crash test.

— О чём ты думал, когда шёл сюда в таком виде? — спрашивает Чанёль, лениво отпивая из бокала вино насыщенного красного цвета. Вокруг них десяток людей: счастливые пары обсуждают что-то неимоверно интересное, семьи весело смеются, а мужчины, явно пришедшие ради деловой встречи, подписывают какие-то бумаги, подтверждая сотрудничество мягким, но уверенным рукопожатием. По залу разносится приятная классическая музыка, а обученные официанты бесшумно передвигаются по помещению, предлагая новым посетителям меню, а сидящим уже долгое время подливают напитки в бокалы. — О том, как бы быстрее уйти отсюда и не смотреть более на твою физиономию, — Паку отвечают громким фырком с ухмылкой, что искажает красивые тонкие губы, и небрежным движением рукой. У Бэкхёна красного цвета волосы, похожие на то самое вино, взъерошенные странным вихрем и накрывающие длинной чёлкой глаза; упрямый взгляд отчасти скрывают очки с тонкой круглой оправой; половина шеи разукрашена ярким чёрным рисунком непонятного цветка, чьи лепестки, переплетаясь с толстыми шипами, уходят вниз, к ключицам. Их наполовину скрывает полосатый тонкий свитер свободного кроя, что совсем не соответствует дресс-коду и хоронит под собой аппетитное тело омеги, которое Чанёль однажды увидел обнажённым, по чистой случайности запутавшись в дверях огромного особняка семьи Бён. — Какое неуважение и грубость! — с наигранным недовольством восклицает Чанёль, встречая подобную реакцию на себя лёгкой, расслабленной улыбкой и ещё парой глотков вина. Этот омега — он такой невыносимый, замечает в очередной раз Пак, взглядом пожирая каждый сантиметр его лица и тела. Он никогда не здоровается, предпочитая громко и радостно кричать слова прощания в надежде никогда больше не увидеться с тем, кто его в чём-то не устроил; он перечит отцу в открытую, едва ли не плюётся на любые его предложения, хотя уже не раз показывал готовность помочь родителю в самых непредвиденных обстоятельствах. От него пахнет свежим лимоном — кислый, насыщенный аромат, от которого слюна собирается во рту, а желание вдыхать необычный для омеги запах, который тем не менее наиболее ярко подчёркивает его характер, всё возрастает. — Ты совсем не похож на других представителей прекрасного пола, коими изобилует твоя семья. — В семействе Бён действительно богатый выбор омег, тебе следовало попросить отца о «свидании» с кем–то другим. Я тебе не по зубам. — Бэкхён накалывает на зубцы вилки кусочек апельсина из своей тарелки и демонстративно забрасывает в рот, соблазнительно очерчивая влажные губы кончиком языка. Чанёль знает, что он просто играется с ним, уже в который раз пытается показать, что его не так-то легко схватить на крючок. — Трудности никогда меня не пугали, если ты об этом. Уж прости за правду, но твои старшие братья меня не привлекают, и я даже рад, что твой отец в первую очередь предложил именно твою кандидатуру. — Какая жалость! Пожалуй, я с радостью им об этом сообщу. — Его нежный старший брат Раён уже давно заглядывается на Чанёля; Бён и сам недавно застал его умоляющим отца отправить на это самое свидание не Бэкхёна, а его самого. И хоть этот уверенный в себе экземпляр его не сильно и радует, — скорее, вызывает неутолимое желание пререкаться и словесно нападать, — но почему-то выбор Чанёля в его сторону откровенно льстит и поднимает самооценку. — Долго мы будем вести эти разговоры ни о чём? Твой отец надеется, что мы отлично поладим сегодня и пойдём под венец с каким-то подобием улыбки, а не явным желанием поубивать друг друга, как только выйдем из церкви. — Пока ты не поймёшь, что этот брак не принесёт тебе ничего хорошего. Мой отец всегда думал, что главное — привыкнуть. К новым людям, партнёрам, решениям и даже членам семьи. Уж прости, но эта его черта мне не передалась, а идти у него на поводу я не собираюсь. — Его голос становится серьёзным, приобретает стальные нотки, и сам парень немного подводится на стуле, выравнивая и напрягая спину, сменяя расслабленность на откровенное недовольство и неприязнь. — Почему? Неужели я