Часть 5
29 июля 2018 г., 14:11
У речного перехода уже ждали воины в бордовых плащах. Красный Сокол приветствовал появившегося в одиночестве Ясеня.
— Я полагал, что у нас уговор, и ты вернёшься с кнессой, Заступник.
— Всё прошло так, как было задумано, Загонщик, — поспешил успокоить его рыжеволосый копьеносец, — бунтари покинули Граничный Дол и отправились в Дикие Броды. Мне же удалось принудить их оставить девушку. Она в безопасности.
— Видят Предки, это хорошая новость! — кивнул Сокол, и развёл руками с некоторым недоумением, — В таком случае, почему кнесса не здесь?
— Имеет место… неприятный нюанс, — уклончиво отвечал Ясень, — несчастная девица в плохом состоянии, она ранена. Боюсь, знакомство и путешествие в компании бродяг не прошло для неё гладко.
— … Час от часу не легче. Бедная девочка, — покивал предводитель наёмников, — и всё же, её нужно доставить к отцу. Под ударом не только сам Кнёс, но и его великолепный Род. Он не потерпит промедлений.
— При всём уважении, кнесса едва ли сможет идти.
— Если она не сможет идти, мы посадим её верхом. Если не сможет ехать, мы потащим её волоком, — Загонщик явно терял терпение, — право же, Заступник, какие-то нелепые отговорки.
— Ручаюсь, что неблизкий путь домой будет губителен для девушки, — настаивал Белый Ясень, — её свежие раны вскроются, а так недалеко и до лихорадки. Ты военный муж, Загонщик, и отлично знаешь, как много прекрасных бойцов скончались в пути от этой напасти. А кнесса, при всём уважении к её знатному Роду, далеко не ветеран боевых походов. Будет ли рад Кнёс, если вы доставите к нему бездыханное тело, или же измождённую дочь с подорванным здоровьем?
— Видят Предки, это не касается тебя, Заступник, — Красный Сокол покачал головой, с большим сомнением глядя на собеседника, — В твоих же интересах, чтобы эта история скорее закончилась.
— Напротив, как будет выглядеть моя вотчина в глазах Осеннего Кнёса, когда после приюта в Граничном Доле его дочь окажется в столь плачевном состоянии?
— К чему ты клонишь, копьеносец?
— Я прошу, ради общего блага, подождать ещё две ночи, — со вздохом, проговорил Ясень, — мы сможем привести кнессу в порядок за это время.
— Я могу убедиться, что всё именно так, как ты говоришь, Заступник? — Несмотря на раздражение, Красный Сокол был вынужден уступить Белому Ясеню. На что тот и рассчитывал, конечно же. Потому что сейчас преимущество было не на стороне главы наёмников.
— Конечно. Ты сам, или альв, которому ты доверяешь, можете войти в Граничный Дол, дабы повидать кнессу.
— Хорошо, я отправлю своего горниста. Две ночи, Заступник.
***
Следующий день прошёл относительно спокойно. Ясень наконец-то мог заняться насущными делами вверенной ему вотчины. В первую очередь, он отпустил по домам ополчение — незачем держать окрестные Усадьбы в напряжении и страхе, нужно дать понять, что опасность миновала. Заступник в некотором роде рисковал, так как на пороге Дола до сих пор стоял сильный отряд наёмников. Верить на слово командиру бордовых плащей было бы наивно, но даже отпетым головорезам не захочется связываться с жителями пограничья. Хорошо, что пращуры Белого Ясеня заработали грозную славу блюстителей кровных обид. Так что, в прямом смысле, Граничный Дол оберегали Предки. Кнессу осмотрела чета знахарей, сменили ей повязки и снабдили снадобьями. Девушка не проявляла большого интереса к своей дальнейшей судьбе и не выказывала никаких пожеланий. К тому же, она отказывалась перемещаться куда-либо из-под сени засохшего Родного Древа, шипя и поношая учтивых альвов недостойными словами. Попытки узнать её родовое имя так же окончились ничем — Полынь молчала. Ничего не смог прояснить и явившийся наёмник из отряда Красного Сокола. Тот лишь пожимал плечами, отговариваясь, что он, мол, простой воин, и с венценосным Родом знаком только понаслышке. Дочерей же у Осеннего Кнёса было предостаточно, и даже зная пару их имен, вычислить настоящее имя кнессы не представлялось