crash test.

— Какого черта, Пак Чанёль? — крик, раздавшийся вдогонку удара двери о стену, заставил более десятка мужчин испуганно вздрогнуть. Омега уверенно стоял в проёме только что с ноги распахнутой двери и тяжело дышал. Он был зол, он был раздражен, а его алые, растрёпанные ветром волосы лишь добавляли общей картине красок, делая ее более угрожающей. Хотя с этой функцией без проблем справлялись красочные узоры чернил, что огибали открытую шею и даже маленький хрящик ушка, и ведь как только поместились там. «Фурия» — неизменно подумал каждый, и вместе с тем каждый смолчал. И причина этого молчания крылась вовсе не в устрашающем всклокоченном виде. Все дело было в округлом, весьма однозначно выпирающем животике. — Малыш, ты разве не видишь, что взрослые дяденьки заняты взрослыми делами? Ты можешь подождать двадцать минут? — Чанёль, казалось бы, и не вздрогнул, да и с чего ему — он эти концерты видит каждый божий день, видел ещё до начала беременности и, вероятно, увидит и после. — Ты это сейчас мне сказал? — аккуратно подкрашенная бровь весьма красноречиво выгибается, всем своим видом выражая недовольство. Бэкхён сканирует каждого альфу, сидящего за круглым столом конференц-зала, отчасти удивлённо замечая собственного брата среди всего этого вороха тестостерона, и невольно усмехается. Верно, хорошего мужика отхватить не вышло, надо хотя бы потереться возле него. — Ты видишь ещё кого-то, кто прерывает важное собрание? — в тон отвечает альфа, совершенно не обращая внимания на собственных коллег, но замечая секретаря, что взволнованно мечется в приемной, не зная, что делать и как спасти положение. Трогать злого беременного мужа своего босса элементарно страшно. — Если я пишу тебе пятое сообщение подряд — это явно что-то поважнее всех твоих чертовых собраний и работы в целом. Какого черта ты всё ещё торчишь здесь, когда нужен мне дома? — омега почти шипит, делая небольшой шаг вглубь комнаты, просто чтобы опереться о спинку одного из стульев, ибо устраивать скандалы на шестом, мать его, месяце — крайне непростая, но ответственная задача. В этом деле халтурить нельзя. Все присутствующие с замиранием сердца наблюдают за происходящим, отчего-то даже не собираясь напоминать ни о каком собрании. Было крайне занятно наблюдать за недавно «сколоченной» семейной жизнью их босса и коллеги, а уж старшему омеге семьи Бён просто до скрежета зубов любопытно. Он ведь до последнего думал, что всё здесь — фикция, а беременность — вынужденная мера, но что-то не было похоже на то. И от этого было слегка обидно. Он так хотел быть на месте Бэкхёна, которому ни свадьба, ни Чанёль, ни уж тем более беременность нужны не были. Но вот он замужем за идеальным Пак Чанёлем, носит его ребенка и выносит мозги на ровном месте, хотя он сам, Раён, пылинки бы сдувал с такого альфы. Неблагодарный малолетка. — Бананы? Бэкхён, ты серьезно? — альфа всем своим видом показывает, что прекрасно осведомлен о содержании сообщений, и этого все ещё недостаточно, чтобы оторвать его от работы. В комнате проносится волна из тихих смешков, почти не слышных, но омега все равно бросает рассерженный взгляд, казалось бы, на каждого присутствующего, всё больше выходя из себя. — Что может быть более серьезным, чем сраный банан, который хочет твой беременный муж?! — Бэкхён почти кипит, совершенно не замечая неловких, умиленных улыбок давно уже состоявшихся даже в плане семьи альф. Те словно ушли далеко в воспоминания о тех годах, когда и сами были в том же положении, что и Чанёль сейчас. Правда, положение то было не такое страстное. Этот же омега был настоящим воплощением пылкого темперамента