настолько плохая партия? Многие в этом зале готовы с тобой поспорить… Бэкхён поворачивает голову в сторону других посетителей и, к своему удивлению, обнаруживает, что за ними наблюдают. Всего несколько омег с разных столов, которые пришли сегодня со своими друзьями, чтобы пустить по кругу обсуждения очередного не понравившегося им персонажа, то и дело успевают скосить взгляд в их сторону. Их привлекает известный в деловых и светских кругах альфа, пришедший сюда с неприметным, странно одетым омегой, от которого избавиться, как им кажется, особо не составит труда. — Погляди на них, — Чанёль, совершенно не стесняясь, откидывает руку с бокалом в сторону упомянутых, — они хотят меня, — его слова становятся растянутыми от выпитого вина, приглушённого света и пьянящего запаха омеги, который заполняет свежестью лёгкие и вызывает желание уткнуться носом в тонкую шею, чтобы наполнить их до краёв. — И совсем скоро ты будешь смотреть на меня так же. С желанием и возбуждением в глазах. — К твоему сожалению, я, в отличие от них, не люблю тратить своё время на пустяки, а ты грозишься стать неотъемлемой их частью. — Думаю, здесь мне стоит обидеться, — альфа ухмыляется и отставляет наконец бокал в сторону. — Решать тебе. — Хватит, Бэкхён. — Словно вдоволь наслушавшись этих бессмысленных речей, Чанёль вмиг становится серьёзным, резко откидывая белую салфетку, что до этого прикрывала его колени, на стол. — Хочешь ты этого или нет, но тебе придётся через три недели пройтись со мной по шикарно оформленному залу в белом костюме и с красной розой в петлице. — Он подвигает стул ближе к Бэкхёну, оставляя между ними всего лишь несколько сантиметров. Парень совсем не кажется возмущённым, лишь лёгкие искры любопытства загораются в его глазах. — Ты будешь держать меня за руку, улыбаться всем широкой, красивой улыбкой — лучшей из своего арсенала, — широкая ладонь медленно взметается вверх, ложится на чужие ключицы, кончиками горячих пальцев скользя вдоль хрупких, тонких косточек. — А потом с радостью и искренним счастьем будешь принимать поздравления от родных, когда мы поедем в какой-нибудь безумно дорогой ресторан, чтобы отпраздновать это событие. Чанёль оттягивает пальцами ворот свитера, открывая ещё небольшой кусочек татуировки, где на толстых шипах восседает крошечная птица с широкими красными крыльями. Он очерчивает нарисованное тонкое тельце и поднимается выше, к шее, нащупывая пульсирующую венку. Дыхание Бэкхёна сбивается на секунду, а веки опускаются, когда он кладёт тонкие пальцы на чужую кисть. — Не трогай меня, — говорит омега совсем тихо, так, чтобы услышал только Чанёль, пытаясь придать голосу больше уверенности и непоколебимости. Хотя внутри всё буквально скрипит от того, как приятно чувствовать жар чужих ладоней на себе. Он сжимает его руку сильнее, пытаясь оттянуть от себя, но вместо желанной свободы чувствует, как с переносицы снимают ненастоящие очки, а горячее дыхание прикасается к его подбородку, где едва-едва заметные точки крошечного созвездия, которые больше похожи на родинки, отбиваются чернилами на белоснежной коже. Влажный язык ведёт тонкую черту к нижней губе, огибая её чёткий контур, заставляя сжимать всё сильнее. — Что ты делаешь? — Не задавай глупых вопросов, — шепчет Чанёль, хватая упершуюся в его грудь ладошку, — и не сопротивляйся. — Их разделяет всего несколько миллиметров; Бэкхён слышит запах жареного ореха, слишком жадно и открыто вдыхая его, заполняя лёгкие до предела, но затем резко перестаёт дышать, когда его губы настойчиво сминают в поцелуе. Чанёль проникает языком в его рот всего на несколько мгновений, встречаясь с чужим, горячим и робким, проводит кончиком по шершавой поверхности и резко отстраняется, разрывая неожиданную ласку, и, закрыв глаза удивлённого Бэкхёна ладонью, шепчет: — Завтра я дам официальное согласие на наш брак. Жди меня. Он уходит мгновенно, кидая официантке небрежное: «Запиши на мой счёт», пока Бэкхён боится поднять веки и ногтями до кровавых полосок впивается в ладони, судорожно дыша в пустоту. Бэкхён будет ждать.

