Abuse

Виски у Элайджи как будто бы чуть горьковат — по-благородному так, как Гэвин не привык. Дешёвое пойло в самых обычных барах, где-нибудь в захолустье Детройта, подальше от Даунтауна, кажется ему самым последним дерьмом. Но это дерьмо он хотя бы в состоянии понять, закинуть в себя пару стаканчиков, морщась, а потом угрюмо заедая какой-нибудь жирной жареной дрянью — он бы не увидел в нем ничего особенного, он бы даже не задумался, наверное, является ли оно настоящим виски. Многие делают так — пьют, предпочитая не гадать о составе, и едят, не подсчитывая калорий. Зачем, когда еда осталась единственным успокоительным, этаким лучиком света в беспроглядной тьме сырых улиц? Лучше уж чертов бургер, чем пресный салат — вот и вся философия. Он смотрит на янтарную жидкость и чувствует, что ему как будто бы нехорошо — подташнивает от одной мысли о том, что все это ему придется выпить до дна. Потому что Элайджа так хочет. Потому что стоит сейчас чуть в стороне, поправляя свой халат — для него этот виски как каждодневная чистка зубов. Так же нормально, так же неудивительно. Гэвину пить не хочется, но он лакает эту горечь до последних капель. Дешёвое пойло, дорогое пойло — не имеет отныне разницы, потому что Рид уже немного пьян, и скоро завалится спать. Это — его самое заветное желание сейчас. Чтобы братец перестал томить или отпустил. Однако Элайджа спешку не любит. Элайджа любит себя и свое неограниченное время. У Элайджи не обрезаны крылья и не выщипаны маховые перья. Если он хочет — он делает это, и ему совершенно наплевать, чего это будет стоить. — Что думаешь о сегодняшнем дне? Гэвин молчит, перебирая в голове слова, которые могли бы служить некими ассоциациями. Белое? Болезненное? Чёрное на белом — как портупея на его теле сейчас? Звёздное небо над зимним Детройтом — такое непривычно чистое и бархатно-синее. Карта этого неба — у Гэвина на груди, на спине, на лице. Рассыпана конопушками по всему телу, редко прерывающейся дорожкой вьётся по позвоночнику, рёбрам, и возвращается к копчику. Гэвин красивый. Но сам он уже привык признавать себя ничтожеством по сравнению с братцем — таким царственным, величественным даже в тот момент, когда на нем нет ничего, кроме халата. Что за удивительная способность со дня своего рождения? Элайдже, наверное, с момента появления на свет во всем лизали задницу. Насколько часто, что Гэвин всерьез опасался за характер брата — но прошло уже много времени, а Элайджа всего-то нарциссичный и холодный ублюдок, думающий именно головой, а не сердцем, и не придумаешь другого факта, который злил бы так, как этот. Но самое ужасное заключается вовсе не в его порой поистине безумных заскоках, не в его одержимости создать что-то великолепное, совершенное, и уж тем более не в его к нему, Гэвину, отношении. Это и касается-то, в общем, самого детектива Рида. Он любит своего брата почти раболепной любовью, которой не должно быть в принципе. Разврат и грех, хоть они оба давно не ходили в церковь — с самого детства. Мерзость и голодная похоть. Гэвин сплевывает горечь в стакан и поддевает кусочек лайма вилочкой, жмурясь от кислинки. — Гэвин. Зубы начинают скрипеть при этом обращении, но глаза устремляются на братца, ловя каждое произнесенное им слово. — Я задал тебе вопрос, помнишь? Как тебе сегодняшний день? Вообще-то, если не считать, что его чуть не застрелили на очередном выезде — неплохо. Гэвину хочется сказать именно так, и никак иначе, но он как будто язык проглотил. Халат с как можно более глубоким вырезом, прикрывающий тканью, пожалуй, только низ живота, раздражает его, потому что пахнет лавандой. Но Элайдже ни в чем невозможно