Голова липовая

Дима блекло смотрит вперед, пожимая руку, взгляд даже не бродит, он стоит на месте, устремившись в пустоту. Иронично то, что в школе он был единственным, кто не смотрел сквозь тебя. А теперь. Впалые скулы и покрупневшие на фоне худого лица зубы. Явная барбитура. — Как… — пытаешься вспомнить имя его школьной пассии. — Машка? Садитесь на скамейку, духота обволакивает мягкими стенами, еле подвижный воздух гонит мимо тополиный пух. — Нормально, Кирь, нормально. Ребенка мне родила, Константином назвали, в честь её отца, — он смотрит прямо, не двигая зрачками. Интересно, в каком состоянии Машка. И как они живут. — Слушай, я чего хотел, помнишь Славу? Машнов который. — Конечно, как не помнить, — речь, словно патока, — я всех наших помню. Ваню, Андрея, Маринку… «Зачем?», мелькает в твоей пустой голове. Тебе не понять. — А что с ним? — Да вот я как раз хотел спросить тебя, что с ним. Узнать, где он, да что, да как. Хоть бы не мертвый, хоть бы не мертвый, хоть бы не мертвый. Мелькает в твоей пустой голове. Дима пялится в землю. — Тебе бы сотовый завести. Полезная штука, сейчас все пользуются. Рассвет нового тысячелетия всё-таки. Новые технологии. А Слава… кажется, Маша общалась с его женщиной, когда они еще были вместе. В «Инее» он работает, в Данилово. Не знаю, до сих пор ли, но пошел туда, как артель «Инеем» назвали. Мне Маша говорила. Он наконец переводит рыбий взгляд на тебя, секунду шарит им по твоей маске. — Да, заведи сотовый, так легче связаться, чем у работы меня ждать. Давай я тебе циферки свои напишу, и ты позвонишь как-нибудь. Может, всем классом встретимся. А? Двенадцать лет всё-таки. А? Киваешь. Он сует тебе в руку бумажку со своим номером. У тебя даже обычного телефона никогда не было. Новый век. Новые средства для слежения, новые способы достать людей, что не хотят быть узнанными, новые пути навязчивости. Всё меняется. Всё меняется, а ты сидишь в своей однушке, прячась от прогресса в обнимку с бутылками и газетами, ловя вести прошлой жизни. Иногда тебе даже кажется, что Советы остались, не развалившись на отдельные страны. Будто мороженое всё ещё по десять копеек, а банды в кожаных куртках не рыщут по Москве в поисках нелегальной наживы. Но девяностые всё же дали тебе одно из «благ» — легкий кайф. Это благо раздается каждому. Наверняка почти все, с кем ты раньше учился, делают это. Делают это. Добывают легкий кайф. Как ты. Пустой взгляд барбитуры. Крупные зубы. Дима Песоцкий, бывший лучший друг. Ты встаешь. — Пока, Дим. До встречи. Машке привет. И уходишь, не оборачиваясь, ясно понимая, что бывших одноклассников ты не желаешь видеть больше никогда. Никого из них. Кроме Машнова.