Три недели спустя

— Тебя, кажется, сюда не приглашали, — фыркает недовольно Бэкхён, поправляя белоснежный пиджак. Ему немного надоело стоять в этих облегающих, слишком официальных одеждах, ожидая минуты, когда ему скажут пройти по красной дорожке к чёртовому алтарю. Чанёль пялится на него бессовестно со стороны дверей в комнату жениха и довольно кивает на то, что видит: фигура омеги наконец подчёркнута, вечный беспорядок на голове приведён в приличный вид, а неказистые очки, что скрывали ранее милые щёки, сменили линзы с голубым отливом. Он подходит к нему вплотную и помогает аккуратно просунуть тонкий стебелёк искусственной розы в мелкую петлицу. — Я решил забежать к тебе, пока матушка обратила своё драгоценное внимание на священника. — Лучше бы ты забежал к Раёну, он бы уж точно обрадовался твоему визиту, — Бэкхён шипит всё это сквозь зубы, дёргая плечами, чтобы смахнуть чужие горячие ладони. — Ревнуешь? — И не надейся! Чанёль смеётся кротко, пока поворачивает своего жениха лицом к огромному зеркалу и на пару мгновений укладывает руки на его талию. — Ты прекрасен сегодня, Бён Бэкхён, — говорит он на ухо, оставляя на хрящике, где чёрная краска сплетается тонкими линиями в мелкий причудливый узор татуировки, сухой, почти невесомый поцелуй. Недовольный секундами ранее жених чувствует, как по плечам и лопаткам ползут лениво мурашки, а его дыхание на мгновение будто запинается, выпуская через лёгкие секундами спустя тяжёлый, напряжённый выдох. — Я буду ждать тебя возле алтаря. — Бёну кажется, будто они поменялись местами, ведь в прошлый раз ждал именно он, всю ночь беспокойно ворочаясь из стороны в сторону и метясь по кровати. Ждал утра, когда Пак без лишних церемоний сказал, что омега отныне будет с ним. Чанёль выходит из комнаты почти бесшумно, вырывая парня из минутного забытья негромким хлопком двери и оставляя после себя едва уловимый запах жареных орехов. Слышится, как он выкрикивает что-то родителям Бэкхёна о скором начале торжества, пока сам виновник закрывает румяные щёки ладошками и силится подавить улыбку. Чанёль ждёт его.

***

У Бэкхёна голова шла кругом. Мимо него прошел уже не один десяток людей, и каждый из них считал своей обязанностью выразить искренние поздравления только-только состоявшейся чете Пак. Омега улыбался. Благодарно кивал, кланялся, даже не интересуясь тем, кто именно перед ним и о чем они говорят. Ему было откровенно плевать и куда больше его интересовал Чанёль, который словно тенью ходил следом, время от времени собственнически касаясь ладонью поясницы, напоминая всем и в первую очередь самому Бэкхёну, что он вовсе не один. Бэкхён, разумеется, ни на секунду об этом не забывал. Чувствовал пристальный взгляд на своей спине и аромат жареных орехов, что окутывал его, накрывая с головой. Чанёль всем своим видом давал понять присутствующим, кому отныне принадлежит этот дерзкий, совершенно необузданный омега. Хотя каждый и так знал, что с этого дня Бён Бэкхён больше не Бён. Теперь он всецело Пак. Такое настойчивое, даже слегка выходящее за рамки приличия поведение альфы волновало его. Волновало и смущало. И чего в нем было больше не понимал даже сам омега. Не то чтобы он не был разбалован вниманием мужчин, просто… Еще никогда он не чувствовал себя настолько защищенным, точно дорогой, почти бесценный камень, который нельзя оставить без присмотра ни на секунду. И Чанёль не оставлял. — Я хочу на улицу, — в конце концов, омега просто не выдерживает. Даже в столь просторном помещении воздух, казалось бы, просто выкачали. Было слишком душно, жарко, шампанское ударяло в голову и было совершенно нечем дышать. Бэкхён просто устал. — Тебе плохо? — Чанёль шепчет, находясь непозволительно близко, а теперь придвигается ещё ближе, касаясь ладонью чужой поясницы и буквально нависая над омегой. — Мы можем уйти… — Ты совсем дурак, Пак? — тот устало шипит, даже не скрывая своего раздражения, и словно невзначай потирает виски пальцами. — Куда мы пойдем? Все собрались здесь, чтобы поглазеть на нас и на то, как мы, блядь, рады этому браку. Бэкхён не хотел грубить, по крайней мере, не сегодня и не так сильно, но голова в самом деле раскалывается. Настроения нет никакого, и единственное, чего ему сейчас хочется, — не видеть никого. Оказаться дома, у себя дома, закутаться в одеяло до самого носа, ни о чем не думая. И предложение Чанёля на самом деле кажется чертовски привлекательным, и очень хочется поступить так, как он делал на всех вынужденных приемах, — послать всех лесом и уйти, но как тут уйдешь, если ты — основная причина торжества. — Малыш, мы молодожены… никто даже не удивится, если мы поспешно исчезнем с праздника в преддверии ночи… — если в первую секунду омеге