Пойдем по магазинам?

      С телефоном, напряженно прижатым к уху, я ушел в ванную, закрыл дверь, но, разумеется, это не помогло: Дом прошел сквозь нее, сунул мне с безмолвной улыбкой под нос планшет и одними губами восторженно произнес: «Смотри! Синяя кожа!» С тех пор, как он дорвался до технологий, Интернета и влогов косплееров, восторгу его нет предела! Дома можно понять: вот ты мучительно долгими, одинокими и темными десятилетиями видишь свое разительное внешнее отличие от людей, а потом находишь в сети уйму тех, кто намеренно выкрашивают кожу в разные цвета, словно подражают тебе, темно-серому с головы до волчьих пят, — будто заявляют во всеуслышанье, что быть другим тоже здорово! Любой на его месте сходил бы с ума от радости и облегчения! И обычно я поддерживаю Дома, но не сейчас… Сейчас — я в ужасе…       — Дом, выйди отсюда! — зажав трубку ладонью, сердито прошипел я. Он растерянно отдернул планшет от моего лица, нелепо, неудобно прижал его к груди, точно ребенок — плюшевую игрушку, и попятился назад.       — Прости… — расстроенно обронил он за секунду до того, как прошел сквозь дверь в гостиную просторной, светлой снимаемой нами квартиры.       Черт… Но чувство вины и угрызения совести подождут, сейчас есть проблема серьезнее…       — Я действительно ничего об этом не знаю… — тихо ответил я бывшей.       — Слушай, мне не нужна твоя исповедь или темные истории твоей семьи, я просто не хочу оказаться полнейшей дурой. Мне приказали написать статью об этом, сдать как можно раньше, чтобы мы первыми опубликовали материал. Если это «утка», то мне лучше бы сразу написать критическую, разгромную, саркастичную статью. Но если это все на самом деле, а я выпущу такое освещение событий, моя карьера будет кончена, Брюс…       — Я понимаю, что на кону, но я ничем не могу тебе помочь…       — Да это же был твой дом! — потеряла всякое терпение она, и я отдернул трубку от уха, чтобы динамик не вспорол барабанную перепонку. — Ты привозил меня туда! Мы там кофе с твоей мамой пили! А теперь после его сноса оказывается, что в фундаменте застрял скелет! Скелет страдающего гигантизмом человека или вообще черт знает какой твари, «чужого»! И ты мне говоришь, что ничего не зн…       — Я фундамент раскапывал, что ли?! Да я узнал об этом всем только через тебя!..       — …Строителей заставили замолчать, всех разогнали, территорию огородили! Это серьезные люди, которые расследуют либо убийство с захоронением в фундаменте, либо нашествие инопланетян! Ты представляешь, что со мной будет, если материал не прогремит?! Может, меня вообще упекут за разглашение государственной тайны, как и информатора из числа рабочих!..       — Так не пиши об этом! — сорвался на крик уже я.       — Это мой профессиональный долг! Моя гражданская обязанность!..       — Нет, это твоя привычка лезть на вилы ради сенсации да жажда внимания!       — Пошел ты к черту! Значит, сама со всем разберусь! Придурок!..       Она бросила трубку; я зло отдернул телефон от щеки, с рычанием потряс его, словно представлял чью-то шею, тесно сжатую моими побелевшими пальцами. Это плохо… Это очень плохо!.. И самое ужасное — что Дом, научившийся пользоваться Интернетом, может увидеть будущую статью или репортаж, что там она решит сделать, как именно потешит профессиональное эго…       Сидя на опущенной крышке унитаза, я откинулся на бочок, едва-едва коснулся затылком ледяной кафельной стенки позади.       …Разумеется, это не розыгрыш и уж тем более не человек с гигантизмом… Строители нашли скелет «домового» — не под фундаментом, а в нем — застрявшим, «утонувшим» в камне. Не знаю, насколько догадлив Дом; он не знает содержание письма, которое я сжег еще в доме, но, наверное, и без него сможет прийти к вполне кристальному ответу: это скелет его матери… женского существа, которое видел мой дед. Ровно так же, как Дом уходил под землю, выйдя впервые за порог, его мать не смогла совладать со способностью проходить сквозь предметы. Может, из-за страха за сына, может, из-за болезни… Я стараюсь не говорить с Домом о его прошлом, чтобы не погружать в череду психологических травм из-за заточения, одиночества, фобий, однако даже если он не помнит свою мать, догадается по размерам скелета… к тому же хвост, если она при жизни его не потеряла…       Я положил телефон в карман брюк: легкий девайс ощущался там тяжеленным кирпичом. Вернулся в гостиную. Дом сидел на диване по-турецки перед выключенным телевизором. На экране планшета девушка под ритмичную музыку наносила краску на лицо и шею — делала кожу зеленой, как у Шрека и Принцессы Фионы. Дом наблюдал за ее манипуляциями заметно поникше…       Я присел на подлокотник, боком ощутил тепло его плеча.       — Прости меня. Я не должен был срываться на тебя… из-за работы…       — Нет, это ты меня прости, — остановил Дом ролик и отложил планшет. — Я все понимаю — то есть как раз-таки не понимаю, ведь у меня нет работы, а это, наверное, дело тяжелое, так что я не должен был лезть, когда ты занят…       Примирительно я прижался губами к его взлохмаченной макушке: Дом потеплел в тот же миг, забыл о терзаниях, ладонь опустил мне на бедро.       — Хочешь погулять? Заодно в магазин зайдем — поможешь мне донести продукты.       И Дом лучисто улыбнулся в ответ.

***

      Это было то время дня, когда люди торопятся на работу, дефилируя в строгих деловых костюмах. Машины стояли в пробках, водители раздраженно сигналили, надеясь, видимо, этой пыткой заставить автомобили впереди исчезнуть как по волшебству! В первые недели пребывания в городе Дом был зажат, шарахался от каждого, боялся любого взгляда, но вскоре понял золотую истину: если ты делаешь вид, что все совершенно в порядке, то и окружающие будут поступать ровно так же. Разумеется, меньше внимания привлекать на улицах он не стал, но больше не сутулился, не прятался под капюшоном, улыбался каждому, иногда даже махал, словно старым друзьям, и пораженные его «гримом» и «костюмом» люди неловко показывали пятерню. Дом полюбил находить в извечно движущемся людском потоке глазки камер смартфонов, направленных на него, и в их стороны строил рожи, а следом заливался смехом от счастья из-за отсутствия тревог и комплексов. Я был рад его безоговорочно успешному вливанию в огромный социум, но в то же время не расслаблялся ни на минуту, всегда был настороже: безумные люди везде встречаются; может найтись и религиозный фанатик, что решит броситься на «Дьявола» с ножом… Дому я о своих опасках, естественно, не говорил, лучше буду бдительным молчаливым телохранителем с мини-шокером в кармане брюк…       Внезапно Дом остановился, и я проследил за его взглядом. За течением офисных костюмов на скамейке у фонтана мальчик лет десяти тыкал пальцем в нас, эмоционально рассказывая маме. Молодая красивая женщина, не то беременная, не то в теле, встретилась с Домом глазами, он ей помахал, и вместе с сыном она перешла на нашу сторону тротуара, к самой дороге, где людское движение было умереннее.       — Подскажите, пожалуйста, сколько стоит с Вами сфотографироваться? — спросила она.       — Нисколько, — обаятельно помотал головой Дом, уже привыкший к подобным вопросам.       — Серьезно?..       — Да.       Он присел на корточки, нервно улыбающийся мальчуган встал с ним рядом, и оба посмотрели на серебряный телефон в женских пальцах. Девайс характерно щелкнул несколько раз, женщина довольно опустила руки.       — Спасибо, — сказала она, и сын тихо-тихо повторил за ней, чуть ли не на цыпочках подбежав к матери. Он залез в широкий карман ее расстегнутой летней куртки, выудил оттуда что-то маленькое, яркое, цветастое, протянул Дому со своего места. Свободной рукой ребенок держался за мамину штанину — находился под надежным материнским крылом. Дом вытянул длинную жилистую руку, без проблем достал до детских пальцев — и принял фруктовый леденец на палочке. Мать гордо улыбнулась, погладила сынишку по плечу, произнесла: — Какой ты у меня молодец! Спасибо еще раз! Всего вам доброго!       — И вам! — с корточек на прощание помахал новым знакомым Дом. Цветущий, с не покидающей уста улыбкой, он осмотрел конфету со всех сторон, аккуратно снял с «головешки» фантик, бережно сложил в два раза и спрятал в карман. — Будешь конфету?       — Нет, спасибо. Тем более ты ее заработал.       — Я это делаю не за награду.       — Знаю. Но получать что-то в ответ на добрые дела все равно приятно, правда?       Дом согласно кивнул, уже с леденцом за щекой, и мы прогулочным шагом, без спешки, потопали дальше. До магазина оставалось всего ничего. Мы свернули за угол — и остолбенели от шока… На тротуаре собралась толпа, из стоящих в пробке тут же машин повыходили водители: раз спешить все равно некуда, можно побыть зеваками, потешить жажду хлеба и зрелищ. Многие взгляды были обращены к пятнадцатиэтажному белому зданию, из глазниц которого на десятом этаже валил густой черный дым. Изредка пламя показывало свои языки, но все же предпочитало пожирать мебель, полы, стены и потолки. Люди на тротуаре шумели: кто был в домашнем, с котами-собаками, кто прижимал маленький круглый аквариум с рыбками к груди, кто обнимал детей, ноющих, лепечущих от страха; справа машины похрапывали моторами, задымленный воздух прорывали гудки; за этой звуковой преградой с трудом, лишь по мере приближения, можно было различить срывающийся на плач женский крик. Несколько мужчин старались удержать извивающуюся в их руках женщину так, чтобы ничего ненароком ей не сломать, — дело это было нелегким, так как сходящая с ума от паники и горя сама чуть ли не выкручивала себе руки, не замечала ни боль, ни утешений окружающих, ни их стремления заставить ее оставаться на месте.       — …РЕБЕНОК! — красным лицом, залитым слезами, исторгала она пронзительный крик, больше похожий на рев медведицы. — ТАМ МОЙ РЕБЕНОК! ПУСТИТЕ! ТАМ МОЙ СЫН!!!..       Мы не заметили, как подошли; внешность Дома отвлекла многих, но, понятное дело, не удерживаемую от смерти в огне мать.       — Пожарных вызвали?.. — спросил я сущую глупость у стоящей поблизости бледной старушки в цветастом халате. Разумеется, система пожарной безопасности сама отправила сигнал «SOS» спасателям.       — Все машины были переброшены на тушение гостиницы, пара пытается приехать сюда, но что на дорогах — сами видите. Сказали, через десять минут будут — минут пять, может, осталось уже подождать… Я так испугалась за мебель, а теперь даже стыдно… — убито добавила она со слезами сочувствия.       — Это хорошо, что скоро будут… — ради собственного успокоения вслух проговорил я. Не помогло. Там наверху — удушающий непроглядный дым. Там — жар, запекающий плоть, и пламя, сдирающее кожу. И в этом аду — как минимум один ребенок… А сколько еще людей не вышли на улицу?..       — Ваш сын на горящем этаже? — всучив мне липкий леденец, твердо обратился к безутешной матери Дом. Она его не слышала, повторяла крик как заклинание. Он повторил вопрос — безрезультатно. Вдруг размахнулся и засадил незнакомке громкую пощечину! Толпа охнула, плач прекратился, шокированная женщина с краснеющей щекой уставилась на тротуар, повисла в руках удерживающих ее прохожих. — Простите, так делали в фильмах. ВАШ СЫН НА ГОРЯЩЕМ ЭТАЖЕ?       Она подняла на Дома глаза: мало того, что мозг коротило от жгучей боли после увесистой пощечины, так еще его внешность добавила «ошибок» в работу программы психики. Все же его вопрос смог дойти до нужных узлов, и в качестве ответа в двигательный центр матери пришла команда мелко-часто покивать.       — Какие окна Вашей квартиры?       — Дом, ты что делаешь?.. — начал трещать тротуар у одного меня под ногами. Это уже не простой интерес, зачем он все это выпрашивает?!..       — Три пр-правых… — Женщина попыталась указать на них пальцем, но руки не слушались, все ее тело дрожало, ватные ноги стояли на тротуаре криво, белые туфли завалились друг на дружку, и если б не поддержка под руки, она уже лежала бы на асфальте, вынуждена была бы ползти в сторону жилого дома на помощь ребенку.       