Fight inside

Ненависть — это любовь, искалеченная обидой.

Холодно, руки, покрытые кровоточащими ссадинами и царапинами, содрогались от резких порывов осеннего воздуха, проникающего в помещение через выбитые витражные стекла. Жгучий мороз пробирался под легкую, разорванную в нескольких местах, ткань, сковывая движения и мысли, превращая тело в безвольную груду костей. Резкий металлический запах, который не мог развеять даже свирепствующий в зале вихрь, пульсирующей болью в висках въедался в помутневшее сознание. Блеклая пелена перед глазами не скрывала окровавленных тел, находившихся в неестественных позах, с вывернутыми почти, что наизнанку внутренностями и оторванными и разбросанными в хаотичном порядке конечностями. Алые пятна, казалось, были повсюду: на порванных в клочья одеждах гостей, на расписанных под старину стенах залы и выложенном причудливой мозаикой потолке. Липкая жидкость была и на моих руках, прикрывающих лицо, в надежде, что маленькую, спрятавшуюся в нише стены девочку, никто не заметит и не обидит. Струйки крови, струящиеся из рассеченной брови, смешивались с обжигающими слезами и стекали на одежду, пропитав её насквозь. У меня от чего-то возникало ощущение, будто бы эта жидкая смесь не только забиралась под ткань бального платья, превратившегося уже в лохмотья, но и въедалась в кожу подобно кислоте. Я лишь беспомощно вжималась в стену позади и боролась с нахлынувшими приступами отвращения и тошноты. Тусклые точки, мелькающие перед глазами, с каждой секундой становились все ярче и больше, превращаясь в разноцветные круги, закрывающие мне ужасную картину изувеченных тел. Хотелось закрыть глаза и провалиться в спасительную темноту или оказаться в теплых объятиях мамы, где не будет этих страшных людей и этого ужасного, будоражащего сознание, запаха. Но я знала, что будет только хуже, если я потеряю из вида группу людей со странными татуировками на лицах и окровавленным оружием в руках, бесчинствующих в зале. Как я не старалась, но отвести взгляд от жуткого зрелища не могла, тело, окончательно продрогшее на морозном воздухе, перестало меня слушаться. Высокий человек, с рассекающим левый глаз уродливым шрамом, бросил короткий взгляд на пестрый гобелен, в тени которого я и пряталась. Я была уверена, что от туда он меня никогда бы не заметил, но внутренности, словно, кто-то сжал своей стальной рукой, сердце, пропустив несколько ударов, забилось с неистовой силой, грозясь разорвать грудную клетку, а холод, терзавший меня до этого момента, будто бы забрался под кожу, превращая кровь в застывшие ледники. Последнее, что я видела прежде, чем пестрая дымка полностью поглотила мое сознание, были сверкающие безумной ненавистью глаза того самого человека со шрамом, взгляд, которого остановился на мне… Я, резко поднявшись, непонимающим взором уставилась на бежевого цвета обои, с порядком приевшимся мне орнаментом. Яркие лучи солнца и резкие порывы теплого воздуха проникали в помещение через открытое настежь окно, развеивая неприятных осадок после столь внезапного пробуждения и освещали нескудную обстановку просторной комнаты: разбросанные по комнате листки бумаги с незаконченными набросками незатейливой мелодии; стопку коллекционных дисков, покоящихся в полнейшем беспорядке на письменном столе; черную, с изящным матовым изображением дракона, гитару; несколько плакатов известных рок групп с размашистыми автографами на них. Сомнений не было — комната, определенно принадлежала мне, что не могло не радовать. Я вздохнула. Мокрая от пота рубашка неприятно прилипала к телу, во рту чувствовался сладковато-горький привкус крови, а висках до сих пор ноющей болью отдавались волны учащенного сердцебиения. Я попыталась успокоиться. В конце концов, это был всего лишь сон, а кому не мешали спать отравляющие воображения картины? В любом случае, беспокоиться не стоит. Восстановив дыхание и приведя мысли в порядок, я бросила взгляд на электронные часы, покоящиеся на прикроватной тумбочке и со страдальческим вздохом уткнулась лицом в подушку. Я опять опаздываю в школу. Что можно успеть за десять минут? Как вообще можно успеть что-то стоящее за такой крохотный и ничтожный промежуток времени? В обычной ситуации, ничего особенного, но, если же ты ученица небезызвестной средней школы Намимори, в которой