хотелось «укусить» альфу за это фривольное «малыш», которое он вообще не приемлет, то с приходом понимания сказанного захотелось и вовсе исчезнуть. Он же на самом деле не думает, что Бэкхён будет с ним спать. От этих мыслей его бросило в жар и тут же в холод, а щеки стали пунцовыми, точно под цвет шикарно уложенных волос. И кто бы мог подумать, что ему об этом начнут намекать, как только кольцо на палец наденут. Но Бэкхён молчал, потупив взгляд в пол и покрываясь пятнами от смущения, что становились только ярче из-за алкоголя. Он ведь и подумать не мог, что Чанёль захочет подобного, решится на подобное с ним. Не то чтобы Бэкхён не был красивым — симпатичным как минимум, просто… Он не рассчитывал. А Чанёль рассчитывал и даже очень. Но бьющиеся в панике мысли в одно мгновение осаждает до боли знакомый, фактически родной голос, который слышать не очень-то и хотелось, по крайней мере, сейчас. — Бэкки… мои поздравления с заключением выгодного брака… — Раён противно скалится, хоть и пытается всеми силами выдать свое недовольство за радость. Смотрит на брата колючим взглядом, от которого, кажется, могут остаться синяки, а после поднимает глаза на Чанёля и тут же начинает просто светиться очарованием и каким-то кокетством. — А вам, Чанёль, скорее, сочувствую. Думаю, вы уже наслышаны, что характер нашего Бэкки не сахар, совсем не похожий на Тэёна или даже меня. — Омега откровенно заигрывает, игриво щурит глаза, предлагая Паку всего себя и даже больше, от чего Бэкхёна немного колотит. Он прекрасно знает, как Раён хотел выйти за Пака вместо него, как умолял отца, почти ревел. Возможно, Бэкхён согласился назло. Согласился на чертов брак, просто чтобы хоть раз в жизни его старший брат не получил то, чего он хочет. Возможно, Бэкхёну просто не хватает смелости признаться, что Чанёль понравился ему не меньше, чем Раёну, а истерика брата в кабинете отца лишь помогла сделать верный выбор. Как самый младший Бэкхён получал все в последнюю очередь, в то время как старшему, Тэёну, «самое время выходить в свет», средний, Раён, «вот-вот пойдет следом за братом», а Бэкхён ещё слишком мал, так что просто подождёт. И Бэкхён ждал, полностью оставленный сам на себя. Если бы только родители знали, что из маленького рассудительного Бэкки вырастет безумный, не поддающийся контролю омега, он был бы под их контролем постоянно. Но что вышло — то вышло. Замечательное образование, шикарные манеры — все это одним махом перечеркнул невыносимый внешний вид. А ведь он омега, и омега не должен так выглядеть. Правда, менять что-то было слишком поздно, и отец очень надеялся, что, выдав проблемного сына замуж, избавится хотя бы от некоторых проблем. И какая удача: Чанёль очень захотел забрать его проблемы себе. — Вы невероятно правы: он совсем не похож на вас, — понимая, что Бэкхён окончательно выпал в свои мысли, потупив растерянный взгляд в пол, в разговор вмешивается Чанёль. Улыбается, казалось бы, искренне, но на деле не менее ядовито, чем и омега перед ним, между тем мягко обнимая мужа за талию. — Он настоящий, с горящей душой и пылким нравом, который я собираюсь испытать на себе этой ночью, — такой откровенный упрек заставляет растеряться старшего Бёна, что уже говорить о намеке на… И думать о таком стыдно. Раён, точно как и младший брат, заходится красными пятнами смущения, стыдливо отводя взгляд в сторону и делая небольшой глоток шампанского, уже порядком выдохшегося за долгое время. А Бэкхёна всего распирает. Сперва от смущения, что альфа позволяет себе говорить об этом вслух, а после… Гордости. Чанёль ведь встал на его сторону, сделал выбор в его пользу, хотя мог бы быть любезным с новым родственником, а то и вовсе получить омегу себе в постель уже на следующий день после свадьбы. Но Чанёль защитил его. — К слову об этой ночи… Ты, кажется, предлагал уйти? — Бэкхён внезапно даже для себя вспоминает, что он вовсе не из тех, кто молча сносит чужие колкости. Просто день сегодня не задался, его совершенно выбили из колеи свадьбой. Но сейчас тот самый пылкий нрав начинает сочиться наружу, заставляя омегу поднять уверенный, колючий взгляд на брата. — Да, малыш. Думаю, никто не обидится, если молодожены откланяются. — И, словно назло обоим омегам, мужчина мягко целует Бэкхёна в висок, прижимая к себе совсем уж бессовестно. — У нас сегодня более важные планы, верно? — Да, — пытаясь держать себя в руках, омега кивает и, приподняв уголки губ в довольной ухмылке, позволяет себе уйти, ведомый альфой, впервые чувствуя себя так, словно делает всё правильно. Они и в самом деле уходят. Чанёль забирает верхнюю одежду из гардероба, галантно помогает омеге надеть тонкое пальто и вновь ведёт, не выпуская из рук ни на минуту, пока