возможным. Белый Ясень знал только двух старших дочерей, но они уже должны быть в «осеннем» возрасте, и точно замужние. Полынь же явно была ровесницей последнему цветению Родных Древ. А это было уже больше восьми десятков лет назад. Горнист наёмников явился тем же утром, чтобы убедиться в том, что Полынь, как и было сказано, находится здесь и ранена. На вопрос, как он это сделает, не будучи знаком в лично с семьёй Всевеликого Кнеса, воин веско заметил следующее: — Достаточно того, что у девушки на левом мизинце родовой узор, как у всех дочерей Осеннего Кнеса. Белый Ясень этого ранее не приметил, но у беглянки на левой руке была одета перчатка, напалечник у которой был только один — как раз на мизинце. Чтобы убедиться наверняка, пришлось увещевать Полынь снять её. А это была та ещё задача. Всё же, им удалось узнать, что на левом мизинце у девушки действительно имелся тонкий красно-оранжевый узор, светящийся в темноте как уголёк. На этом горнист откланялся и вернулся в свой лагерь на той стороне реки, провожаемый парой пограничных лучников. Весь остальной день Белый Ясень провел в разъездах по усадьбам. Как Заступник, он должен был лично оповестить вверенных ему под защиту жителей пограничья о том, что сейчас происходит. Нет ничего хуже, чем кривотолки и слухи. Увы, сейчас под рукой у Ясеня не было уважаемого соплеменника, который мог бы вызвать полное доверие у соотечественников и передать за копьеносца его успокаивающие слова. За такой просчёт Заступнику следовало бы благодарить Радетеля, что оставил его практически одного на весь Граничный Дол. Ясень старался об этом не думать, чтобы лишний раз себя не раздражать и просто продолжал исполнять свой долг перед вотчиной. Он вернулся к вечеру. Сумерки обнимали лесную чащу, когда рыжеволосый мужчина вышел на поляну к Родному Древу. Как и ожидалось, Полынь была всё так же здесь. Девушка закуталась в плащ и безразлично глядела перед собой, прислонившись к стволу. Рядом с ней было расстелено полотенце с нетронутой снедью и глиняные бутылочки с отварами. Тут же стоял в траве незажженный фонарь. — …Его поставили сюда, чтобы ты не сидела в темноте, — убедившись, что кнесса не собирается с ним здороваться, проговорил Ясень, указывая на светильник. — Зачем мне свет, если не на что смотреть. — Я так понимаю, ты намереваешься умереть в голоде, холоде и темноте? — мужчина разжег огонёк на фитиле фонаря. Несмелые блики пламени разогнали липкие сумерки. Девушка поморщилась, отворачиваясь от света. Он сел напротив, скрестив ноги. В сгущающейся лесной темноте начали петь первые цикады. Полынь не смотрела на Ясеня, делая вид, что его здесь попросту нет. Заступник же вознамерился переубедить её в этом. Правда, звучала эта мысль лучше, чем осуществлялась. — Я понимаю, — начал мужчина осторожно, — что будущее не кажется тебе многообещающим. Ты явно желала другой судьбы. Но теперь, когда всё предрешено, тебе не стоит отказываться от еды и крова только потому, что ты не хочешь принимать действительность. Ты делаешь себе же хуже. Вне зависимости от того, зарастут твои раны или нет, послезавтра красные плащи увезут тебя домой. А защищать своё мнение гораздо лучше, будучи сытой и здоровой. Кнесса всё так же молчала. Белый Ясень вдруг подумал, что быть может, она и не кнесса вовсе. Ведь мало ли — знак на руке можно и подделать. Может быть, Репейник оставил малозначительного члена своего отряда, обдурил и преследователей, и приютившего бродяг Заступника, а настоящая дочь Кнёса сейчас всё так же идёт с повстанцами на юг, в Дикие Броды. И теперь Полынь просто отыгрывает свою незавидную роль, готовясь к неминуемому раскрытию заговора. Может и так. В этом случае, не сдобровать и Белому Ясеню, и этой девушке. Подобная догадка хорошо бы объясняла поведение Полыни. Но в то же время Ясень не мог убедить себя в подобном раскладе. Нет, слишком хитро. Слишком опасный блеф для Репейника. Предводитель Лишенных Рода не стал бы подвергать