Fight inside

Дети, дети… У них и любовь, и ненависть — все перемешано. Сейчас ребенок тебя любит, а через минуту ненавидит. Странный народ дети.

Небольшое здание блеклого бежевого цвета, выцветшего со временем от яркого солнца, встретило меня резким, режущим слух звонком, оповещающим о том, что занятия для учеников средней школы уже начались и закрытыми железными воротами. Я остановилась, одновременно пытаясь восстановить сбившееся дыхание и поправить растрепавшиеся на ветру волосы. Блуза неприятно прилипала к телу, ноги болели после продолжительной пробежки, а сердце, с невообразимой скоростью, ударялось о стенки грудной клетки, разгоняя по организму необходимый ему кислород, недостаток которого я, уже как несколько минут, безуспешно пыталась восстановить. Бросив короткий взгляд на школьную калитку, я непроизвольно одернула подол юбки, с горечью подумав о том, что перебраться сейчас через каменный забор, ограждающий территорию учебного заведения, было бы гораздо проще и безопасней. С холодным взглядом серо-зеленых глаз, устремив свой взор куда-то поверх моего плеча, облокотившись на кованые ворота, стояла хрупкая на вид четырнадцатилетняя девочка. Бледная, почти матовая кожа в купе с черными длинными волосами, забранными на макушке в два забавных хвостика, покачивающихся при каждом слабом движении, и мутными, потянутыми дымкой вечного недовольства, зелеными глазами, добавляли образу некой болезненности и утомленности. Не имей это крохотная девчушка с неестественной худобой и выпирающими лопатками непоколебимый стержень жесточайших жизненных убеждений вместо внутренних органов, в любом другой ситуации, она могла оставаться чрезмерно забитым и требующим постоянного внимания, ребенком. Но в данной жизни и в настоящей момент, это ходячее орудие пыток являлось Главой Дисциплинарного Комитета, ставившего выполнения правил и безопасность учеников превыше всего. Хибари Сузуме — была сильным человеком, молчаливым блюстителем закона и неважным собеседником. А ещё моей близкой подругой. Сузуме, державшей всю школу и городок в жуткой боязни, приходилось не только следить за порядком и своими оценками, но и посещать изнуряющие двухчасовые тренировки, после которых, она, с темно-фиолетовыми синяками и багровыми полосами, спрятанными под тонкой одеждой, слегка качая головой при каждом уверенном шаге, появлялась на занятиях. Сначала нашего общения, когда я только перешла в среднюю школу маленькая болезненная девочка вызывала у меня лишь сочувствие и понимание. И даже спустя некоторое время, когда «маленькая хрупкая девочка» была назначена на должность Главы Дисциплинарного Комитета, которое до этого занимал её старший брат, мое мнение о ней не изменилось. Пускай для моих знакомых, одноклассников она была костлявой смертью и бессердечным палачом в одном лице, для меня она оставалась обычным, нуждающимся в общении, человеком. И даже тогда, когда я, после, нечаянно обороненных в присутствии Хибари слов о понимании, возвращалась домой с порванной в нескольких местах юбкой и запачканным воротником белой блузы, свои убеждения не изменяла. Причиной, послужившей возникновению между нами некому подобию дружественных отношений, стали мое необъяснимое влечение к крышам и её неизменимое желание одиночества. Сузуме, отбросив маску отчужденности с лица и устрашающее оружие из рук, действительно перевоплощалась в беззащитного ребенка, оставшегося без матери. У Хибари младшей строгий отец, требующий от неё невозможных высот в боевом искусстве, старший брат бездельник, ни во что не ставящий дисциплину, и острое желание быть настоящей. У Сузуме трудный характер, сформировавшийся под влиянием её единственного родителя, появляющегося в городе только раз в две недели и болезненная красота, послужившая ей хорошим помощником, если бы не прочная маска гнева на бледном лице. Противоположности притягиваются? Вздор. Нам с ней было о чем помолчать. О моих безответственных родителях и её сложных взаимоотношениях с семьёй. О моей непорочной ненависти к счастливым улыбкам на выцветшей фотографии и её тяги к дисциплине. За целый год совместной тишины и созерцания мутных зеленых глаз, эта девушка стала мне гораздо ближе, чем просто знакомая подруга. Есть люди, с которыми тебя связывают общие интересы, их называют приятелями. Есть люди, с которыми тебя объединяет совместные цели, таких кличут товарищами. А ещё существуют люди, с которыми ты делишь одно, помутившиеся сознание, на двоих, их именуют «Судьбой». Наверное, для меня эта девочка стала именно тем, кому, несмотря на всю горесть