дверь автомобиля не закрывается за ними, погружая в тишину и уединение. Почти уединение. Альфа кивает водителю, и авто тихо трогается с места, направляясь в их теперь уже семейное «гнездышко». Чанёль ещё в первую встречу сказал, что желает видеть омегу в своем доме, но сам Бэкхён оттягивал этот момент до последнего. Только тянуть больше некуда. И все равно он жмется к противоположной двери, инстинктивно пытаясь уйти от прикосновений, но Чанёль не давит, хоть ладонь с хрупкого колена и не убирает, позволяя омеге привыкнуть. — Почему мне кажется, что твои слова — всего лишь бравада перед братом, и стоит мне только открыть перед тобой дверь дома, как ты закроешься в одной из спален на ключ? — альфа говорит словно между делом, да и вовсе сам себе, но омега его прекрасно слышит. Слышит и кидает взволнованный взгляд на водителя, но тому совершенно нет дела до происходящего между молодоженами. Бэкхён на это не отвечает, потому что на самом деле Чанёль прав. Желание закрыться в комнате бьёт все рекорды, но в груди неприятно корябает осознание, что этого делать нельзя. Хотя бы из уважения к мужчине. Хотя бы во имя той симпатии, что есть у омеги. Поэтому, когда машина паркуется у самого входа, а альфа, как и говорил, открывает перед ним дверь своей обители, Бэкхён терпит. Сжимает тонкие пальцы в кулаки, закусывает губу и неуверенно ступает на порог дома. Дома, в котором никогда не был; дома, который теперь и его тоже. Альфа не торопит, даёт привыкнуть к тусклому, почти отсутствующему освещению; к новому запаху, в котором, кроме аромата самого Чанёля, нет больше ничего, хотя Бэкхён был уверен, что здесь будет пахнуть омегами — любовниками или обаятельной прислугой. Не то чтобы он осуждал, всё же Чанёль — альфа, зрелый альфа со своими потребностями. Но в доме нет ничего лишнего, и это даже как-то льстит. — Ты первый омега здесь, — мужчина шепчет слишком тихо, не без удовольствия наблюдая, как маленький тонкий носик втягивает воздух, принюхиваясь, и без раздумий ласкает самолюбие теперь уже своего мужа словами. Он позволяет себе подойти ближе, закрывая дверь и погружая просторный коридор в темноту. Омега немного дрожит — чувствует чужое тело так близко к своему и даже задерживает на секунду дыхание. Всё это слишком волнующе. Чанёль двигается медленно, излишне осторожно, касается чужих холодных пальцев, сжатых в кулаки. Обнимает их теплом своих ладоней и мягко расправляет, сплетая пальцы вместе. Руки Бэкхёна — его личный фетиш, появившийся ещё в первую встречу, и прикасаться к ним подобно какому-то волшебству. Омега не сопротивляется, да и не уверен, что хочется. Теплые прикосновения успокаивают, и веки сами собой смыкаются, позволяя полностью окунуться в каждое движение. Тонкие, изящные пальчики, хрупкое запястье, предплечье. Чанёль изучает каждый сантиметр, поднимаясь всё выше, пока, наконец, не касается плеч. Бэкхён, казалось бы, даже дышит через раз, но сопротивляться не думает. Позволяет снять с себя пальто, которое опадает на пол под давлением чужих рук, и покрывается мурашками от ещё более ярких прикосновений. Его раздевают слишком медленно, не удосужившись даже пройти дальше коридора, но никого это не волнует. Каждый сосредоточен на маленьких пуговицах рубашки, что одна за другой выскальзывают из петель, раскрывая все больше обнаженного тела. Чанёль прижимается к омеге со спины почти полностью, позволяя чувствовать, как велико его желание, хотя об этом достаточно выразительно говорит насыщенный аромат орехов, разбавленный тонкими вкраплениями кислинки, — омега тоже не может держать себя в руках, его тело сдается добровольно. Кончик носа касается открытой наряженной шейки Бэкхёна, и того даже слегка ведёт в сторону, но из объятий мужчины всё равно уже не вырваться. Медленно, со вкусом мужчина очерчивает замысловатые завитки татуировки на шее. Линии чернил так кокетливо исчезают за воротом почти расстегнутой рубашки, подмывая наконец снять ткань, но Чанёль дразнит — больше, конечно, себя, чем омегу, но даже это ему нравится. — Хочу увидеть каждый рисунок на твоём теле… — низкий бархатный шепот касается слуха юноши, а мягкие губы мужчины — мочки уха. — Папа всегда говорил, что ими я испортил себя… что никого не заинтересует такой омега больше, чем на одну ночь. — Бэкхён даже не шепчет — шевелит губами и невольно поджимает из обиды за старые слова, сказанные когда-то в пылу. — Он ничего в этом не смыслит, — лёгкая улыбка касается губ альфы, а руки наконец стягивают рубашку с мужа. — Меня сводит с ума каждый узор на твоей коже. Я хочу знать их все. Бэкхён невольно подается назад, упираясь затылком в крепкое плечо, и закрывает глаза, тяжело выдыхая. Ему уже не страшно и больше