помощью которого можно открыться перед другим человеком. Фиолетовые всполохи сплетались с оранжевыми, образуя искрящиеся ленты, окутывающиеся нас с Осаму. В этом коконе из Пламени Облака и Неба было уютно, тепло и спокойно. Воспоминания наших жизней мерцали вокруг нас, возникая и исчезая во вспышках огня. Пламя Осаму — прохладное, мягкое на ощупь — сливалось с моим — теплым и чуть колючим. Я чувствовала его страх и боль от потери близкого человека, непонимание, детскую обиду. «Ты похож на нее больше, чем ты думаешь», — шелестит у меня в голове незнакомый голос, а перед глазами объятые Пламенем возникают фиалки и мраморный ангел. Еще Нанами говорила мне, что не сам босс выбирает своих Хранителей, а его Пламя, Пламя Неба, единственное в своем роде, которое способно принять и объединить в себе все остальные. Кажется, мое Пламя свой выбор уже сделало. В череде хаотичных воспоминаний, мыслей и чувств, моих и Осаму, я не сразу разобрала стук. Странный звук, исходящий, кажется, совершенно из другой реальности. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это просто кто-то стучится в дверь палаты. Кокон рассыпался на осколки, которые медленно таяли в воздухе, оставляя после себя фиолетовые и оранжевые полосы. Я все еще держала лицо Осаму в своих ладонях. Мы смотрели друг на друга, пытаясь прийти в себя и осознать, что произошло. Именно в таком двусмысленном положение нас и застал Реборн, которому видимо надоело стоять под дверью, в надежде получить ответ. — Я смотрю кто-то чувствует себя уже гораздо лучше, раз не выполняет предписанное доктором указание оставаться в постели, — Реборн усмехнулся, оглядывая нас с Осаму. Я резко отпрянула от друга и переместилась обратно на кровать, накрываясь одеялом. — Я, пожалуй, пойду, — Осаму справился с оцепенением и поднялся из кресла. Реборн не стал его задерживать, лишь проводил удаляющегося Хибари оценивающим взглядом. Мы остались в палате вдвоем. Только я и моя безрадостная смерть, то есть, я хотела сказать, репетитор. Я не спешила начинать разговор, спрятавшись с головой под одеялом, в надежде, что Реборну надоест мое молчание и он уйдет. — И долго ты будешь бегать от реальности, а, Мими? — я почувстсвовала как кровать рядом со мной прогнулась от чужого веса. Я никак не реагировала. Может, он подумает, что я умерла и отстанет наконец от меня? Реборн тяжело вздохнул: — И что, даже спросить ничего не хочешь? — прибегнул он к самой устрашающей тактике — к удару по моему любопытству. Я мысленно послала его к черту, но голову из-под одеяла все же высунула. Реборн смотрел на меня сверху вниз так снисходительно, как будто бы я была несмышленым ребенком лет пяти, купившимся на простецкую уловку. — А что, — я хмыкнула, — если спрошу, то получу ответ? — На правильно заданные вопросы всегда найдутся ответы. — Только боюсь, что эти ответы меня не устроят. — А это уже твои проблемы, — в чернильных глазах репетитора полыхнул интерес. Я напряглась, пытаясь сформулировать свои мысли в связные предложения. Получалось не очень. — Хорошо, — сдалась я, — кто те ребята, которые спасли меня? — Больно, — воскликнула я, потирая ушибленное плечо. Реборн злорадно ухмыльнулся, крутя в руках пистолет, в который превратился его хамелеон: — Неправильные вопросы несут за собой неприятные последствия. — Эй, — возмутилась я, — я вообще-то пострадавшая! Мог бы быть со мной помягче. — А я и так к тебе достаточно мягок, пули-то пластмассовые, — пожал плечами Реборн. И вот как к этому прикажете относиться? Я вздохнула, возвращаясь мыслями к вопросу. Чтобы понять, что спрашивать, надо сначала разобраться с тем, что я хочу знать и прибавить к этому то, что я уже знаю. — Мидзутора сказал, что его просили доставить меня в целости и сохранности, значит меня хотели похитить, верно? — я внимательно следила за реакцией репетитора на мои слова. Он улыбался и не предпринимал попыток меня пристрелить. Уже неплохо. — Так, кто организовал похищение? — сформулировала я свой вопрос. — Молодец, — похвалил меня Реборн, — ты быстро