и жгучего характера. Он выглядит прекрасно во взъерошенном ореоле алых волос, с округлым животом и тяжело вздымающейся грудью. И даже множество выглядывающих то тут, то там татуировок совершенно не портили типичной красоты носящего. — И ты вместо того, чтобы спуститься в магазин на углу улицы, проехал половину города, просто чтобы высказать свое возмущение? — Чанёль, может быть, и испытывал чувство неловкости из-за сорванного собрания, но всё же радости в его сердце было больше. Он видел, что мужчины, сидящие в кабинете, все как один были очарованы маленькой визжащей фурией, что устраивает совершенно привычные для носящего омеги концерты, оттого спокойно продолжал вести совершенно бессмысленную беседу с мужем. Возможно, только он понимал, что дело было вовсе не в бананах, не в обиде и даже не в злости из-за отсутствия ответов. Бэкхён просто хотел немножко внимания. — Если я спущу тебе это с рук, ты обнаглеешь в конец. — Злость ещё не сошла, но ноги устали ощутимо, и, недолго думая, омега слишком нагло похлопал по плечу мужчину, сидящего на стуле, о который он облокотился минутой ранее. Тот, словно протрезвев, соскочил в сторону слишком резво, как для мужчины, чей живот выглядел побольше живота Бэкхёна. И только удобно устроив свою задницу, омега выдохнул, вновь возвращая недовольный взгляд на мужа. — Не умеешь держать член в штанах — неси ответственность, а по пути захвати бананы. Понимая, что дальше работы не будет, а сидеть и столь нагло наблюдать за общением супружеской пары — как минимум неприлично, один из мужчин поднялся. Его примеру последовали и остальные, роняя тихие смешки, мягко улыбаясь и вскользь бросая заинтересованные взгляды на омегу. Чужого омегу — о чем крайне красноречиво напоминает Чанёль, тихо покашливая для приличия, без лишних слов возвращая мужчин к реальности. Пак откровенно потешается над происходящим, но понимает, что некоторая правда в словах омеги есть: если спустить ему эту выходку с рук, Бэкхён и в самом деле обнаглеет окончательно и не даст ему работать вообще. А значит, нужно принимать меры. — Банан, значит… Сейчас я дам тебе банан. — Дверь ещё не успела закрыться за последним уходящим — Раён притормозил в дверях, видимо, желая что-то сказать брату и его мужу, но фраза, сказанная альфой, заставила смутиться даже его, чего уж говорить о секретаре, что притаился возле двери на случай непредвиденных обстоятельств. Ничего пошлого в ней не было, но тон, которым альфа произнес эти слова, взгляд, ставший хищным и полным нетерпеливого желания, объяснил всё за него. И Бэкхёну в том числе, который только и поняв, что дело пахнет керосином, спохватился подниматься с кресла, но большой животик делал его слишком неповоротливым и медлительным. — Ну, куда же ты, малыш? Ты проехал половину города ради банана и теперь я просто обязан дать его тебе. — Чанёль, точно хищник, неторопливо обходил широкий овальный стол, понимая, что Бэкхён всё равно не успеет убежать — не в его положении. И был прав: омега только и успел посеменить в сторону двери, когда крепкая жилистая рука обхватила его круглый животик, мягко накрывая ладонью. Бэкхён замер, поднимая не то удивленный, не то напуганный взгляд на ошарашенного брата, словно прося его о помощи, но тот совершенно не мог понять, что ему делать. Забыв даже о том, что хотел сказать напоследок. — Я с удовольствием накормлю тебя, малыш… «Что делать», похоже, знал только Чанёль и делал: прижимал мужа теснее к своей груди и, склонившись ближе, слишком интимно коснулся губами нежной, остро пахнущей кожи за ушком, заставляя омегу проронить томный вздох, покрываясь мурашками, а