опоздание или же малейшие нарушение правил может привести к летальному для тебя самого исходу, собраться и привести себя в надлежащий вид, для тебя не составит труда. Множество исписанных тетрадок и разрисованных учебников были закинуты в компактную, но вместительную, школьную сумку. Форма, идеально выглаженная заботливой бабушкой, и состоящая из расклешенной черной юбки, белой блузы и серого жакета, до сего момента, покоившаяся в шкафу, теперь была на мне. Оставалось только найти телефон. Мой взгляд заскользил вдоль разбросанных вещей и остановился на приделанной к стене полочке с множеством незначимых, но приятных сердцу, безделушек. Среди пестрых открыток и изогнутых в причудливых позах фигурках, в неприметной серой рамочке стояла фотография. Придавленная средних размеров мягкой игрушкой, она, с потрескавшимся стеклом и выцветшим в некоторых местах спектром, выглядела жалко. Единственное, что привлекало внимание в этой фотографии и заставляло несколько долгих минут её внимательно рассматривать, так это двое молодых людей, изображенных на ней. Под сенью раскидистого дуба, облокотившись на шершавую поверхность дерева, расположилась хрупкая миловидная женщина с большими теплыми карими глазами, излучающими безграничную доброту и радость. Рядом с ней, положив руки ей на плечи, стоял высокий статный мужчина со смуглым загорелым лицом, исполосованным шрамами. Что-то было во взгляде его алых глаз, устрашающее, но в то же время, не отталкивающее, а наоборот, вынуждающее еще больше разглядывать его, в надежде, понять, что кроется за этой кровавой пеленой. Волны неконтролируемой ярости поднимались с самой глубины моей души. На мгновение, мне показалось, что температура в комнате повысилась на несколько градусов. В чувство меня привело легкое покалывание в правой ноге, я, нехотя отрываясь от ненавистной фотографии, опустила взгляд вниз. — Неро? — Обратилась я, к огромному рыжему коту, которой с присущей только ему непосредственностью, ластился ко мне, задевая ногу ошейником с шипами. Я присела на корточки, в рассеянности гладя пушистое создание по голове. Я блуждала взглядом по комнате, в надежде зацепиться за что-то приметное, лишь бы не возвращаться мыслями к той злополучной фотографии. Но не серое пятнышко от пролитого когда-то реагента на гладкой поверхности стола, немало заметная выщерблена на матовой поверхности гитары не могли отвлечь меня от созерцания старого снимка. Я поднялась, оставляя Неро позади, и медленно подошла к деревянному стеллажу. Вытаскивая фотографию из рамочки, я не осознавала своих действий, совершая все скорее машинально, на подсознательном уровне. Проведя рукой по ровной поверхности снимка, я внимательно вгляделась в лица своих родителей. Здесь им было не меньше двадцати. Они улыбались, у девушки образовались едва заметные миловидные ямочки на щеках, а губы слегка приоткрылись, обнажая ряд белоснежных зубов. У мужчины же, приподняты были лишь уголки губ, отчего эта улыбка походила на добрую насмешку. Улыбаются. Без меня. В груде что-то неприятно кольнуло, а в глазах противно защипало. Я, смахивая непрошеные слезы и буквально отбрасывая фотографию от себя, помчалась вниз. Родители всегда были моей больной темой и слабым местом. Когда в школе и в каком-либо другом месте речь заходила о любимых матери и отце, я всегда глупо улыбалась и произносила какие-то нелепые слова в свое же оправдание. Получалось весьма фальшиво. И жалко. Мои немногочисленные друзья о моем положении знали и старались лишний раз мои чувства не затрагивать, за что я им была безмерна благодарна. Нет, мои «драгоценные» родители не умерли для этого мира, они всего лишь исчезли из моей жизни. Казалось, навсегда. Поздравительные открытки, которые отправлялись первым же броском в мусорное ведро, дежурные сообщения с пожеланиями удаляющиеся непрочитанными, дорогие подарки, которые я непременно отсылала обратно, не могли и на йоту заменить живого и искреннего общения. Порой все эти подачки вызывали у меня истеричный с нотками нервозности смех. Если решили исчезнуть из моей жизни, пожалуйста, но зачем же, каждый месяц напоминать о себе? Чтобы я всякий раз, удаляя под вечер из папки «входящие» дюжину сообщений с одного и того же номера, потом всю ночь давилась судорожными всхлипами и обжигающими