не хочется бежать. Чанёль чувствует, что омега перестал бороться с собой, и поворачивает его лицом к себе, окидывая взглядом прикрытые веки и покрасневшие щеки. — Глупый Пак Чанёль… — Звучит вовсе не как возмущение, только тихий, смущённый вздох, а в следующую секунду — прострация. Бэкхёна подхватывают на руки под бедра, и не остаётся другого выбора, кроме как схватиться за широкие плечи мужчины, скованные белоснежной рубашкой. Омега, кажется, только и успевает, что перевести сбившееся дыхание, когда спина касается мягкой простыни постели, а мужчина нависает сверху, преграждая собой все пути к бегству. Хотя какое бегство, когда сердце бешено трепыхается в груди, а внизу живота тянет возбуждение. Старательно созданное амплуа дерзкого мальчишки рассыпается осколками, когда альфа чуть привстает, опираясь на колени между невольно разведенных ног, и начинает расстегивать рубашку. Каждая очередная пуговица открывает все больше обнаженного тела, крепких мышц, обтянутых загорелой кожей, и дыхание в груди омеги спирает. Желание прикоснуться к этому становится настолько острым, что слуха мужчины касается тихий, невольный скулеж на выдохе. Бэкхён даже не сразу понимает, что этот звук издал он сам, но смущаться не собирается. Смущения и не осталось. Он настолько осмелел, что стоило краям рубашки разойтись, как руки сами потянулись к мужчине, касаясь очерченных мышц пресса, поднимаясь вдоль крепкой груди. Чанёль доволен тем, какое впечатление он произвел и какую реакцию он вызвал. Вновь подаваясь вперед, альфа почти вжимает того в постель, но оставляет мизерное пространство, чтобы омега мог вдоволь изучить его тело, привыкнуть, перестать бояться, хоть и вряд ли это еще нужно. У Бэкхёна глаза застланы пеленой возбуждения, и единственное, чего хочет его внутренний омега, — чтобы к нему прикоснулись, приласкали крепкими руками, а лучше — языком, и Чанёль читает все эти желания в потемневших зрачках. Точно как и мечтал с самого первого дня, той минуты, когда застал полуобнаженного омегу в его комнате, мужчина прижимается губами к трепещущей шейке. В темноте почти ничего не видно, но он по памяти вычерчивает сложные завитки налитых бутонов на тонкой коже. Касается кончиком языка изогнутых стеблей, скользя от одного к другому, и впивается жадными поцелуями в сердцевину каждого цветка, что завтра обретут более насыщенный цвет — цвет его страсти. Омега тихо стонет на каждое столь откровенное прикосновение, откидывает голову назад и жмурится всё сильнее. Кожа, пропитанная чернилами, стала более чувствительной, и теперь мужчина бессовестно пользуется этим, доводя до исступления одними только ласками, опускаясь все ниже и ниже, пока не… — Чёрт, малыш… — голос альфы хриплый от возбуждения, рычащий, что уже само по себе кажется запредельным, но даже это еще не предел. Подушечкой пальца он очерчивает одну из самых болезненных на памяти Бэкхёна татуировок, и одну из самых прекрасных, как считает он сам. Мужчина обводит кожу вокруг ареолы соска, точно повторяя замысловатый ажурный кружочек. Второй сосок украшает точно такая же окантовка, изящная, приковывающая взгляд и распаляющая желание, хотя куда еще сильнее. Грудь омеги вздымается всё чаще, дыхание кажется еще более тяжелым, а небольшие бусинки сосков окрепли от возбуждения, потемнели на самых кончиках, соблазнительно вздымаясь над нежным пятнышком ареолы, точно дополнение татуировки — сердцевина маленького ажурного солнца, в котором собрано всё порочное и в то же время прекрасное. Отказать себе в желании вкусить это совершенство мужчина просто не в силах. Влажные губы накрывают упругие вершинки, втягивая в рот, и комната наполняется глубоким сладким стоном, что отбивается от стен. Бэкхёна выгибает навстречу, тело подставляется под откровенную влажную ласку и не смущают даже ладони, что, пробравшись под спину, скользнули ниже, сминая мягкие ягодицы. У омеги такое впервые: столь яркий коктейль эмоций от чужих прикосновений. Он не девственник, нет, но этот мужчина делает с его сознанием что-то невероятное, что-то незаконное. В груди отдает приятной болью, но альфа даже не думает прекращать эти возбуждающие пытки, лаская налитые желанием соски, слизывая сладковатую кислинку — словно сочный лимон посыпали сахаром. И отчего-то захотелось узнать, будет ли вкус Бэкхёна таким же, когда он забеременеет, а его грудь нальется и соски станут твердыми и податливыми к таким ласкам, готовыми в любой момент излиться молоком. От этих мыслей Чанёля совсем повело. Возбуждение болезненно заныло, и не осталось ничего другого, кроме как одной рукой расстегнуть штаны, ослабив ремень. Он больше не мог тянуть, не мог терпеть, следом стаскивая остаток одежды с омеги, буквально