щеки — пристыжено заалеть. Этот альфа посмел выставить его наибольшую слабость — слабость перед ним — на всеобщее обозрение. Такое уж точно нельзя прощать и нужно отплатить в полной мере. Но не сейчас, чуть позже… когда он закончит. — Поверь мне, голодным ты отсюда не уйдешь. — Едва касаясь мочки ушка губами, Чанёль невольно усмехнулся, вскользь бросая взгляд на поистине пораженного Раёна. Чувствуя собственную победу — вмиг разомлевшего в его руках омегу — Чанёль медленно ласкал тонкую, исчерченную страстными бутонами роз шейку омеги, между тем почти забыв, что они все ещё находятся под пристальным взглядом двух более чем приставучих омег, которым эта шок-терапия нужна была уже очень давно. И только растерянный, смущенный вздох со стороны старшего омеги семьи Бён на секунду вернул альфу к жизни. Они и так увидели достаточно, если и того не слишком много. И теперь осталось лишь с сомнительным намеком на тактичность закрыть дверь под самым носом секретаря и Раёна. Всё, что будет дальше, — только их с Бэкхёном личное дело. Семейное. — Пак Чанёль, ты что, с ума сошёл? — пищит омега, стискивая пальцами горячие ладони мужа. Его губы до сих пор прижимаются к тонкой коже шеи, расписанной красивыми рисунками, а нос щекочет местечко за ушком, бесстыдно впитывая в себя кислинку естественного запаха омеги. — Что ты вытворяешь при всех? — Он толкается бедром в сторону, пытаясь пихнуть и оттолкнуть подальше мужчину, но тот, словно давно привыкнув к таким поворотам сюжета, останавливает его, крепко хватаясь за ещё более сочный с начала беременности изгиб. Пальцы ощутимо впиваются в кожу даже сквозь плотную ткань штанов, но он знает, что подобный расклад только больше заводит вертлявого, вечно чем-то недовольного мальчишку. — Малыш, ты сам этого хотел… Даже приехал на другой конец города, — мягко уточняет Чанёль, и не думая прерывать их маленькое сумасшествие. — Заставил, буквально вынудил меня сорваться к тебе вопреки важному совещанию. Бэкхён думает, что Пак просто безумен, раз позволяет себе выставлять напоказ их отношения, не боясь гнева мужа, который, без всякого сомнения, примет наивысшую форму, как только они оба вернутся домой, в большой особняк, где уже давно всё готово к появлению их первенца. — Насколько же сильно ты хотел получить этот чёртов банан из моих рук? — Все эти вечные препирательства вмиг отходят на второй план, потому что сейчас Бэкхён чувствует лишь мелкую дрожь, что струится по бёдрам и переходит в таз от одного лишь шёпота своего мужа, хриплого и тягучего — слишком соблазнительного. Он ощущает, как желание хоть как-то сопротивляться тает, иссыхает, как влага под палящим солнцем, но всё же кидает в сторону Чанёля последние аргументы перед тем, как сдаться ему окончательно. — Я хотел именно банан, ненасытное ты чудовище! — Я дам тебе кое-что намного лучше… — Пальцы с бёдер переходят медленно под тонкий свитер, укладываясь на выпирающий животик, такой упругий и тёплый, что улыбка неосознанно возникает на лице, а необъяснимый трепет, который появляется в такие вот минуты, когда его мальчик скидывает привычный образ недотроги, заполняет грудную клетку. Чанёль оставляет поцелуй на чужом затылке и притягивает омегу к себе ещё ближе, буквально вжимая в свою грудь. — Чанёль, не здесь! — Почему? — Раён… — то, что не даёт ему покоя ещё со свадьбы, с того момента, как он увидел направленный в его сторону злобный взгляд брата в момент шествия к алтарю, всё же просится наружу тихим скулежом, — он всё ещё здесь. — Бэкхён чувствует запах сливочного крема и видит тень от ног Раёна под дверью. Тот мельтешит в приёмной, как сумасшедший, прикрикивает