слезами, терзаясь от разрывающей боли в груди? Или для того, чтобы я после бессонных часов, проведенных в кровати, поднималась с опухшими от рыданий глазами? Для людей свойственно перекладывать всю вину на других, поэтому я презирала не себя за столь жалкое поведение, а родителей, испытывая непорочную ярость при виде их счастливых лиц на этой чертовой фотографии, которую я, уже как несколько лет, не могла разорвать на маленькие кусочки. Где-то в глубине души я понимала, что ужасно глупо обижаться на тех, кто ещё проявляет к тебе заботу и беспокоится о твоем благополучии. Но другая часть меня, сотканная из пресловутой гордости и принципов, просто кипела от негодования и обиды. Да, в свои неполные пятнадцать, я оставалась ребенком, требующим заботы и внимания мамы и шутливых наказов отца. Я ненавидела своих родителей за их предательство и глупые попытки вернуть мое расположение. Ненавидела и сама же страдала от этого, но поделать ничего не могла, переступить через выдуманную гордость, попытаться понять чувства других и разобраться в себе — все это казалось мне невозможным и просто невыполнимым. — Ми-чан! — донесся до меня знакомый голос. Я подняла голову и встретилась взглядом с теплыми карими глазами бабушки. Даже в свои пятьдесят она выглядела живой и такой настоящей. Морщины, покрывающие её лицо, оставались незаметными и появлялись только лишь тогда, когда губы растягивались в понимающей улыбке. — Прости, Бабуль, задумалась, — я неловко пожала плечами и вновь опустила взгляд в тарелку с аппетитно пахнущим омлетом, посыпанным сверху зеленью. Мое подавленное состояние и порой резкие слова в сторону родителей огорчают бабушку, хоть она и не показывает этого, я все понимаю, по темнеющим буквально на мгновенье глазам. Моя ненависть в отношение собственных отца и матери затрагивает и её чувства тоже и от осознания этого, мне становится ещё хуже. Замкнутый круг, из которого мне не вырваться. Бабушку я обожаю, и, наверное, отдаю ей ту самую любовь, предназначенную родителям. Именно, благодаря ей я ещё окончательно не сдалась и не разочаровалась в себе. Только ради неё я готова каждое утро проводить огромное количество времени у зеркала, чтобы замаскировать опухшие и потускневшие от слез глаза. Единственный родной человек, которой просто есть рядом. И которой способен поддержать лишь одной улыбкой. К дедушке я отношусь с той же теплотой и любовью, хоть и приезжает он всего несколько раз в месяц. Он проводит с нами день или два, а затем уезжает снова. Перед отъездом он всегда треплет меня по распущенным черным волосам и открыто улыбается. А я вижу, с какой болью он смотрит на меня. Дедушка тоже понимает и поэтому каждый раз возвращается. — Знаешь, — обращаюсь к бабушке, внимательно рассматривающей разноцветные баночки с надписями на столе, — я уже пойду, а то и так опоздала. Омлет, посыпанный приятно пахнущей зеленью, остается лежать на тарелке. Я к нему даже не притронулась. Бабушка лишь вздыхает и улыбается, глядя, как я на ходу застегиваю туфлю, а потом с тревогой в голосе интересуется в порядке ли все со мной, когда я, потеряв равновесие, сталкиваюсь с твердой поверхностью пола. Распахивая дверь и потирая ушибленный лоб, я щурюсь от слишком яркого весеннего солнца и вдыхаю полной грудью апрельский воздух, наполненный ароматом цветущих растений. Какие бы там у меня не были проблемы, а жизнь продолжается. Пускай, там, дома, я маленькая слабая девочка, истязающая себя ненавистью к исчезнувшим из её жизни самым близким людям, здесь и сейчас, я, Савада Мими — четырнадцатилетняя школьница и обычный подросток. Я, бросив взгляд на наручные часы, усмехнулась. Да, если я сейчас не потороплюсь, не сносить мне головы. Волосы, подхватываемые порывами горячего воздуха, закрывали обзор и так и норовили попасть в рот. Я, не обращая внимания на свистящий звук в ушах, со всей возможной мне скоростью неслась вперед, навстречу новому дню. Почему-то мне казалось, что что-то изменилось. Или может, мне, наконец, хватило смелости сделать первый шаг на длинном и тернистом жизненном пути, в конце которого я непременно узнаю и о причине страшных кошмаров и о мотивах поступка родителей? Мне оставалось лишь продолжать бежать вперед в реальности и стараться не оглядываться назад, ступая по замшелой тропе, в своем подсознании.