Подарок

      На календаре 31 декабря. Конни замечает это, только когда Саша спрашивает его про планы на выходные, а Жан замечает, когда Конни, матерясь, смотрит в свой кошелёк и приговаривает проклятья в адрес всех «чёртовых-мать-их-в-рот-праздников» вперёд.       Увы, ни у кого из них не нашлось и пары бумажных купюр, чтобы купить вкусной еды, которая свойственна этому празднику, ёлки, чтобы та радовала и украшала какой-либо угол их съёмной квартирки, не, боже, на мишуру обычную. Что уж говорить и про подарки друг другу, а тем более друзьям. Правильно, говорить нечего. Как говорится: денег нет — любуйся морем?       И каждому невольно вспоминается детство, когда на Новый Год под ёлкой лежали подарки, был накрыт богатый стол из различных угощений от оливье до жареной свинины, да по телевизору крутится какая-то нудная передача, и какие-то звёзды поют, болтают. Ох, а ещё и речь президента. И вся семья в сборе — от тётки из Германии до бабушки из села Угорщина.       Но студенческая жизнь не проста, особенно когда обычной подработки со стипендией хватает только на оплату жилья и так, парочку дошираков и огурцов, чтобы уж пища совсем нездоровой не была.       — Тебе какой чай: чёрный или зелёный? — спрашивает Спрингер, роясь в каких-то шкафчиках кухни, видимо, чтобы найти чистые чашки в этом доме.       Дело в том, что посуду они мыли по очереди. В один день Жан, а в другой Конни. Только в дни, когда Конни мыл посуду, её всё равно частенько мыл Жан.       Хотя бы за квартиру вместо Конни платит не Жан, и на том спасибо.       — Чёрный, — несколько устало произносит Жан, оперевшись рукой об стол, на неё уложив голову и просто вперившись взглядом в потолок. У него даже настроения злиться на этого безалаберного парня не было. Насколько же скучен был этот вроде бы праздничный и одновременно нихрена не праздничный день.       Он должен менять судьбы, привносить в жизнь что-то новое, необычное и настолько фееричное, что придаст силы жить дальше, ещё один год.       Но в жизни Жана Кирштейна он всё ещё был обычным днём. Всё та же съёмная квартира, которую он делит всё с тем же Конни, всё та же френдзона со стороны Микасы, на которую уже и плевать хочется с высокой колокольни, и всё так же денег ни гроша. Вот бы они с неба выпадали, а…       Конни учтиво кивает и радуется, припрыгнув, когда находит чистую зелёную чашку и, чуть отодвинув годовой запас шпрот в количестве одной банки (потому что их никто не ест), он находит вторую чашку — голубую, с цветочками. Пока в квартире тихо и слышится лишь шипение чайника, постукивание посуды о столешницу и чужие шаги, Жан так и не отрывает взгляд от потолка, успев найти там целых два чёрных пятна и где-то в уголке плесень. Ай-ай-ай. А ведь человек, который ручался, сдавая им эту квартиру, что она наиновейшая и изъянов в ней быть не должно, наврал. Кирштейн не успевает начать придумывать прозвища для владельца квартиры, как на стол ставятся две чашки чёрного чая.       Он выбирает из них голубую и, не говоря ни слова, благодарно кивает Конни, а тот и против ничего не имеет. В тишине посидеть тоже неплохо.       Так и течёт медленно время. Конни сидит, сгорбившись, и сверлит взглядом скатерть на столе. Красивая. Она ему очень нравится. Со зверями лесными всякими. Зелёненькая. Жан смотрит в окно, будто бы там будет что-то происходить. А кроме теней проходящих мимо их окна людей там ничего нет. С каждой минутой теней всё меньше и меньше. Ветер, вывший до этого почти не слышно, звучал ещё громче, даже сквозь плотно закрытые окна просачивался холодный воздух. А старые шмотки продувало знатно, и пора было разжиться новыми — не на что.       Это могло продолжаться веками, тысячелетиями, пока не пройдёт нужное время, и они не поймут по крикам с улицы, что вот он — Новый Год, — и не разойдутся по кроватям, чтобы поспать. Можно было бы, конечно, телевизор включить, но желания слушать этих радостных людей совсем не было. Пусть засунут эту свою радость куда подальше.       Вот только у судьбы сегодня были свои планы, и в ход она пустила грязные методы.       Ветер потихоньку затих, и на его месте за окном появилось что-то белое, окутывающее всё мелкими крупицами. Они развевались, ветром превращаясь в лёгкий вихрь, словно танцуя в воздухе какой-то ванильный танец. В свете фонарного столба это смотрелось ещё более поразительным, хотелось выйти прямо на улицу и проследить за этим всем вблизи. Увидеть, как крупица за крупицей падают на всё вокруг. Почувствовать мороз на своём лице.       Подумаешь, конечно, что тут такого. Снег и снег. Видели мы и в Африке этот ваш снег. Но за сегодня это была единственная интересная вещь, за которой можно было понаблюдать.       — Слушай, а давай махнём на улицу? — не допив чай, Жан отрывается от окна и бросает взгляд на Конни, что, казалось бы, уснул.       Он лениво чешет за ухом, открывает на пару минут прикрытые глаза и безучастно пожимает плечами. Взгляд сам падает на часы, и парень изгибает бровь.       — В половину двенадцатого?       — А что терять-то? Я всё равно так никогда Новый Год не проводил, — на последнем предложении слышится тяжёлый вздох.       А Конни мнётся около секунды и снова пожимает плечами.       — Ну давай, хуле…       На улице холодно. Минусовая температура даёт о себе знать, оставляя от каждого выдоха пар и окрашивая щёки в багровый цвет. Конни трёт рука об руку, чтобы немного согреться, одновременно с этим стараясь не упасть, пока идёт по бордюру. Жану, кажется, море по колено: он напялил на себя шарф по самый нос, вязаные варежки и тёплую куртку. Тепло ему. Идёт и иногда поглядывает на Спрингера да рукой машет. Вроде, и хочется помочь, чтобы тот, не дай Бог, не упал, но что вообще может с Конни случиться?       Он, думается, даже если с горы упадёт, обязательно выкрутится. Вот только так лишь думается.       Прогулка немного приободряет, но лишь немного. Потому, что вокруг ни души. Только если встречаются какие-то шумные компании, от которых тошно аж становится, да и всё. Зато вокруг падает снег как в недавних мечтаниях — ложится на лицо, на ресницы, оседает на одежде, делая её слегка мокрой.       Жану сейчас как-то отстранённо думается, что, Боже, даже прошлый Новый Год, который он провёл на улице в компании семьи, чтоб её, был немного интереснее.       Надо же…       Спустя неизвестно какое время они проходят мимо какого-то приоткрытого окна и услышав тяжёлый, словно специально бьющий в душу и по мозгам стук курантов, останавливаются.       В голове у каждого пусто. Они молча слушают удары, а затем и начало всемирных торжеств. Сколько их было — уже не помнят.       Но после них в небе начинают сверкать яркие фейерверки разных цветов, слышатся звоны бокалов с шампанским или любой другой дрянью, взырвы петард и людской гомон, слившийся в единый голос, кричащий о наступлении Нового Года.       А Конни и Жан переглянулись.       — С Новым годом тебя, — поздравляют они одновременно, слегка приподняв губы в улыбке.       Задерживаться около того приоткрытого окна они долго не стали, сразу же зашагали прочь от этого всего. Это ещё хорошо, что речь президента не попалась, а сразу бой курантов. Но от салютов не сбежать, к сожалению.       Шаг, шаг, шаг. Кирштейн не сразу замечает, что Конни, рядом с ним до этого идущий, остановился и как-то задумчиво посмотрел в даль. Почему-то серьёзность с этой задумчивостью совсем не вязалась в мыслях. И хорошего она ничего не сулила.       — Эх… Блять, вот хороший ты человек, Жан. Тебе бы что-то подарить, а у меня денег нет совсем, — Спрингер суёт руки в карманы куртки и опускает голову.       — Пф, — пытается отмахнуться Кирштейн. Это же не важно не капли. — Забей. Мне ничего не надо.       — Поздно, — Конни вздыхает и вынимает руки из карманов. Видимо, грел их там. А тот взгляд, задумчивый, быстро начинает искриться. Словно он придумал самую гениальную вещь на свете. Вроде лампочки в стакане, да. — Я уже кое-что придумал. Иди сюда.       И Жан же послушно, послушно, мать его, подходит ближе, а чужие руки хватают его за плечи и — о, как вовремя — бордюр помогает Конни дотянуться, хоть и приходится встать на носочки, до губ Жана, до которых хрен дотянешься. И Спрингер реально целует его, пусть и неумело. Чужие губы тёплые, можно даже сказать, что горячие — или это из-за мороза, — а ещё немного шершавые.       Кирштейн не сразу понимает, что происходит, и поэтому на поцелуй никак не реагирует. А тот и длится не долго — всего секунд пять каких-то, не более.       Отстранившись, Конни смотрит на офигевшего Жана так, будто бы ничего не произошло.       — Ну блять, я пока без денег, в побрякушках всяких и шарить не шарю… А тут хоть мой первый поцелуй, — Конни хлопает его по плечам, будто поддержать пытается, мол, так и должно быть, а у самого щёки красные. — Это, знаешь ли, дорогое удовольствие. Ванильное, но ты хоть без подарка не остался.       Жану нужно несколько секунд, чтобы проморгаться, немного отойти, а уж только потом улыбнуться загадочно, поняв всю ситуацию. И приобнять Спрингера за талию, снова касаясь его губ своими.       Губы, что до этого были тёплыми, начали гореть. Щёки от мороза — или уже нет — продолжали быть красными, хоть и безуспешно пытались быть охлажденными хлопьями снега.       Снег был везде. На ресницах, в волосах, на одежде, вокруг.       А они целовались. Потому что у Конни не было денег на нормальный подарок, а Жану такая перспектива понравилась.       И он постарается сделать этот первый поцелуй самым-самым в жизни Спрингера.