противиться. — Нормально, — срывается с его искусанных губ. — И всё? Старший братец нередко наслаждается тем, что является чуть ли не единственной слабостью Гэвина. Тем, ради кого тот готов на многое пойти, в следствие чего взгляд ему словно бы пелена застилает, и никто в минуты их нахождения друг с другом наедине не может быть столь же важен. В те дни Рид ощущает себя так, словно бы принял огромную дозу «красного льда», если Элайджу вообще можно сопоставить с наркотиками. А ведь и правда можно, черт возьми. Элайджа всегда взвешивает каждый свой шаг, анализирует, изучает — совсем как его пластиковые детишки, с некоторыми из которых он сам возится в мастерской, оставляя Гэвина где-нибудь в гостиной со связанными руками и на коленях. Элайджа не любит его поощрять. Он любит наказывать и вредить. Было ли так в их детстве? Так или иначе, память предпочла самостоятельно стереть всё, связанное с этим периодом. Ни счастья, ни слёз из-за разбитых коленок, ни подаренных старшим братом игрушек, ни радости родителей, ни первой любви и первого раза — ничего. Кажется только, что этот самый первый раз — и тот был именно с ним, с Элайджей. Вот она, отправная точка. Момент, когда всё покатилось по наклонной. — Было много работы, — продолжает Гэвин — без особого энтузиазма, тусклыми глазами вперившись в вид за панорамным окном. — Я рад, что могу приезжать к тебе каждый раз. — Ты правда рад? Элайджа поворачивается к нему так резко и неожиданно, что у Рида дергается рука со стаканом. Резко вспотевшие пальцы едва не роняют тонкое стекло, впиваются в него до мутноватых отпечатков — там, на дне, его плевок. Отголосок напертого внутри сознания, понимающего, что мучиться так нельзя, что пора бы всё это прекратить, свернуть, но влияние Элайджи сильнее, и даже тембр его голоса перебивает шепот трезвого рассудка. Он становится раздражающим шумом, слуховой галлюцинацией, последствием крепкой выпивки — чем угодно, только не тоненькой ниточкой к спасению. Его руки, почти ухватившиеся за её кончик, выпускают его в последние секунды. Снова и снова. — Очень рад, Элайджа. А собственный голосок внутри ехидно подначивает — лжешь, и нагло при том лжешь, как тебе не стыдно? Ему действительно не стыдно. Лишь бы один день еще пережить — один чертов день в затянутом туманами Детройте, в свинцовых тучах, в горечи дорогой жижи, которая стоит несколько тысяч долларов за одну несчастную бутылку. Барахтаешься в этом адском вареве, его же хлебаешь вместе с другими — питаешься этим дерьмом из вечерних новостей, копаешься в трупах тех, кому повезло избавиться от ноши. Гэвин бы и сам лёг на их место, но что-то повторяет ему в глубине души — не время. — Я люблю тебя, братец, — улыбается Элайджа. Его улыбка полна яда. И вновь внутренний голосок заходится в истерии — нет в нем уже тех насмешливых ноток, потому что ситуация приобретает совсем уж нездоровый характер. Теперь речь идет не о безвредной лжи, а о том, чтобы в очередной раз свалиться в пропасть. С другой стороны… Есть ли у Гэвина вообще выбор? У этого Гэвина, одетого в шелковый халат, выпившего дорогущий виски? У Гэвина, которого начинает выворачивать и мутить, когда он приезжает в одиночестве домой и срывает с себя футболку, чтобы застыть перед зеркалом и сосчитать следы. У Гэвина, которого трясет от впитавшегося в него запаха лаванды, и от которого он пытается избавиться, бегая до тех пор, пока лёгкие не начнут нестерпимо гореть даже после отдыха, и отжимаясь, пока руки не подогнутся и он не рухнет на холодный пол. — Я тоже тебя люблю. Неуверенное окончание фразы теряется где-то в полах чужого халата, как и судорожный выдох.