такой опасности своих соплеменников. И его действия в каждый момент нельзя назвать иначе, как отчаяние. А значит, столь тонкой игры повстанцы вести бы не стали. По крайней мере, провернули бы такой трюк раньше, а не перед лицом неминуемой гибели. Странно это всё… Белый Ясень не заметил, в какой момент Полынь повернулась к нему. Кажется, он слишком ушел в собственные мысли, потеряв связь с действительностью. Девушка рассматривала его, слегка отрешенно. Увидев, что Заступник опомнился, она вдруг спросила: — О чём ты задумался, копьеносец? — О том, что Репейник мог меня обмануть, и что ты не кнесса. Девушка машинально приподняла левую руку, где в темноте тускло светился замысловатый узор, и тут рассмеялась негромко: — …Ну, конечно, мужчины только и думают, как бы не продешевить с товаром. Успокойся, Заступник, Репейник не тот, кто будет размениваться своими братьями и сестрами. — Но ты-то здесь. — А я, как видишь, не сестра ему и его подопечным, — в конце голос Полыни чуть дрогнул и надломился, выдавая чувство горечи, — мною можно пожертвовать. — Вижу, эти слова стоили тебе долгих раздумий. — У меня был целый день. Я успела поразмыслить над многим. Теперь хочется удавиться или броситься на нож. — Обман не стоит такого. Даже самый вероломный. — Если бы это был просто обман, мне было бы достаточно проклясть Репейника именем Предков. Но всё куда хуже. Ведь Репейник кругом прав, а обманывала всё это время только я. В том числе, саму себя. — Расскажи мне, — предложил Ясень. Он понял, что действительно рад разговору с Полынью. Рыжий альв подал девушке маленький кувшин с мятным напитком, и та взяла его, в задумчивости держа горлышко возле губ, будто забыв, как правильно пить, — не думаю, что у тебя найдётся другой благодарный слушатель. — Ты даже не представляешь, насколько прав, — хмыкнула кнесса. Она сделала глоток из сосуда, — Начнём с того, что я не знаю твоего имени, Заступник. — А я твоего, Полынь, — пожал плечами мужчина, — но меня зовут Белый Ясень. — От своего имени я отказалась. Полынь. — Почему полынь? Она даже в наших лесах не растёт. — Потому и полынь, — усмехнулась невесело девушка, и Ясеню даже показалось, что смущенно. Как если бы рассказывала о какой-то детской наивной забаве из прошлого, — что в этих лесах мне не место. Я слишком горькая и люблю простор. — А ты бывала за пределами Альвийской Пущи? — …Нет. Я знаю, что это глупо звучит. — Вовсе нет, — пожал плечами Ясень, — по крайней мере, добавляет смысл в твои действия. Но ведь дело не в этом, верно? — Не в этом, — кивнула Полынь. — Ведь тебе далеко не двадцать. Ты как-то жила в своём Роду больше полувека. — Да, и лучше, чем кто-либо вообще может жить в Альвийской Пуще. — И что же произошло? — Произошло? О, нет, ничего не произошло. Ты спросил так, словно бы случилась какая-то перемена, от которой моя жизнь пошла под откос. Да только это не так, — она прервалась, чтобы сделать новый глоток, — Не было никакого «произошло», не было «до и после». Я просто всегда знала, что живу за чужой счёт, в несправедливом мире, где я не выбираю свою судьбу. Кому-то эта мысль не приходит в голову никогда. Кто-то намеренно старается об этом не думать. Кто-то знает и пользуется в своё удовольствие. А я не могла ни закрыть глаза, ни смириться. Но продолжала делать, что вменялось мне в обязанность. Даже когда меня приготовили отправить невестой ко двору Великоречного Князя — я и слова не сказала против воли отца. Спроси меня, почему. — И почему же? — Потому что это ничего не изменило бы. Любой может восстать против несправедливости. Я знаю много примеров, когда поднимали бунт простые альвы, как восставали против своего господина вассалы. Много крови, неоправданные жертвы, страдания и, в конечном итоге, всё та же несправедливость. Потому что восстав против несправедливого порядка, восставшие воспроизводит точно такой же порядок. Из дерьма, Ясень, никогда не родится цветок, если разбавлять его