на секретаря и наверняка грызёт аккуратные ноготки от волнения. — Малыш, мне плевать на него, сейчас меня волнуешь только ты. — Но… — Он не успевает закончить, потому что Пак внезапно наклоняется, а в следующую секунду поднимает его над полом, аккуратно схватив за мягкие икры и под лопатками. — Чанёль, ты что делаешь? — Тонкие пальцы впиваются от неожиданности со всей силы в плечи мужа, а изо рта вырывается испуганный вскрик, на который сам мужчина реагирует лишь тихим смешком. Он подходит к своему рабочему месту и сажает Бэкхёна аккуратно на стол, откладывая в стороны различные документы и разноцветные записки. Обращает снова внимание на омегу и ласково кладёт ладонь ему на щёку, когда видит своего мальчика совершенно растерянным, но таким очаровательным и настоящим, будто от привычного образа не осталось и следа. — Малыш, поговорим? — Сейчас? — Бэкхён словно и вовсе не поспевает за выходками мужа; осматривает его всего, немного взмыленного и определённо возбуждённого, судя по штанам в области ширинки, и не может понять, о чём вообще можно говорить в такой момент. — Отложим «банан» на пару минут. — Он ухмыляется, но быстро принимает серьёзный вид, чтобы донести, наконец, до омеги то, что толкует едва ли не ежедневно. — Ты ведь и сам знаешь, что видеть твою ревность приятно — настолько, что я готов взять тебя прямо здесь, и, собственно, собираюсь это сделать… — Чанёль! — Но для начала хочу снова кое-что уточнить: Бэкхён, ты — мой муж, и как бы смешно в твоём понимании и в нашей ситуации навязанного брака это не звучало, но я люблю тебя. Не Раёна или ещё кого-нибудь, а тебя. Поэтому скрывать свои чувства не собираюсь. Будь твой брат хоть сто раз влюблён в меня, мой взгляд от этого не упадёт на него, потому что у меня есть ты. Мелкая красноволосая язва с рисунками, которая носит сейчас вот тут, — Чанёль тычет щекотно указательным пальцем в живот, не отрывая от него взгляда, — моего сына и вечно забывает добавить сахар в утренний кофе. Такие откровения, не завуалированные похотливыми фразочками или ехидными комментариями, для них совсем непривычны и редки, даже для Чанёля, хотя альфа и пытается всякий раз показать, что они не просто заключили выгодный союз, пройдясь однажды по церкви. Оттого он даже отводит на пару секунд взгляд, сосредотачиваясь на огромном окне кабинета, чтобы скрыть смущение, которое после признания в их первую ночь вовсе должно бы уже было забыться. И почему-то Бэкхён чувствует, что должен отдать что-то взамен, сказать то, что долгое время скрывал от альфы в страхе, что его неправильно поймут или, что ещё хуже, сочтут произошедшее с ними какой-то глупой ошибкой. — Я слышал, как Раён просил отца, чтобы он пошёл с тобой под венец вместо меня. — Говорит он совсем тихо, опуская взгляд на кромку своего свитера и принимаясь мять его пальчиками. В кабинете воцаряется тишина, и даже приятное поглаживание большим пальцем по его скуле внезапно прекращается. — Отец уже почти изменил решение на радость Раёну, но я в последний момент всё же дал своё согласие, и все его планы полетели коту под хвост. Чанёль долго молчит, обдумывая услышанное. Где-то внутри на секунду зарождается подозрение, что всё было сделано из-за пресловутого желания показать не самому любимому братцу, что он лучше, желаннее, а происходящее между ними — лишь игра. Всё внутри сжимается от столь болезненных мыслей, но он смотрит на то, к чему они пришли, и капля облегчения разбавляет начинавшую было подниматься бурю: его омега сидит перед ним, от неловкости перебирает нервно пальцы и иногда кладёт их на внушительный уже животик, поглаживая ласково, будто