***

Участок залит холодным белым светом — это видно еще снаружи, на улице, когда Ричард бросает короткий взгляд на окна. Оттуда не слышно будничного гула, но стоит оказаться внутри, как всё вокруг наполняется шумом, голосами, звонками и шуршанием бумаг — андроид слабо хмурится, прикрывая на мгновение глаза. Тишина улиц нравилась ему больше. Линия под ногами загорается зеленым — нужно подойти к стойке, чтобы авторизоваться. С организационными моментами могли тянуть подолгу, но вмешавшийся «Киберлайф» уладил все эти формальности — теперь Ричард может проходить бесприпятственнно, и всё же шаги у него неторопливые, как будто крадущиеся, а как будто и уверенные, как у сытой пантеры. В прохладном воздухе смешиваются идущие из комнаты перерывов запахи кофе, пончиков, бумаги, и еще чего-то, непонятного для RK900. Будущее место работы выглядит не столь уж и захламленно — некоторые столы завалены всякой ерундой, а некоторые девственно чисты, с не подписанными табличками. Над головой мигает лампа — Ричард поднимает внимательный взгляд, да так и встаёт столбом посреди прохода, будто резко забыл, куда ему следовало идти. — С дороги! Чего встал? На толчок в плечо он отвечает негромким и вежливым «извините» — каким-то мертвым, безэмоциональным, опуская взгляд неживых серых глаз, потому что так прописано по протоколу. В голове яркой вспышкой всплывает мысль — сегодня первый день. Обычно это несет в себе много сюрпризов. Сюрпризы… Ричард постукивает по близстоящему столу кончиками пальцев, отбивая какой-то примитивный ритм. Детектив Рид. Интересно, какой он? Повышенная адаптация к непредсказуемому человеческому поведению иногда подкидывает ему ненужные темы для внутренних рассуждений. У него еще не было напарника, и он не совсем представляет себе то, насколько слаженно должен работать этот дуэт. Можно ли сказать, что он несколько потерян? Нет. Конечно же нет. Машины не теряются — они просто делают то, что должны. Свет участка бьет по глазам, перемигивает, а потом резко гаснет. — Что со светом? — Аппаратура отключилась! Сейчас сходим, глянем. — Только побыстрее. В одно мгновение весь участок оживает, словно растревоженный муравейник — люди за столами отвлекаются от своей работы, даже отчёты отставляют в сторону и спешат узнать, что же у них не так с электричеством. Они так суетятся, и им, видимо, это так важно, что Ричард мысленно невольно готов был бы признать их ничтожными, если бы не был машиной. Но их тревожность и растерянность не производят на него совершенно никакого впечатления. Его равнодушный взгляд скользит по высоким окнам, по всему главному кабинету, и останавливается на отделенной стеклом зоне для начальства. Капитан Фаулер. К нему как раз и нужно. И всё же Ричард не спешит — его почти не замечают. Для подавляющего большинства отключение энергии — событие более интересное, чем прибытие андроида-детектива. Людей волнуют мелочи. Это волнение их постепенно убивает — мелочи срастаются и образуют благоприятную почву для стресса, переходят в более тяжёлые формы. Потеря и поиск новой работы оборачиваются бедностью и жизнью на улице. Попытка начать новую жизнь приводит к тому, что уничтожается старая, и строить уже не из чего. Ричард оглядывается в последний раз, и поднимается к двери кабинета за стеклом. Копошение людей его больше совсем не интересует. — Приятно вас видеть, капитан, — эти слова даются ему необычайно легко, в них нет никакой вынужденной тяжести и скрипа зубами. Ричард запрограммирован на ускоренную адаптацию, способен найти подход к любому напарнику. Интересно, испытывает ли машина гордость? Стоит только вспомнить богатый набор функций и возможностей — на губах сразу появляется довольная усмешка. Они одни — видимо, детектив Рид в участок ещё не явился. У Фаулера тяжёлый