вытряхивая из брюк и откидывая белье в другую часть комнаты. Тело пестрило сложными узорами, что покрывали нежнейшую алебастровую кожу, но перед глазами плыло так, что не было и шанса что-то разглядеть. Этим он займется завтра, а сейчас… Довольно грубо он приподнял ноги Бэкхёна, закидывая себе за плечи, и склонился к возбужденному члену. Яркий аромат возбуждения кружил голову, а внутренняя сторона бедер была покрыта смазкой, что щедро вытекала из раскрывшегося в желании колечка мышц. Омега жаждал его, всем своим видом просил, буквально умолял, и Чанёль не мог сопротивляться. Слизывая кисло-сладкую смазку с бедра, он влажной дорожкой опустился все ниже, проскальзывая в ложбинку и касаясь набухших краев сфинктера, что пульсировали от возбуждения, желая почувствоваться в себе альфу. Очерчивая узкий проход, он медленно толкнулся внутрь, чувствуя, как смазка мелкими каплями оседает на подбородке, а тугие мышцы плотнее обхватывают его язык. Настолько мягкий, бархатный внутри… Чанёль слишком увлекается, вылизывая нежные стеночки, но пальцы, что вплелись в покрытые гелем волосы и несильно потянули у корней, вернули его к реальности: — Хватит… черт тебя дери, глупый Пак… хватит. — Малышу не нравится? — мужчина отрывается от своего крайне увлекательного занятия, слизывает смазку с губ и смотрит на омегу с игривой издевкой. Тот даже не в силах открыть глаза, только шепчет тихо, исступленно: — Я хочу другого. — И чего же хочет мой сладкий мальчик? — Ты смеешься? — Я серьезен как никогда. Просто хочу услышать, как ты это скажешь… — А не пойти ли тебе в задницу? — С большим удовольствием. Как только ты попросишь меня… — Чертов Пак… возьми меня… — Ну что ж, для начала неплохо, но еще нужно потренироваться. Бэкхен, уже порядком раздраженный, хочет ответить очередной колкостью, но все ядовитые словечки вылетают из головы, когда вдоль ложбинки проскальзывает влажная от смазки головка крупного члена. У Чанёля терпения, кажется, с маковое зернышко, и ведь хватило же ума дразнить омегу, когда у самого низ живота сводит от спазмов. Оттого сейчас терпеть уже не получается. Он подается вперед, утыкаясь в мокрое от смазки и слюны колечко мышц, легко надавливая, словно на пробу, и чуть настойчивее толкаясь вперед, медленно преодолевая тугую преграду. Бэкхён внутри невообразимо горячий и узкий, настолько, что перед глазами темнеет и голова идет кругом. Каждому требуется не меньше минуты, чтобы прийти в себя и справиться с эмоциями, что накрыли их с головой, буквально оглушили, отрывая от реальности. Бэкхён чувствует давно забытый дискомфорт — последствие долгого перерыва и крупного альфы, которого природа, чтобы и ее черти драли, уж совсем не обделила. Омега шипит от неприятного ощущения, цепляется пальцами за плечи мужчины, твердые и напряженные, без жалости впиваясь ногтями в кожу. Чанёлю, если честно, это до задницы, он даже не чувствует боли — всё его нутро заполнило всепоглощающее удовольствие, что становится всё больше и достигает своего пика в такт первому движению. Низкий рык и тихий стон сливаются вместе, наполняя собой комнату, и каждому сносит крышу. Они двигаются навстречу друг другу, поддаются сводящему с ума чувству единения, позволяя входить всё глубже, до звука пошлых шлепков тела о тело. Омега и не думает вспоминать, как давал себе обещания ни за что не позволять Паку такое, а теперь сам раскрылся перед ним, оголил не только тело, но и чувства, показывая, насколько ему приятно. Движения становились все резче, а мужчина прижимал Бэкхёна к себе все ближе, желая чувствовать его каждой клеточкой своего тела, чувствовать сладкий запах лимона на каждом вдохе, и омега вторил ему. Обвивал руками шею, утыкаясь носом куда-то в плечо у ключицы, и глубоко вдыхал насыщенный аромат жареных орехов. Они сходили с ума, в какой-то момент растворяясь в бесконечном вихре толчков и движений, оглушающих стонах и тихом рычании. В такт друг с другом, словно один, единый организм с едиными желаниями. Бэкхён сам потянулся за поцелуем, первым после того нелепого, неловкого прикосновения губ у алтаря. Ненастоящего, фальшивого. Он хотел почувствовать что-то большее, чем тепло кожи, и Чанёль подарил ему целую вселенную перед глазами — черное полотно и яркие вспышки — звезды, что умирали от удовольствия вместе с омегой. Все такие же неловкие, но теперь искренние прикосновения; они подстраивались под движения друг друга, плотно смыкая губы и даря совершенно новые ощущения. Поцелуй казался невинным, неуверенным, будто они два подростка, что впервые целуются на заднем дворе школы, — невыносимый контраст с происходящим на самом деле. Бэкхён стонал, податливо раскрывая губы и впуская влажный юркий язык, позволяя