дерьмом. — Сильно, — согласился альв. Полынь же продолжила: — И знаешь, я бы никогда не оказалась здесь, не появись Репейник. — Чем он такой особенный? — Я сама плохо понимаю. Он странный. Я бы даже сказала, что отталкивающий. Репейник не только указывал цель, но и показывал путь к ней. И брал ответственность вести альвов к новому будущему на себя. Чем его борьба лучше других восстаний? Возможно тем, что его справедливость — она для всех. Для подавляющего большинства. Главное — она возможна. И я поверила в это, я ушла вслед за ним, когда Репейник только начал войну. Он показал на своём примере, что борец за справедливость должен забыть о своём достоинстве и честолюбии — хороши все пути, любое унижение приемлемо, если оно поможет сохранить жизни и набрать силы для сражения. С ним мы терпели неудачи, отступали и начинали всё с начала. Только вот я не понимала своего счастья. — Вы с ним были близки? — Не так, как ты мог подумать, — помолчав, ответила Полынь, — он вдохновлял меня. И до сих пор вдохновляет. — Но ведь он бросил тебя. — Нравится мне это или нет, но я получила по заслугам, — она поджала губы, — хотя он, конечно, засранец. Но я взрослая и имею капельку ума, чтобы понимать: он лучше меня и сделал всё правильно. Потому что я искала справедливость не для всех. Я искала справедливость для себя одной, хотела сделать мир, в котором буду жить счастливо. — А разве не таков был план? — Однажды, после… неприятного события, — она отставила кувшин, вздохнув тяжело, — Репейник сказал мне всего несколько слов: «Мы не увидим мира, который построим». Понимаешь? — «Чтобы Древо Жизни не увядало, следует поливать корни кровью его детей», — понятливо процитировал Заступник. Полынь кивнула, продолжив: — Мне вдруг открылись истины, которых я не ожидала. «То есть, как это, не увижу плоды своей борьбы? Ведь я приношу столько жертв!» — думалось мне. Я была так расстроена, что потеряла сон. «Выходит, то, что я делаю, недостаточно? Насколько же Репейник и его соплеменники лучше меня, что они готовы драться не за себя, а за будущее, которое даже не рассчитывают увидеть?» В этот момент мне стало ясно, что я чужая в его отряде. А ему это было понятно с самого начала, но он не хотел мне говорить — он жалел меня и ценил то, что я делаю. Теперь мне многое становится очевидным. — Ведь эти слова, которые про Древо Жизни, — осторожно начал Ясень, — это из писания Черного Дерева. Репейник… — Да, он верит в это. Насколько я понимаю, именно за ересь его и лишили Рода когда-то. — Тебя это не смущает? — Думаю, его верования уже сами по себе ересь от ереси — едва ли он придерживается канонов Черного Дерева, — девушка фыркнула, — а если культ поможет ему объединить альвов — так только лучше. — Почему же ты говорила, что тебя продали? Этим утром. — Ну…- Полынь ощутимо замялась, — мой побег совпал со сватовством Великоречного Князя. Когда я шла к Репейнику, то была весьма злой на отца, и долго время эти мысли подбадривали меня, пока я набиралась ума и опыта. Думаю, мой Род до сих пор думает, что я ушла из-за несчастной любви. — Твоя история оказалась куда сложней, чем казалось сначала, — помолчав, подытожил Ясень, — но я думаю, что на этом она не закончится. Твоё положение вовсе не безнадёжно. Нужно лишь проявить капельку изворотливости. — Не хочу изворачиваться, — покачала головой кнесса, снова мрачнея. Она замолчала, закрыв глаза. Поняв, что разговор окончен, Ясень вздохнул и сел рядом, прислонившись спиной к Родному Древу. Он услышал раздраженный голос сбоку: — Почему бы тебе не сделать то, что лучше всего получается у мужчин? — Прости? Что сделать? — опешил Ясень, и Полынь пояснила: — Уйти! — А почему бы тебе не ночевать под крышей в тепле и сухости? — Меня не надо нянчить, я на своих двоих никуда не сбегу. — Я был бы плохим хозяином, если бы бросил тебя здесь одну ночью. — …Ну и сиди, — буркнула альвийка, закутавшись в плащ с головой и свернувшись клубком возле корней Древа.