пытается оградить сына от не самого приятного разговора. Он открывается понемногу каждый день, показывает себя настоящего, скрывая ненадолго напускную язвительность, и даже смелее требует внимания — взять хотя бы сегодняшний случай. Даже если началось всё не так уж и приятно, их настоящее — оно ведь важнее… — Я рад, что ты согласился, даже несмотря на то, что это было из-за желания насолить ближнему, — говорит он наконец. — Иначе сейчас здесь и дальше проходило бы собрание, а мой сын, — Чанёль любовно оглаживает горячей рукой животик и счастливо смотрит на Бэкхёна, — вряд ли бы увидел этот свет. — Чанёль… — Я, правда, рад. — Губы прикасаются к взъерошенной чёлке в мимолётном прикосновении, заставляя Бэкхёна выпустить нерешительный вздох. Он утыкается лбом в грудь альфе и несмело говорит: — Это не из желания насолить, я просто хотел быть с тобой. В тот момент, за день до твоего прихода в наш дом, чтобы обсудить брак, я думал не о том, что Раён может забрать что-то из-под моего носа, а о том, что он может забрать тебя. Чёртового Пак Чанёля, который полез с поцелуями на виду у всего ресторана, а потом в открытую увёл в наш дом на первую брачную ночь. — Он сопровождает последние слова лёгким ударом мужу по плечу, слыша, как тот лишь хрипло смеётся на подобные заявления. — Ты ревнивая язва, Пак Бэкхён. — С доброй насмешкой тянет Чанёль, хотя внутри всё взрывается разноцветными фейерверками от долгожданного признания, что было произнесено спустя столько времени после их первой ночи. — Я знаю. — Поцелуй меня. — Просит альфа шёпотом, отстраняя от себя Бэкхёна и поддерживая его подбородок кончиками пальцев. А тот смотрит удивлённо, нерешительно, и медленно начинает качать головой из стороны в сторону, демонстрируя отказ. — Ну же, — подстёгивает его Чанёль лёгкой улыбкой, толкает к своей небольшой награде за сегодняшние откровения, лаская своего мальчика таким любящим и лучистым взглядом, что омега, сам того не замечая, сдаётся, а уже через пару секунд тянется к пухлым губам, прижимаясь к ним своими. Его пальцы тянутся к шее Чанёля, захватывая в мягкий, тёплый плен, а сам он смелее прихватывает верхнюю губу альфы, чтобы через мгновение встретить его напористый ответ задушенным стоном. И минуты откровений наконец заканчиваются, потому что — какие тут могут быть ещё сказаны слова? Бэкхён поддаётся на такие приятные провокации своего мужа и позволяет снять с себя любимый мешковатый свитер, провести тёплыми ладонями по животику вверх, мягко надавливая на пупок, подарить то самое тепло напряжённым соскам, окружённым утончёнными завитками татуировок, и остановиться на хрупких косточках ключиц. — Ты такой невероятный сейчас, — шёпотом делает Чанёль комплимент, прикасаясь губами к тонкой коже, чтобы легко подхватить её зубами и сжать до светло-розового оттенка. Ответом на его действия служит громкий стон и тонкие пальцы, что неуверенно зарываются в его волосы, неаккуратно сжимая пряди у корней. Губы движутся дальше, с всё большим напором впиваясь в тонкую кожу, чётко следуя контуру татуировки. Линии шипов и стеблей очерчиваются кончиком языка, влага ложится на разукрашенное полотно, что уже было изучено столько раз вдоль и поперёк. Чанёль медленно, словно шажок за шажком, идёт всё выше, собирая запах кислого лимона, к которому примешивается сладость персиков с мёдом, что таится в их ребёнке. И всё внутри буквально бушует, потому что от этой смеси запахов он готов сходить с ума, вечно признаваясь в своих чувствах омеге. Широкие ладони обхватывают хрупкие лопатки, что даже в беременном положении омеги выступают сильно, и сам альфа налегает немного