ситуации все можно рассказать. Слабая снаружи, сильная внутри, Сузуме могла помочь мне и помогала, а я отвечала ей тем же. Крепкие словечки и угрозы о скорейшей расправе превратились в увлекательную игру на публику. Только там, где само Небо, кажется ближе, мы растворяемся в умиротворенности и безмятежности. Только там, где время стирается в прах, я снова становлюсь жаждущим внимания и заботы родителей, капризным ребенком, а Сузуме обращается в обычную девчонку, ищущую понимая и защиты. Только там, на крыше, под сенью вечности, мы становимся самими собой и утопаем в друг друге, находя эту самую поддержку в лабиринтах своих рассудков. И может быть, грозная — хрупкая Глава дисциплинарного комитета никогда не сможет мне заменить родителей, а я ей мать, мы все же обе умеем говорить на языке мыслей. На языке образов и осколков, уничтоженной в потоках бурных чувств, души. Мы общаемся в тишине, опрокинув голову назад и посеяв на лицах слабую вымученную улыбку. И пусть, угрюмая темноволосая девочка с бледной кожей не заменила мне веселой и жизнерадостной кареглазой женщины на фотографии, укрывающей меня от всего мира подобно небу. Сузуме стала мне фиолетовым, под стать россыпи синяков на её теле, сначала облаком, покрывающим и защищающим меня от болезненных чувств, а затем промозглым сизым туманом, укутывающим мое сознание и погружающим израненную душу в приятную безмятежность. — Так и будешь стоять здесь, и разглядывать меня или может быть, все-таки соизволишь пройти на занятия? — тонкий, с нотками едва различимого недовольства, голос, вытянул меня из раздумий. Я качнула головой и поправила, сползающую сплеча сумку. Мы обе знаем, что сейчас не место и не время для откровенности и искренности. Переступая порог школы, мы превращаемся в Саваду Мими, недалекую девочку с вечно растрепанными волосами, и устрашающую одним своим именем, Хибари Сузуме, сеющую в сердцах самих учителей навязчивую тревогу. Открывая массивные деревянные двери, ведущие в здание школы, я ощущаю на спине тяжелый, прожигающий насквозь, взгляд и понимаю, что к отвратительной ненависти, направленной на родителей, к мукам моей совести прибавляется ещё и искусное лицедейство, под маскарадом которого пали мои одноклассники. Тяжелая вздыхая, я вхожу в просторное помещение, где мой класс уже, как десять минут, изучает тонкости Истории и культуры Японии. Маленький толстенький мужчина, в грязно-коричневом костюме, стирает льняным платочком, выступившие на лбу капли пота и гневным взглядом отправляет меня за последнюю парту. Мои частые опоздания стали приниматься как должное. И непостоянные замечания в дневнике, которые, кстати, я ни разу не показала бабушке, ни угрозы учителей по поводу моего отчисления не могли изменить биологические часы моего организма. В конце концов, из-за моих довольно неплохих успехов в учебе и участия в некоторых олимпиадах короткие опоздания мне прощались. Я, приглаживая на ходу черные кудри, в который раз пожалела в том, что не взяла с собой гребень. Пробираясь сквозь узкие ряды между партами, заставленные увесистыми рюкзаками и сумками, я махая знакомым руками, пробиралась к своему месту. Я слышала шелестящий шепот одноклассников, противно впивающийся в тело миллионом острых иголок, я улавливала недовольное пыхтение учителя у доски и ироничные смешки ребят, адресованные моему затылку. Больно понимать, что твои одноклассники тебя не принимают такой, какая ты есть. Я ведь далеко не глупая девочка, а серьезный человек с собственными интересами и желаниями. Опускаясь на свою парту и устремляя взгляд в окно, осознаю, что ничего не изменится уже. Как меня считали слабой и глупой, так и будут. Хотя, они ведь правы, я действительно такая: слабая и глупая. Отчего-то улыбаюсь и чувствую, как внутри все сжимается от нахлынувшей тягучей боли. За окном самая настоящая весна, синий небосклон и яркое солнце. У меня внутри буря с закручивающимся в воронку ветром, сносящим остатки моего самообладания и терпения к чертям. На улице пахнет свободой и весельем, а у меня в голове витает запах гнили и надвигающейся грозы. Странный шум в коридоре заставил меня и большинство моих одноклассников удивленно повернуть головы в сторону двери. Ужасный грохот и треск приближался с каждой секундой. Учитель, оторвавшись от доски, с недовольством глянул на растерянных детей и с опаской подошел к закрытому проему, чтобы выйти в коридор и возмутиться по поводу неподобающего поведения во время урока. Кровь, алым потоком хлынувшая из раны, за мгновенье растеклась по полу бардовой кляксой. Тучное тело