Пойдем по магазинам?

      Упорные остатки снега изо всех сил игнорировали весеннее потепление и тончайшим слоем покрывали улицы — по бокам, не в центре, где друг на друга накладывались на тротуарах следы ботинок и туфлей, а на дорогах — зимней резины. Выходной выдался приятный: не солнечный, но светлый, не морозный, но прохладный — воздух не кусал за щеки, однако и не заставлял распахивать верхнюю одежду, чтоб не спариться. Ума не приложу, почему очередной свободный от съемок, интервью, фотосессий и иных составляющих моей работы день я провожу именно в его компании…       Пока я через изменение одежды и прически всеми силами старался не выделяться, Ронни был самим собой, чем привлекал взгляды явно не знающих его прохожих. Из его любующихся чем-то далеко впереди глаз точно изливался солнечный свет, слабый, не ослепляющий, но чрезвычайно теплый. Походка, легкая, уверенная, с ленивым движением плеч, словно заявляла, что он — хозяин этой улицы, а может, всего города или целой весны, таяющими сосульками с крыш окапывающей плечи прохожих. Держа руки в карманах, я всегда чувствую себя так, будто усиленно прячу там собственную известность; Ронни в карманах словно выискивал горсти конфет, чтобы через секунду-другую закидать ими незнакомцев и превратить самый обыкновенный день в праздник. Он был на такое способен! — у него вместо крови — серпантин.       — Зайдем, ты не против? — кивком указал он на задрипанный музыкальный магазинчик, притаившийся в подвальном помещении обыкновенного жилого дома.       Мы спустились по обледенелой лестнице, лишенной перил, Ронни придержал для меня дверь, и с разницей в пару секунд мы оказались в тепле и атмосферной полутьме музыкального лабиринта. Средних размеров помещение заполняли ряды музыкальных инструментов и разнообразной техники, меж которых пролегли узкие проходы. Слева у двери за застекленным прилавком с разномастными медиаторами почитывал журнал продавец, поджарый мужчина за тридцать с толстыми растрепанными дредами до лопаток, прихваченными резинкой в единый хвост. Увидев посетителей, он широко улыбнулся, отложил журнал, и, уцепив друг друга за руки, они с Ронни крепко обнялись — прямо через прилавок. Впереди, не зная, куда глаза деть, я увидел небольшую сцену, практически полностью заставленную барабанной установкой, синтезатором, микрофоном и аудиоаппаратурой. В окружении широчайшего ассортимента музыкальных инструментов сцена не сильно выделялась.       — Ты прости, что приволок тебя сюда, — наконец, выпустил из объятий хорошего друга Ронни. Тот, к слову, оставил свой высокий красный табурет и ушел как раз в сторону сцены. — Мне нужно сделать кое-что, я быстро. А ты пока, чтобы скоротать время, осмотрись.       — Не торопись, — проявил я нехарактерную для себя заботу, повернул направо, сцепив руки за спиной, и отправился в не шибко увлекательное путешествие по узкому и путанному лабиринту.       Единственное, что могло тут меня заинтересовать как человека довольно далекого от мира музыки, так это действительно впечатляющее разнообразие расцветок: я прогуливался мимо электрогитар классических черных, эпатажных тигровых и леопардовых, вишневых-сердцеедок, высокомерно золотых, готических серебряных; в безумном креативном вихре сменялись формы, и остановился я в удивлении на секунду возле гитары-секиры и ее соседки, словно сделанной из куска кладбищенской ограды — такой можно человека проткнуть в шести местах одновременно… За проведенные в этом магазинчике считанные минуты я понял, почему Ронни пришел именно сюда и почему он так близок с продавцом: это место пропитано музыкальным экспериментаторством, любовью к созданию музыки и ее визуальному оформлению для зрителей и слушателей в одном флаконе.       Когда я повернул в другой закуток, словно Алиса в саду королевского замка, и вместо сказочной живой изгороди по бокам заблестели пышнотелые аккустические гитары, из маленьких колонок, подвешенных под самым потолком, зазвучала электрогитара: печально, мелодично, без драйва. Она словно намурлыкивала сама себе под нос грустную мелодию, погружаясь все глубже в опасения, осветленные слабым проблеском надежды. Красивая мелодия, трогательная… Надо будет узнать у продавца, кто исполнитель этой записи: он же, наверное, решает, какая музыка будет звучать в зале… В следующий миг мысли застопорились, а тело окаменело, подошва ботинка далеко не сразу вернулась на глянцевый шахматный пол, — потому что, будто зачарованный цветущий вьюнок — стены старинного замка, музыку окутал-оплел голос знакомый, но впервые звучащий столь трепетно и нежно:

«Лед в твоих глазах горит                         точно звезд небесных свет! Твой мороз готов терпеть                         день за днем десятки лет… Знаю, там, за коркой льда,                         солнце сковано-о зимо-ой!.. Если руку я подам,                         ты, прошу, пойди со мно-ой!»

      Как под гипнозом, растеряв любые мысли в голове, я широкими шагами преодолевал повороты лабиринта, пока прекраснейшие вздохи струн совпадали с ударами сердца, подчиняли последнее…

«Я хочу-у-у вместе ненавидеть рассвет! Ведь приде-е-ется расстаться нам на день, о нет! Но пока-а-а помню твой я холодный парфюм, Защище-е-ен я от темных, тягостных дум!»