на мужа, чтобы мягко уложить его на большой рабочий стол, предварительно скинув на пол всё, что им может помешать. Бэкхён сейчас сияет румянцем, соответствуя оттенком взъерошенным ярким волосам, дышит тяжело через рот, пытается носом открыто втянуть в себя нотки чужого орехового запаха и крепко сжимает пальчиками края одежды альфы, словно не хочет отпускать его далеко от себя. А тот не может налюбоваться такой слабостью перед собой, но всё-таки отстраняется на сантиметры, чтобы скинуть ненужный сейчас пиджак и приняться за рубашку, чувствуя, как тонкие пальцы пытаются ему помочь, доставая до нижних петель. Пальцы омеги скользят по открывающемуся телу, прикасаясь с восторгом в глазах на считанные секунды к тёплой загорелой коже, а затем поднимаются выше, принимаясь за чёрные кругляшки. Бэкхён хнычет, когда на середине пути понимает, что больше не достаёт, и в качестве успокоения с радостью получает от альфы глубокий поцелуй и слова благодарности тёплым шёпотом на ухо за небольшую помощь. Их языки сплетаются в непонятном ритме, мажут по мягким стенкам щёк и задевают кончиками нёбо, пока Чанёль не отстраняется, чтобы стянуть как можно скорее надоедливую ткань. Оголяются широкие плечи, подкачанное тело и самая любимая часть Бэкхёна — подарок на их свадьбу: украшенное пересечением округлых линий гитары предплечье, что буквально сводит с ума омегу каждый раз, когда муж переодевается или выходит из душа с одним полотенцем на бёдрах. Он хватает руку альфы, поворачивая её внутренней стороной к себе, и в следующее мгновение касается разрисованного участка кожи губами, сухими поцелуями выстилая чёткие контуры татуировки, языком смазано проводя по грифу. Его взгляд отдаёт возбуждением, чёрными расширенными зрачками впивается в Пака, пока он и сам не может оторваться от восхитительной картины того, как розовый кончик язычка спускается ниже, обводя тонкие полосы синеватых вен. Острые клыки давят на запястье мужчины, оставляя под давлением мелкие ямки от своеобразной метки, которые Бэкхён, не упуская случая, стелет по телу мужа раз за разом, обладая, к счастью альфы, ревнивой натурой. Чанёль буквально не выдерживает: выдирает руку из крепкой хватки и опускается к штанам омеги. Дрожащие от нетерпения ладони оглаживают скрытые плотной тканью ноги, разводят чуть в стороны, чтобы удобнее устроится между ними. Пуговица выскакивает из петли, собачка змейки резко сбегает вниз — и джинсовая ткань медленно сходит по сочным бёдрам и округлым красивым коленкам вниз, некрасивой кучей ложась под столом. Чанёль довольно и восторженно улыбается, глядя на смущённого от подобного Бэкхёна. Любуется тем, как тот отводит в сторону взгляд и пытается тонкими ладошками прикрыть уже порядком промокшее от возбуждения бельё. Ароматная кисловатая смазка блестит на внутренней стороне бёдер, тонкими линиями спускаясь к коленям, где без всякого стыда их путь прерывает Чанёль, языком собирая вкус своего мальчика. Бэкхён совсем закрывает глаза, когда из него рвётся очередной стон, потому что этот альфа просто не ведает, что творит, своими ласками раздирая омегу на кусочки и безжалостно кидая в пучины наслаждения. — Перестань! Не здесь! — кидает он, собрав в себе силы, пока Чанёль, подхватив пальцами кромку белья, тянет его всё ниже, полностью лишая мужа какой-либо одежды и возможности скрыться от него. — Почему? — Там ведь, там ведь… — он никак не может закончить свою мысль, чувствуя, как поцелуями одаривают низ его живота, с особой нежностью проводят по упругой коже, за которой будет скрываться ещё около трёх месяцев обожаемый обоими омега. — Там ведь они все, слышат