Отличается

То, что Донателло всем своим естеством — каждым нейронным нервом, каждым своим словом и движением  — отличался от своих братьев, Сплинтер заметил с самого начала. Этакая белая ворона в стае, не такой, как все, пускай «все» и ограничивались только пятью членами семьи. Его дети были потрясающими, поразительно талантливыми и смышлеными мальчиками — пожилой мутант не мог налюбоваться их успехами. И Донателло тоже был талантлив. Скорость обработки информации его мозга превышала любые другие показатели в несколько раз, отчего любая информация проникала в его разум с легкостью текущего с холма ручья. Точные науки протянули ему свои знания на ладони, и он читал взахлеб гигантские толмуты, впитывая в себя их учения до крупиц. Художественная же литература так и не смогла заинтересовать его ввиду «нецелесообразности и непрактичности подобных знаний». Сплинтер никогда не видел в этом ничего ужасного. Его сын, его маленький гений, просто не такой, как все. Особенный. Нет ничего страшного в том, что он смотрит на многие вещи иначе. Так он думал. Пока не увидел на маленьком детском столе в пятне крови скукожившуюся в предсмертной судороге крысу. Обычную, не мутировавшую. Аккуратно раздвигая края разделанной кожицы ножиком, Донателло внимательно всматривался в обнажённые органы мёртвого животного. Погруженный в себя, он не замечал вокруг себя ничего, в том числе — замеревшего в метре от него отца. Тот, в попытке заговорить, раскрыл длинную мохнатую пасть, но не услышал себя. — Донателло, — выдохнул он, наконец совладав над голосом, — Что это?.. Мальчик подпрыгнул на стуле, обернулся и сконфуженно сморщился от неловкости. — Не волнуйся, отец, я уберу за собой. Честно. Сплинтер осознал, что не может дышать, говорить, думать. Ничего больше не может. В его голове попросту не усваивалось то, что он увидел и услышал. Его милый, добрый, умный, понимающий мальчик… Что, ради всех богов, он творит?! Видит небо, как тяжело ему было взять себя в руки, но он сделал это и присел на стоящий рядом стул. Стул был детским, слабым, и в обычное время он никогда бы не подверг такой нагрузке дорого доставшуюся мебель, но иначе он бы просто не удержался на ослабевших ногах. — Мальчик мой, — он дрожащими пальцами перехватил детскую руку с неким подобием скальпеля, — Зачем ты разделал крысу? — Мне было любопытно. — Любопытно? — Угу, — мальчик кивнул, — Я прочел в книге, что грызуны идеально подходят для научных экспериментов. — И ты решил… Поэкспериментировать… Тоже? Сплинтер чувствовал, что ему все ещё невероятно сложно подбирать слова, отчего предложения выходили медленными, словно он вмиг разучился говорить. И дело тут не в крысе — дело в отношении его среднего ребёнка к чужой жизни. Да, это всего лишь мелкий грызун, которых в канализации сотни, но в данном случае было важно не это. Донателло не двигала природная жестокость или веселье — только научный интерес. Потому что его ребёнок все ещё самый умный, любознательный и талантливый мальчик на свете, который не останавливается в порыве узнать что-то новое. Даже если это что-то означает копошение в чужих внутренностях. — Мальчик мой, — Сплинтер осознал, что все ещё держит маленькую трехпалую ладонь в своих когтистых лапах, — Я не уверен, что это правильно. — Почему? Взгляд маленького Донателло был чистым воплощением непонимания. Сидящий за столом, покрытым кровью, он выглядел максимально неправильно. — Ему было больно. — Вовсе нет! — воскликнул мальчик, и в тоне его звучала обида, словно его задело само предположение, — Я сделал это быстро. Он даже ничего не почувствовал. — Даже если и так… Есть определённые вещи, которые делать нельзя. — Но их же много в канализации! И мы постоянно используем отраву! Сплинтер осознал, что не знает, что ответить. Да, это действительно так, они травили грызунов, потому что те портили еду и грызли их немногочисленную одежду. Но там — он украдкой убирал маленькие трупики, боясь показать их детям. Вид маленького Донателло, без страха и брезгливости разделывающего маленькое существо, попросту ошарашил. Так быть не должно. — Да, ты прав. Но мы убиваем их, как вредителей, потому что они портят наши вещи. Совсем другое дело — убить ради своего интереса. Ты понимаешь, что я имею ввиду, Донателло? — Да, отец… — опустил голову черепашонок. Он почувствовал, что отец недоволен и расстроен, и потому не захотел признаваться. Он не понимал.