взгляд, как у старого бульдога, и неприветливый тон: — Твоего напарника пока нет, так что придется подождать. — Но он ведь скоро придет? Капитан весь разом как-то напрягается — Ричард не может этого не заметить, и позволяет себе скромную, на один уголок рта ухмылку. Явно о чем-то переживает — ясно как день. До этого RK900 видел его прохаживающимся туда-сюда по своему маленькому кабинету. Кружка чуть подрагивала в его руках. Плохой знак. — Разумеется, он придет, — даже в голосе Фаулера сквозит какая-то неуверенность. Ричард склоняет голову чуть набок. — Не задавай мне никаких вопросов. — Отчасти это — моя работа, капитан. Фаулер видит в нем проблему. Явную, будущую огромную проблему, только не раскрывает деталей, предпочитая упорно делать вид, что занят. Рука его скользит по бумаге, что-то написывая, но анализ движений выдает, что это лишь беспорядочные волны и завитушки. Ричард в праве снова показать лёгкую усмешку. Пишите, пишите, капитан — всё равно в конце концов всё станет ясно. За его спиной раздается хлопок открывающейся двери и спешные шаги. — Джеффри, я понимаю, что чертовски опоздал пару раз на этой неделе, но… Фаулер молчит, ничего не отвечая, и только пальцами, внезапно отложившими ручку, постукивает по столу. Нервозность. Ричард следит за ними внимательно, не оборачиваясь, но даже спиной своей ощущает, как кто-то впивается глазами ему в спину, рассматривая надпись на куртке — так, словно стремится прожечь ее насквозь. Тембр голоса приятный, чуть с хрипотцой и без какого-то иного акцента. Манера говорить — быстрая, чуть отрывистая, нетерпеливая, грубая. Ричард опускает взгляд чуть ниже, не издав ни звука. — Твой напарник, Гэвин, — капитан словно бы на вкус пробует это слово. Напарник. Первый напарник. Ричард выпрямляет уверенно плечи и оборачивается, протягивая руку. В первую очередь в глаза бросается его лицо. Недружелюбное… Нет. Злое лицо. Всеми фибрами души выражающее ненависть и загнанность в угол, как раненый хищник. Эмоции детектива Рида меняются со скоростью секунды — из растерянности в ярость, из приоткрытых в запоздалом извинении губ в тонкую, агрессивную линию рта, которая спустя мгновение ломается болезненной, ядовитой усмешкой. Ричард всё ещё протягивает ему ладонь, но этот вежливый теперь уже до скрипа на зубах жест безбожно игнорируется, как и попытка Фаулера объяснить ситуацию. Капитан умолкает. Гэвин Рид бросает брезгливый взор на белую руку с длинными пальцами. Он не высыпается. Злые глаза, обведенные темными синяками, перемещаются к номеру модели на правой стороне куртки. Говорить сейчас нельзя, это излишне — на какую-то секунду начинает казаться, что Джеффри и вовсе исчезает из их поля зрения. Исчезает участок и исчезает этот кабинет, а остаются они двое — кружащие во мраке друг против друга, потому что по-иному это не представляется. Потому что детектив Рид похож на рассверипевшего кота — чуть только спину не выгибает и не шипит. Но напряжен. Ричард же неприлично, просто до чёртиков неприлично расслаблен — и неважно, что этот человек как будто намерен убить его прямо сейчас. Его рефлексы работают превосходно. Гэвина Рида трясет и почти выворачивает. Рот резко кривится во всепонимающей усмешке. Принимайте меня. Я — ваш новый напарник. Гэвин Рид не принимает, и это было ясно уже с первых секунд. Гэвин Рид — агрессивный, беспощадный ненавистник андроидов. Гэвин Рид — запуганный и заблудившийся в этой жизни человек. Гэвин Рид питается осколками битого стекла каждый день. У Гэвина Рида побелевшие шрамы на запястьях. Он хлопает дверью так, что по прозрачной, хрупкой поверхности едва не расползаются трещины. — Блядь!.. Рявкающий мат словно эхом разносит по всему общему кабинету. Ричард быстро находит выход без подсказки капитана. Холодный свет вернулся в участок.