всё, — говорит он, наконец чувствуя, как по щекам сползают тонкие полоски слёз от осознания того, с каким обожанием альфа относится к их ребёнку даже в такой момент, с какой любовью он прикасается к нему самому, боясь лишним резким действием неосознанно навредить. — Малыш, забудь о них всех, — говорит альфа, вновь возникая в поле зрения омеги и кладя руку ему на щёку. Снова ласковое поглаживание по скуле и громкий чмок под подбородком. — Сейчас есть только я и ты. Хорошо? — в ответ Бэкхён лишь громко стонет, даже не успевая сдержать себя, потому что Чанёль внезапно входит в него одним пальцем, бережно разрабатывая стенки ануса. Спину ломит от неудобной поверхности, но Бэкхён почти не замечает этого, чувствуя, как длинные пальцы свободно двигаются в нём, растягивая как можно лучше и безболезненнее. Он цепляется пальцами за всё, что видит, и царапает ногтями какие-то важные документы, едва имея силы держать дрожащие согнутые ноги на столе, когда пятки постоянно норовят соскользнуть с влажной от его же смазки поверхности. Альфа двигает рукой по его члену вверх-вниз, но в ту же секунду, когда Бэкхён готов подойти к краю, внезапно отводит её, давая тому пару секунд на передышку. — Чанёль, пожалуйста, я уже готов, — хнычет омега, пытаясь схватить макушку мужа, но из-за живота он даже рассмотреть её как следует не может. — Чанёль! — Поцелуй меня, — требует альфа, когда выпрямляется и спускает ноги мужа со стола, подтягивая того к себе. Наклоняется над ним и сжимает сочные бёдра крепче, головкой члена дразня растянутую дырочку. — Чанёль, чёрт тебя дери, просто возьми! — Поцелуй меня! — ответно кричит Пак, обводя носом татуировки вокруг сосков и резко втягивая в рот набухшую бусину. Зубы стискивают чувствительный орган, вынуждая омегу тихо скулить от обилия эмоций и ощущений. Ему этого слишком много. Его будто переполняет что-то изнутри, клубится в груди неизвестной мягкостью, что невыносимо приятной щекоткой сдавливает грудную клетку и просится наружу громкими криками. В паху слишком приятно давит, будто вот-вот что-то взорвётся искрами наслаждения, но ещё совсем чуть-чуть, совсем капельки не хватает для того, чтобы поджечь фитиль. — Чанёль, — шепчет он с отчаянием, протягивая руки к мужу и мигом впиваясь нетерпеливым поцелуем в пухлые губы, когда тот дотягивается. Он мычит в поцелуй, больно кусая губы альфы, и тянется пальчиками к его члену, решительно касаясь твёрдой плоти и направляя в себя. — Пожалуйста, — просит он в то мгновение, когда Пак отстраняется на пару секунд, чтобы зажать нижнюю губу омеги зубами и легко потянуть. — Я не выдержу. Чанёль приподнимает ногу мужа, чтобы уложить с предельной осторожностью себе на плечо и наконец мягко толкается внутрь, заставляя Бэкхёна оторвать лопатки от стола и изогнуться хрупкой, слабой из-за животика дугой, одаривая слух альфы громким несдержанным стоном. Темп быстро нарастает, потому что ни один, ни другой уже не продержатся долго, слишком много времени потратив на прелюдии. Их запахи сплетаются ещё крепче, чуть ли не осязаемо витая в воздухе непривычным коктейлем, а громкие стоны разносятся по просторному кабинету, забиваясь в каждый угол и наверняка пересекая его границы, застывая в ушах верных слушателей приёмной. Всё слишком открыто, под чужим наблюдением, но Бэкхён впервые готов признаться, что ему плевать. Потому что чувствовать сейчас этого альфу в себе, ощущать, как он оставляет на икре короткий поцелуй и массирует поджавшиеся пальчики, чтобы уберечь от судороги, невероятно. Настолько прекрасно, что его буквально разрывает от чувств к нему, грозя взорвать сердце. Последние движения