поцелую стать по-настоящему глубоким, «взрослым». Оргазм накрывает их лавиной почти одновременно, сбивает с ног и заставляет тонуть без чувства времени и пространства. Бэкхён пачкает собственный живот, содрогаясь, и, прогнувшись в спине, сжимает мужчину внутри себя, чтобы ощутить каждый сантиметр его тела, каждую выступившую вену на его естестве, но это было ни к чему. Завязавшийся узел наполнил омегу до предела, причиняя иррационально приятную боль, от которой закатывались глаза и поджимались пальчики на ногах. Они оба испытывали это впервые — слишком интимное, слишком рискованное в плане последствий, но сейчас никто об этом не думал, точнее, об этом не думал Бэкхён, окончательно выпавший из реальности от странно-приятных ощущений. Чанёль же прекрасно понимал, что он делает, и не сомневается ни единой секунды, когда осознал, что это именно то, чего он хочет. Аккуратно обхватывая талию омеги, он переворачивается на спину, укладывая того сверху, и наконец полностью расслабляется, отдаваясь частым, кратковременным вспышкам удовольствия. Сцепка длилась слишком долго, как казалось омеге. Из него словно ушли все силы, оставив после себя сладкую усталость и покалывание в мышцах после напряжения. Приходить в себя не хотелось, не хотелось даже двигаться, и он лежал на мужчине, не думая вставать, даже когда узел начал развязываться. Веки тяжелели и откровенно клонило в сон, чему способствовал сам альфа, поглаживая влажную спину и размеренно дыша в макушку; даже биение его сердца убаюкивало, стоило только плотнее прижаться к теплой груди. Бэкхён впервые чувствовал себя на своем месте и совсем не хотелось думать, что на нём мог оказаться тот же Раён или на месте Пака — другой альфа. Все определенно было бы не так. И очень не хотелось засыпать на этой ноте, с ревностными мыслями, в которых он никогда не признается никому, а уже завтра вновь станет тем вредным и противным омегой, но сегодня можно позволить себе немного ласки. И тонкие пальчики скользили вдоль чужого плеча, мягко поглаживая крепкие мышцы, впадинку внутренней стороны локтя и выпирающие упругие вены под кожей предплечья. Пока привыкший к темноте взгляд не коснулся тонких линий чернил, а следом за ним и кончики пальцев, очерчивая витиеватый рисунок, словно не веря, что это правда. Оторвать пальцы от кожи заставило только приглушенное шипение, раздавшееся омеге в макушку. — Она еще не зажила… — мужчина шептал совсем тихо, точно открывая какой-то секрет, а омега слышал, как ускорилось его сердцебиение, и не хотелось думать, что причина этого в неприятных ощущениях. — Это то, что я думаю? — словно прикосновения было мало, омега неверяще шептал, пытаясь рассмотреть рисунок на предплечье мужчины. — Что там нарисовано? — Да, это… гитара, — Чанёль тянет слегка неловко, и в его голосе чувствуется смущенная улыбка. — Я играл с детства, правда, в последнее время редко это делаю, но… я люблю музыку. — Вот теперь это в самом деле секрет; мужчина говорит искренне и с любовью в каждом слове — и это восхищает. Бэкхён хочет прикоснуться вновь, очертить каждую линию сложной геометрии рисунка, но знает, что это причинит мужчине боль, поэтому только смотрит, запоминая каждый изгиб. — А еще… я хотел сделать тебе приятно. — Мне? — омега роняет слишком удивленно, с какой-то детской непосредственностью, и даже как-то оживает, словно силы вернулись в тело, но двигаться так и не спешит. — Тебе, — невольно повторяет мужчина, тихо, ласково смеясь, — хотел сказать, что твоя красота уникальна. Что ты прекрасен именно такой, какой ты есть, и я выбрал тебя именно таким, не думая что-то менять. Я понимаю и принимаю тебя, Пак Бэкхён. — Слова мужчины звучат слишком нереально, словно красивая ложь, иллюзия, галлюцинация, но бьющееся в его груди сердце так и кричит, что в словах нет и капли вранья. Чанёль искренен. В носу неприятно щиплет из-за подкатывающих слез, но Бэкхён пытается их сдержать, чтобы не растерять амплуа характерного омеги, но куда там, если макушки касаются поцелуем, а крепкие объятия окутывают плечи. — Малыш… — Чанёль зовет его, ждет, когда омега поднимет лицо, хоть ждать и приходится довольно долго, и дарит ласковую улыбку в ответ на сосредоточенный взгляд — он все еще пытается не плакать. — Я люблю тебя… Пытаться больше смысла нет. Первые слезы стекают на щеки и, срываясь с кожи, падают мужчине на грудь. Бэкхен вновь тянется первым, обхватывает щеки альфы ладонями и прижимается к губам, целуя слишком нежно, благодарно. Ему никогда не говорили такого, никто. Даже родители лишь осуждали то, что он с собой сделал, а Чанёль полюбил это. Этому хотелось верить, и Бэкхён верил, целуя нежно и чувственно, отдавая всего себя. Он ведь тоже… любит.