88

Пригородная электричка пахнет луком и грязными носками. Ты стараешься смотреть наружу, а не внутрь, чтобы не потеряться между реальностями, ведь, бросив один взгляд на собственные руки, увидел там армейский нож и рыбу. Главное, не доставать его из кармана. Не доставать и не смотреть. Иначе, картинка наложится. Иначе, всё совпадет, и ты не поймешь, где настоящий ты. В вагоне всего семь человек. Последний рейс в Даниловку можно оседлать зайцем, контролер не хочет связываться с темнотой и глушью. Подмигивают тусклые лампочки. Нужно смотреть наружу, но, смотря наружу, всё равно смотришь внутрь, ведь в замызганном стекле на фоне черного пейзажа отражается желтоватый интерьер вагона. Воняет. От кого из семи? Словно игра в вышибалы. Главное, не доставать нож. Смотреть в окно. Смотреть в отражение. Ты невероятно скучный. Выходец из маминого чрева, выходец из школы, выходец из армии. Выходец из дома каждое утро на работу с девяти до семи. Единственное интересное в тебе — твоя подтекающая голова липовая, голова картонная, голова квадратная. И, возможно, выбитый в дисбате глаз, скрывающий свое отсутствие за веселой детской маской. Унылое существование советского давно-не-мальчика в реалиях постсоветского пространства. Иногда хочешь быть, как Багров, но что-то мерзкое внутри останавливает. Что-то, чем ты отталкиваешь редких людей-которые-хотят-близости. Тебе не понять. Отражение тусклое, а ты никогда и не был ярким. Никогда не был. Электричка останавливается с протяжным визгом. Пора выходить.

88

Из цехов работники выходят роем, аккуратные, чистенькие, будто это и не фабрика вовсе, а тот же офис. В основном, работницы — они из цеха покраски. Слава наверняка в цехе металлизации. На всякий случай ждешь у общих ворот, стараясь не пропустить его долговязую фигуру в свете немногочисленных фонарей. Женщины проходят мимо, хихикая и чуть заинтересованно поглядывая в твою сторону. Мужчины громогласно договариваются о выпивке. Водка. Пиво. Пиво. Водка. Закусон. Сушеные кальмары. Стеллажи чипсов. Вспоминаешь, когда последний раз ел без последствий. Когда последний раз ел. Память немного сбоит. Задумавшись, чуть не пропускаешь Машнова, который идет, засунув руки в карманы джинсов, чуть ли не уткнувшись носом в собственные разваливающиеся кеды. Ловишь за рукав футболки: — Слава? Он дергается, бросает секундный взгляд, не узнает. Неуклонно тянешь за ткань сквозь ворота, ведешь за собой чуть в сторону. Останавливаешься. Он недоуменно смотрит на тебя, совсем не изменился. В тридцать лет выглядеть на двадцать надо уметь, и тебе недоступно, тебе не понять. Всё та же дурацкая окологоршочная стрижка, пронзительно чистые глаза, еле заметные морщины вокруг рта по следам улыбок и смеха. Когда открывает рот, видны желтые острые резцы: — Че надо? — Кирилл. Овсянкин. Гимназия №201. Мы в одном классе все двенадцать лет проучились. Помнишь? — Нет, — щурится, пытаясь разглядеть тебя, — Хотя, конечно, было бы легче, если бы ты не был в маске, словно на карнавал собрался, Кирилл. В таком прикиде я бы и мать родную не узнал, а тут какой-то одноклассник. Ты молчишь. — Ладно, допустим, вспомнил. Что человеку из прошлого от меня надо? Уже время для сопливой встречи ностальгирующих долбоебов и их давно родивших женушек? Пришел пообсуждать, как охуенно мы плевались бумажными катышками в ботаников? Или я тебе денег должен? Несмотря на хлесткость слов, рот его растянут в улыбке, и глаза совсем не злые, таким ты и (не) помнишь его. Едким. — Всё немного сложнее. Я поговорить хотел, — чувствуешь себя снова школьником, сквозь которого все проходят. — Наедине. Щурится. Мимо идут последние работницы, по-утиному покачивая грузными телами. — Хорошо, тогда поедем ко мне. Я в Павловском Посаде живу, так легче до работы добираться. Тут минут двадцать автобусом, если успеем. Пошли. Идешь за ним с новым необъяснимым чувством в уставшей душонке. Будто бы вот-вот что-то новое начнется, что-то необъятное, больше тебя самого. Будто это самое что-то изменит тухлые будни офисного обывалы, которым ты стал. За спиной сторож закрывает ворота фабрики. На небе виднеется молодой месяц. Последний (хороший) автобус уходит прочь с вами внутри.