сопровождаются тихим скулежом, когда Чанёль позволяет омеге кончить, и низким стоном, когда он сам отпускает себя, кончая в омегу и застывая так на несколько секунд. Бэкхён тяжело дышит, пытаясь набрать в лёгкие необходимое количество кислорода, и стирает ладошками неожиданно вышедшие на глазах слёзы. Альфа опускает его ногу с плеча на стол, мягко поглаживая внутреннюю сторону бедра, пока они приходят в себя. — Ты просто чудовище, — говорит омега хриплым голосом, притягивая мужа к себе. — Всё для тебя, малыш. Под стать тебе. — И глубокий поцелуй завершает их небольшую выходку, которая началась с простого желания отведать банан.

***

Сидеть у Чанёля на коленях с большим животом, конечно, неудобно, но Бэкхён скорее пошлёт любого, кто сейчас подумает сказать, что это может быть опасно или что-то ещё в том же духе, чем слезет с него. Он крепко прижимается к мужу, обвивая руками его шею, и наслаждается запахом орехов, утыкаясь носом в местечко под ухом, где давным-давно предлагал сделать татуировку, из раза в раз получая отказ. — Малыш? — тихонько зовёт Чанёль, боясь нарушить установившуюся между ними уютную тишину, которую не прерывают даже шорохи за дверью и нервные ответы секретаря на все допросы Раёна. На них падают лучи солнечного света, не скрытые сегодня широкими жалюзи, и Бэкхён, купающийся в этих золотистых переливах, кажется ему ещё более волшебным. — Чего тебе? — недовольно возмущается тот, поднимая голову с крепкого плеча, чтобы посмотреть на мужа и внезапно совершенно очаровательно зевнуть с последующим «ой». — Скажи мне это… — Что? — Глаза удивлённо округляются в непонимании, и он любопытно смотрит на Чанёля. — То самое, что я так редко слышу, потому что обычно эти губы в самый важный момент смыкаются в тонкую полоску, а щёки по слишком очевидной причине краснеют, — говорит Пак, проводя большим пальцем по влажным губам и оставляя на них лёгкий, едва-едва ощутимый поцелуй, потому что сдержаться в этот миг просто невозможно. — Ты не слишком ли много требуешь сегодня? — Ну, не порть такой день. Скажи, — как маленький ребенок, растягивая слова, буквально выпрашивает Чанёль, аккуратно прижимая мужа чуть ближе, захватывая в тёплые объятия. На его лице сияет широкая улыбка, которую Бэкхён очень часто видит по утрам, если удаётся встать с альфой в одно время. И он, если честно, иногда просто не может понять, как Пак Чанёль из ресторана, который позволил себе резко разговаривать с ним в конце встречи, так легко превращается в заботливого мужа и так упрямо выпрашивает у омеги словесное подтверждение чувств. — Я никому не расскажу, что тот самый Бён Бэкхён, язвительный и вообще неприятный, знает такие слова. — Почему это я неприятный? — вскипает омега. Он возится на коленях мужа, чтобы быть немного выше и «задавить» своим авторитетом, но тот лишь насмехается над этими попытками главенства и выражения недовольства, легко приподнимая омегу и вновь сажая на свой рабочий стол. Потому что так они смотрят друг другу в глаза, и вот такой «удар» Бэкхён не способен отбить, так как видит в глазах напротив слишком много всего и эта куча эмоций просто сбивает его своей силой, в одну секунду превращая в покорённого такой искренностью мальчишку. — Пожалуйста. — Не думай, что я говорю это только для того, чтобы ты отстал, но я люблю тебя, идиот. — Сдаётся Бэкхён, укладывая резко голову на плечо мужу, чтобы тот не видел горящих щёк, и смыкая за его спиной крепкие объятия покрытыми рисунками руками. — И я люблю тебя, Бэкхён. — В его волосы на затылке зарываются пальцы альфы, и Бэкхёну кажется, что всё, через что они прошли ради этого момента, стоило того.