учишься в отличие от своей матери, — я улыбнулась. Приятно было осознавать, что в чем-то я была лучше идеальной во всех отношениях Савады Тсунаеши. — Эй, а сейчас-то за что?! — я даже подпрыгнула от неожиданности, правое плечо неприятно заныло. — Чтобы не расслаблялась раньше времени. — Ну так что? Где ответы на мои вопросы? — «Джекалс», так их называют. — Шакалы? — я удивленно вскинула брови. — Именно, — кивнул Реборн, — они не входят в Итальянский Альянс, хотя и состоят в европейском союзе. Сотрудничают преимущественно с американцами, поставляя тем оружие и наркотики. Проблем от них не было: палки в колеса никому не вставляли, на чужой территории товар не сбывали. — Ага, прямо зайчики, а не шакалы, — усмехнулась я. — Для того, чтобы не создавать никому неприятностей в мафии, этих простых пунктов вполне достаточно. Так было до тех пор, пока они не решили сместить с лидирующих позиций Вонголу. И выбрали для этого весьма прозаичный путь — устранить самое слабое звено. — И это слабое звено — я? — Вот именно поэтому я здесь, чтобы ты перестала быть этим слабым звеном и научилась контролировать свою силу. — Пока я научилась только бегать на длинные дистанции, — заметила я, за что получила попадание еще одной пульки в многострадальное плечо. Ну, хотя бы не в голову, и на том спасибо. — Бегать тоже надо уметь, полезная штука, знаешь ли. — Хорошо, а что мне делать в следующий раз, если нечто подобное повториться? — вообще, я надеялась, что Реборн скажет что-то на подобие: «не волнуйся, такого больше не произойдет», но репетитор не спешил развеивать мои страхи. — Реборн? — учитель смерил меня взглядом, от которого мне стало не по себе, размышляя, стоит ли мне доверять, а затем достал из-за пазухи пистолет. Самый настоящий пистолет, с помощью которого можно убить человека. Неприятная дрожь охватила тело. — Знаешь, что это такое? — Я кивнула, завороженно уставившись на оружие. Я не соврала, я на самом деле знала, что это. Может, по мне и не скажешь, но я серьезно увлекаюсь эйрософтом* и неплохо разбираюсь в видах огнестрельного оружия и даже умею вполне сносно стрелять. — Конкретно этот пистолет — Beretta 92, если не ошибаюсь. А вообще, Beretta* — одна из главных итальянских компаний по производству оружия, — ответила я, — они поставляют свою продукцию в США, где ее используют для вооружения полиции в некоторых штатах. Реборн кивнул: — Стрелять ты умеешь, это не может не радовать. Используй его в случае крайней необходимости, — наставник протянул мне пистолет. Гладкое дуло беретты приятно холодило ладонь. Эта тяжесть, оттягивающая руку, была знакома сердцу, в эйрософте я часто экспериментировала с разными видами огнестрельного оружия, ко многому привыкла, но к старым ощущениям примешивались новые — неясные нотки опасности и страха. Это не пневматика, это самое настоящее оружие! И патроны здесь далеко не холостые. — Не боишься доверять мне это? — я с неким восхищение и боязнью одновременно вычерчивала узоры на поверхности беретты. — Твоя мать в твоем возрасте отлавливала особо опасных преступников по поручению Десятого, так что это, — он указал на пистолет, — детский лепет, — бросив короткий взгляд на наручные часы, репетитор еще раз оглядел меня и поднялся с кровати. — Я поговорил с доктором, тебя выпишут через пять дней,а пока отдыхай, охрана будет дежурить у твоей палаты круглосуточно, так что можешь ни о чем не волноваться. Я даже не обратила внимание на то, как Реборн ушел. Я все никак не могла оторваться от созерцания этого шедевра оружейного искусства. Могла ли я когда-нибудь представить, что подобное попадет в мои шальные ручки? Возможно, в жизни мафиози есть определенные плюсы. Теперь у меня было оружие, и я чувствовала себе более уверенно. Вот только одно дело стрелять по игрокам из пневматики, другое дело жать на курок, зная, что твой выстрел станет для кого-то последним. Хватит ли у меня сил спустить курок? Оранжевое Пламя внутри замурлыкало в предвкушении, разливаясь вибрациями по всему телу. И я с ужасом осознала, что да.