В сердцах я толкнул Дома в плечо, шматанул за одежду, пытаясь привлечь к себе взгляд его, к моему ужасу, решительных, посмурневших глаз.       — Ты что задумал?! Стой здесь! Пожарные уже едут!..       — Брюс, — спокойным тихим голосом прервал он выстрелы петард внутри моего горла, — в этот раз я тебя не послушаюсь. Я вернусь: у тебя же моя конфета.       Свободной рукой я поспешил вцепиться в плечо Дома, вот только пальцы прошли сквозь его тело и одежду; нас окружали люди плотной стеной — прошедшего сквозь них Дома я не мог преследовать. В обратном случае повис бы на его ногах, не дал бы сделать ни шага…       Пешком от дальнего перекрестка к нам бежала взмыленная репортерка на высоких каблуках. От микрофона в ее руке с цифрой телеканала тянулся провод к массивной камере видеооператора — будто хозяйка, выгуливающая собаку на поводке.       Дом не воспользовался дверью. Словно ящерица, он начал ловко подниматься по отвесной стене: запускал пальцы в камень, хватался за нечто в самой его структуре и так сноровисто преодолевал этаж за этажом. Все глаза внизу — что на тротуаре, что в пробке, — были направлены на него, как и камеры мобильных телефонов. Журналистка с оператором, запыхавшись, остановились рядом с эвакуировавшимися жильцами горящего дома.       — Вон, снимай! — оголтело выкрикнула женщина, и ее коллега впился камерой в темную фигуру Дома, находящуюся уже на расстоянии одного этажа от указанных матерью окон.       …Я не способен его защитить: ни от собственных суицидальных решений, ни от огня, ни от внимания общественности!.. Сейчас они могут быть индифферентны, но маятник антипатии качнется самую малость — и они с вилами и факелами явятся к нашему дому! К моему Дому, черт бы их побрал…       Окна квартиры, откуда валил черный дым, будто из самой преисподние, еще до нашего прихода лопнули от температуры, но зияющими глазницами Дом не воспользовался, а снова нырнул сквозь стену, похоже, в соседнюю квартиру. Пробка потихоньку начала двигаться, несмотря на желание водителей остаться здесь подольше и посмотреть, что же будет; доносилась пронзительная сирена пожарных, хоть сама машина пока и не была видна. Из-за угла, откуда мы с Домом пришли, прямо по тротуару медленно, сигналя, ползла скорая помощь, в одиночку все же не способная сейчас кому-то помочь.       Время шло… Никогда прежде для меня не сменялись так медленно секунды… Я пытался вести отсчет в уме, но, кажется, торопился в надежде ускорить возвращение Дома, а может, наоборот замедлял счет, чтоб не выворачивать сердце наизнанку осознанием того, как долго Дом находится в огненном аду…       Под горящим этажом прямо из стены вдруг вырвался столб черного дыма! Люди внизу охнули: всем, включая меня, показалось, что это несущая стена дала широченную трещину, что дом вот-вот сложится как карточный!.. Но дым не рассеялся, а остался на отвесной стене. И без того темный, от копоти Дом стал чернее ночи. Одной рукой он держался за здание, другой прижимал что-то к груди. Я б сказал «кого-то», если б светлая фигура не была похожа на большую бездыханную мягкую куклу… Дом спускался рывками: ослаблял хватку — мчался вниз, цеплялся за сердцевину стены — и падение вновь замедлялось. Толпа наблюдала со вздохами, вскриками, прижимая руки к распахнутым ртам. Наконец, волчьи лапы коснулись земли. Я хотел бежать к Дому, но тело меня не слушалось, как и живая преграда между нами, но она расступилась, едва Дом подбежал к ней. Удерживаемая надеждой на коленях, женщина шатко поползла навстречу, до крови раня их. Дом осторожно опустил в ее руки трех-четырехлетнего мальчика с закрытыми глазами. Его светлые кудри были мокрыми от пота, пижама с медвежатами — обмочена со страху. Старушка, стоявшая по левую руку от меня, энергично для такого почтенного возраста подозвала медиков, хлопнули дверцы машины скорой.       — Он прятался в ванне под одеялом, — сказал Дом и опять повернулся в сторону горящего дома. Врачи занырнули в толпу, отвлекли меня, не дали обратиться к Дому! — ощупали шею ребенка и к всеобщему облегчению заявили: «Пульс есть!»       — Дом! ДОМ! — заорал я что было силы.       — Я кое-что слышал! — выкрикнул он в ответ, уже на полпути к проклятому зданию!       Красная машина пожарных протиснулась между машинами и соседними домами. Повысыпавшиеся из нее мужи побежали сдвигать толпу, присоединять к гидранту шланги, выдвигать с крыши машины огромную лестницу. Один из спасателей пытался оттеснить меня, единственного, кто упирался; остальные свидетели пожара согласились подождать рядом с машиной скорой, в которой на спасенного, в общем не пострадавшего ребенка надели кислородную маску.       — Сэр, Вы должны отойти! Здесь небезо…       Пожарнику не дал договорить взрыв! Горящий этаж выстрелил остатками оконного стекла, люди внизу закричали, пригнулись, как при обстреле. Уже успевший взобраться на лестницу пожарный прижался к ней всем телом, чтобы не упасть; к его счастью, выдвинутая лестница не была еще приставлена к дому. Черные клубы валили теперь из всех окон в ряду, то тут, то там мерцало адское рыжее пламя…       — Нет, Дом… — выдохнул я остатки своей души. Тело, словно под чужим незримым управлением, накинулось на прогонявшего меня пожарного с агрессивными толчками: — ДА ИДИ ЖЕ В ДОМ! ТАМ ЧЕЛОВЕК В ПОЖАРЕ! — Каждое слово сопровождалось толчком, я готов был голыми руками загнать каждого пожарного на лестницу, лишь бы помочь живому, живому, ЖИВОМУ И НИКАК ИНАЧЕ Дому!..       Мутные двойные двери открылись, из них хлынул треклятый дым, но вместе с тем — кошки, собаки. Животные прижимали уши, горбили спины, прятали между лап хвосты и бегали кругами вокруг раздирающего горло кашлем Дома. На этот раз к груди он прижимал маленькую клетку с не показывающим из домика носа хомяком.       Я бросился Дому под свободную руку, дабы помочь идти. Шагал он и правда нетвердо, от дыма кружилась голова. Дом оперся на меня, питомцы ушедших на работу жильцов водили вокруг нас трусливые хороводы. Не способный удерживать крупного Дома долго, я усадил его у пожарной машины — собаки как по команде легли, кошки сбились в кучку, все не спускали с Дома глаз. Никогда раньше он не контактировал с животными; из-за волчьей составляющей звери чувствуют в нем своего?..       Камера телеканала была настойчиво направлена ему в висок. Я махнул на оператора рукой, точно прогонял птиц с лужайки, но тот не двинулся с места. Под громкие переговоры начавших заливать окна водой пожарных к нам подбежал медик. Сперва мужчина средних лет всматривался в Дома с прищуром, пытался понять, что произошло в здании, насколько пациент пострадал, что стал выглядеть так…       — Это костюм, — устало повторил я универсальное, как полагал, прикрытие.       Журналистка тотчас вспыхнула глазами, присела на корточки рядом с Домом под объективом камеры, придерживая юбку, с пластмассовым говором выдала в большеголовый микрофон:       — То есть это Ваш супергеройский костюм? Ваш образ для спасения людей и животных?       Микрофон нырнул к лицу Дома, практически ударил того по губе, изумленно пялющегося на журналистку. В этом опешенном взоре я увидел то, чего надо было бояться больше всего… вдохновленного мальчишку, выросшего на тайком вещающем лично ему телевизоре, в том числе и о супергероике… Хомячок в сжимаемой Домом клетке кротко высунул из домика моську, принюхался к более не задымленному воздуху, очищаемому легким, приятным порывом свежего ветра.       — Да, — как зачарованный, покивал Дом, не моргая, и у меня все внутри похолодело, заиндевело от страха перед жертвенным будущим… — Да, я… супергерой? — кратко рассмеялся он, но подавился кашлем: пожар пробрался внутрь малюсенькой частичкой и теперь скреб легкие и горло, к счастью, временно. — У меня есть сверхспособность, а значит, я должен спасать людей!