преподавателя с зияющим отверстием вместо шеи и уже отделенной головой с мерзко закатившимися глазами, глухо ударились о твердую поверхность. Голова, сделав несколько движений, замерла на месте. Я медленно выдохнула. В нос ударил противный металлический запах, в точности такой же, какой я ощущала в недавнем сне. Одноклассники замерли на месте, боясь пошевелиться. Дверь, раньше отделяющую два помещения друг друга, сейчас трудно было назвать предметом интерьера. Выбитые щепки плавали в луже алой жидкости на полу. Молодой человек с равнодушным взглядом вытирал свое оружие, острое лезвие пилы, о грязные штанины ныне мертвого учителя, оставляя на них неясные разводы. Его волосы были того же неопределенного глубокого цвета, что и лужа, расползавшаяся по полу. Он прикуривал сигарету, отчего легкий шлейф дыма поднимался к потолку, грозясь задеть датчики безопасности. Он держал голову немного отклоненной назад, а в его светлых глазах не отражалась ничего, кроме безразличия. Послышались мерзкие звуки, включившейся сирены и громкая быстрая и отрывистая итальянская речь. Я смотрела перед собой, но сквозь белую дымку не могла ничего разглядеть. Мое внутреннее «я», казалось, разрывалось от урагана, бушующего в груди. Я, явственно ощущала, как потоки холодного северного воздуха врываются в легкие, разрывая их на куски. Я чувствовала, как внутри меня сгорает последняя надежда на обычную жизнь и свободу. Сделать я успела все быстрее, чем подумать. Окно, оказавшееся в нескольких сантиметрах от меня, было открыто. Я, резко сорвавшись с места, чем вызвала полу-вздох у молодого убийцы, стоявшего до сего момента неподвижно, приблизилась к своему спасению. Что-то внутри меня, именуемое не иначе интуицией, и послужившей разыгравшейся бури внутри меня, просто изнывало от желания покинуть это место, скрыться, оказаться как можно дальше. Паника и чувство обреченности захватывало с головой, а уверенность в том, что пришли за мной, росла. Последнее, что я увидела, прежде, чем земля начала неумолимо приближаться, это медленное падение красноволосого, проткнутого длинным острым мечом и длинные белоснежные волосы, окропленные алыми блестками. Ноющая боль в ступнях, медленно ползущая вверх по телу не могла сравниться с тем потрясением, что я пережила несколько минут назад. Картина убийства вызывала неприятные воспоминания и чувства апатии. Хотелось забыться в сизом тумане или укрыться в тени фиолетового облака, но я понимала, что сейчас не имею на это право. Я должна идти вперед, не оглядываясь назад, иначе, балансируя на грани между безмятежностью и равнодушием, я рискую сорваться в черную пропасть. Я не помню, как преодолела территорию школы, как добралась до дома и достала дрожащими руками ключи с потрепанным брелком. Очнулась я только тогда, когда расслышала незнакомую мне речь. Не обращая на ноющую боль в ногах и порванную одежду внимания, я, повторяя про себя, как манту слова «двигайся вперед», проследовала в гостиную, ведомая несколькими голосами. Последние аккорды угасающей бури были прекрасным аккомпанементом к той напряженной тишине, которая повисла в комнате, стоило мне только появиться на пороге. В маленькой, но уютной гостиной с двумя мягкими старыми диванчиками, обеспокоенно переглядываясь, находились три человека. Бабушка, сидящая на темно-бежевом кресле, и мешающая ложкой чай в кружке, с явной тревогой смотрела на меня, но так и не решалась произнести ни слова. В её кофейных глазах, помимо тонны заботы и обеспокоенности, я отчетливо видела понимание и сочувствие. Второй человек был мне не знаком. Он, закинув одну ногу на другую, вальяжно, с пренебрежением расположился на прогибающейся софе. Его черный, идеально на нем сидящий, костюм, шляпа и бакенбарды делали его похожим на брутального и пафосного агента дорогостоящего триллера. Хотя взгляд его глубоких темных глазах выражал лишь снисхождение и иронию. Зеленая ящерица, покоившаяся на полях его головного убора, гармонировала с тем образом и впечатлением, что создавал этот видный мужчина. Все, начиная свободными жестами, и заканчивая грациозными движениями, выдавало в нем человека, знающего себе цену и устанавливающего её для других. Рядом с ним, скромно потупив взор, и пряча улыбку за ободком чашки, сидела женщина с фотографии. Время, казалось, обошло её стороной, не задев ни роскошные каштановые волосы, уложенные в аккуратную прическу, ни изящное без изъянов лицо, ни тоненькие запястья рук, которые, как мне показалось, могли сделать многое. Это молодая особа действительно была красива. Красива по природе