      Под особенно проникновенный стон струн я вышел из-за ряда с синтезаторами, закрепленными друг над другом — чуть ли не до потолка, и увидел, наконец, ту самую тесную сцену. Сняв верхнюю одежду — оставшись в серой футболке с принтом мультипликационного куска сырной пиццы, Ронни чуть ли не прижимался губами к стоящему в высокой стойке микрофону. Серую ткань смял широкий ремень бордовой электрогитары; я подумал бы, что так он проверяет ее или микрофон перед покупкой: мало ли какие привычки у профессиональных музыкантов! — если бы он не смотрел на меня неотрывно, продолжая петь так робко, но чувственно, как никогда не позволял себе на настоящей сцене…

«Встречи наши фонари                         озаряют с высоты:       Им оттуда не видать,                         до чего ж прекрасен ты!       Мои чувства ты заметь:                         ярче, чем коме-еты сле-ед!       Я сейчас спрошу, а ты,                         умоляю, дай отве-ет…»

      — Генри, — произнес он вдруг в неожиданно воцарившейся тишине, — ты станешь моим парнем?       На контрасте с гремевшими ранее, а ныне молчащими колонками мне казалось, что я оглох. Ронни стоял неподвижно, смотрел мне в глаза с невысокой темной сценки; брови его едва заметно напряжено сдвигались к переносице — и вверх, отчего его лицо становилось досадно и испуганно удивленным. Я же судорожно искал в голове слова, но там по-прежнему из-за отзвуков услышанной песни было пусто и глухо. Я должен был что-нибудь сказать. Я хотел — чтобы стереть это проклятое выражение с лица Ронни, а со своей совести — вину непонятно за что!.. Однако собранности хватило лишь на то, чтобы твердо и бездушно, как солдат, марширующий на автоматизме, уйти прочь из магазина.       Я поднялся по лестнице, поскользнувшись у самого верха. Когда переходил улицу в неположенном месте, благо машины стояли в пробке, позади громко хлопнула дверь: Ронни взбежал по скользким ступеням, натягивая пуховик.       — Генри! Генри, постой! — кричал он, а я только больше злился, словно одно это имя могло раскрыть для всех прохожих мою настоящую личность.       Ронни нагнал меня в узком переулке, преодолев который, мы оказались на скромной детской площадке, засыпанной еще не успевшим подтаять снегом. Под толстым слоем мельчайшей ледяной крошки дремали горка для малышей, качели, скамейка, и я сокрушенно занял последнюю — единственное, что здесь выдержит вес взрослого. Ронни остановился передо мной, сунув руки в карманы. Я не видел, закрыв ладонями лицо, но чувствовал, что смотрит он в эти минуты на меня так, словно узнал, что заразил меня особенно премерзким штаммом гриппа.       — Вот обязательно тебе было превращать это в какое-то шоу?.. — устало выдохнул я паром меж пальцев.       — В магазине никого не было, кроме нас…       — Был этот твой друг!..       — Да Бобу не было до нас никакого дела, он только помог быстро колонки подсоединить…       — Дело не в этом!.. — осек его я, ощущая себя полнейшим фриком — просто потому, что он меня не понимает… — У меня вся жизнь — это череда фильмов, шоу, церемоний награждения и интервью! До знакомства с тобой я не мог выйти прогуляться по улице: или меня узнавали, или мне казалось, что вот-вот меня узнают, и это портило все впечатления от выхода из дома! Я думал, ты-то меня прекрасно понимаешь!..       — Конечно, понимаю!..       — Тогда с чего вдруг эта сцена, будто из романтической комедии вырванная?! Словно я не заметил, как неподалеку притаилась камера, давно уже снимающая нас! Разве в обычной жизни люди делают так?..       Он присел на корточки, отчего я теперь мог глядеть на него сверху вниз, а не наоборот. Мог — но не хотел, продолжая для страховки придерживать опущенные веки пальцами. Ладони не грели щеки, наоборот, едва заметно подрагивающие, влажные от волнения, они играли лишь на руку слабому морозу.       — Я не планировал это, — заговорил Ронни так же тихо и чувственно, как пел. — Я увидел знакомый магазинчик и решил зайти. А когда вспомнил в нем про сцену да гитару в руки взял — заказанную, оставалось проверить и оплатить, — то не смог сопротивляться дурацкой слащавой затее…       — Как же, — опустил я только сейчас руки, уронив на свои бедра. — Скажешь, песню тоже случайно точно по теме написал?       — Я импровизировал.       — Что? — не поверил я своим ушам.       — Ну, придумывал слова на ходу.       — Все эти слова? Да так не бывает!..       — То есть рэперы фристайлить, по-твоему, могут, а рокеры — нет? — тепло усмехнулся он. — Я даже вспомнить сейчас не смогу, что именно пел: ежеминутно в мыслях проносятся самые разные стихи, я не могу все пытаться запомнить или записывать — времени жить не останется.       — И… И что, все? — глотнул я отвратительно горькой тоски. — Раз все то, что ты спел, нигде не записано, оно потеряно навсегда?..       — Как и любой упущенный момент, — тяжело вздохнул Ронни и пожал плечами. — Я слышу по голосу: тебе жалко ту песню. А представляешь, как будет жаль любой последующий день, ровно так же потерянный? Проведенный не вместе…       Доставая кулаки из карманов, он чуть не потерял равновесие, качнулся вбок, но не упал, и зачем-то сжал мои пальцы. Даже со стороны это двойное рукопожатие не было похоже на то крепкое, сухое, чисто дружеское приветствие продавца-Боба. Чужие пальцы, греющие мои, привыкли создавать музыку — чувства, образы, воспоминания, грезы — из ничего, всего лишь играя с металлом. Нечего удивляться, что они способны сделать с податливым человеческим сердцем…       — Я напишу тебе столько песен, сколько захочешь, — почти шепотом пообещал Ронни, посмотрев мне в глаза. — Если согласишься стать моим парнем…       Мои руки в его были слабы — потому что я знал: он все равно их не отпустит…       — Мне хватит и одной…