своей, от забавных ямочках на щеках, которые не скрывал даже обод кружки, и бледного румянца на щеках. Моя мать обладала простой, но в тоже время, очаровательной внешностью. Моя мать, которая оставила меня в далеком детстве и которая улыбалась мне со старой фотографии. Моя мать, которая в данный момент сидела в нескольких коротких вздохах от меня. Наверное, в тот самый момент, когда взгляд моих мутных рыжеватых глаз встретился с её карими, отражающими белые блики неяркой лампы, умерли я и мои прежние чувства. Мне вдруг показалась, что в щель между окнами в комнату начал пробираться леденящий душу ветер, перемешивающийся с шелестом тысячи шипящих голосов. Охрипшие от бесконечных терзаний, они проникали в меня, забираясь под одежду и уничтожая мысли. Пронзительный холод распространился по телу вместе с безразличием и непониманием. Ведь стоило только проницательному взору столкнуться с моими внутренними преградам, построенными из прочной ненависти, сложенными по кирпичику и собранными из острых осколков, как от них не осталось и следа. Жгучий мороз апатичности сковал мое сердце. Цвета в комнате потускнели, а дыхание исчезло. Размытые лица растворились в нарастающем гомоне голосов, уже почти кричащих мне на непонятном языке. Я, потеряв опору под ногами, слегка покачнулась, пытаясь собрать остатки разума воедино. Всего лишь голос, низкий, приятно бархатистый, чарующий и обволакивающий и до боли знакомый словно вернул меня к жизни. — Мими! — Стоило мне только услышать свое имя, произнесенное устами обеспокоенной матери, как тонкая мерзлая пленка перед глазами покрылась сетью трещин и через мгновение, окончательно, растворилась в ярко рыжем пламени. Голоса, кричавшие уже от дикой боли, разрывали барабанные перепонки, но с каждой секундой становились все тише и незаметней. Холод и морозный иней растворился в бушующем пламени, разгорающемся в моей душе. В тот момент, когда я встретилась с ясным взором своей матери, я умерла, оступилась на узкой тропинке и с безмолвным страхом в глазах проваливалась в пропасть. Ясное, но не обжигающее, пламя, растапливающее лед, и поднимающее меня со дна бездны, которого я почти достигла, уничтожало все на своем пути — былую ненависть, глупые сомнения и детскую нерешительность. В той маленькой, но уютной комнате, я действительно умерла, а затем, ведомая пламенем, воскресла, выстраивая из пепла свой разум. Быть может, я бы смогла простить свою мать, бросившую меня и оставившую одну, но всего лишь один короткий взгляд теплых карих глаз, в которых промелькнуло разочарование и страх, заставили появиться вокруг выжженных пустошей моей души, три прочные стены, состоящие из безразличия и прохладной меланхолии, хваленой гордыни и детской обиды. Ненависти во мне больше не было. Все поглотило теплое оранжевое пламя. Я больше не презирала своих родителей. Вот только теперь, добраться до опустевших территорий моего сознания, где все ещё хранилась любовь, стало гораздо сложнее. Я ничего не сказала, не улыбнулась и не попыталась обнять, просто медленно развернулась в сторону двери и ушла. Поднимаясь по лестнице и прикрывая глаза, в которых угасало рыжее пламя, я глубоко вздохнула. Теперь я знала, что стоит мне только оступиться, как все закончится моим коротким падением в пропасть, в самые темные глубины моего подсознания. Отныне я понимала, что больше не имею второго шанса и возможности забыться. С этого момента я должна бороться, идти вперед и только вперед, будь то реальность или разум. У меня нет права быть слабой, я должна найти путь к той самой запечатанной любви и либо уничтожить её, либо подарить тем, кому она была предназначена. Уставшая и измотанная, я, не обращая внимания на то, что сейчас всего одиннадцать часов утра, а внизу на старенькой софе сидит моя родная мать, расправляла кровать и забиралась под теплое одеяло, включая знакомую песню на плеере. За окном яркое солнце сменялось вовремя подоспевшей луной. Наступали сумерки, погружая узкие улички в непроглядную темноту. В наушниках до сих пор раздавались аккорды любимой мелодии. Мрак наступал и в моем сознании, закрывая ясные мысли и погружаю в беспокойную дремоту. Пусть, замшелая тропка покрылась беспроглядной мглой, я продолжала идти. Идти туда, где находится мое избавление от всей той боли, что я испытываю. Неустанно брести туда, в чудесное место, где мои родители рядом со мной, где мама тепло обнимает и с трепетом прижимает к себе, а папа по-доброму треплет по голове. На город опустилась ночь, накрывая синий небосвод сетью из звезд, а я все продолжала идти вперед.