Скрипка для дьявола

Пережив последние минуты дикого волнения и выйдя на сцену, я, как и прежде – когда танцевал со своей бродячей труппой, забыл обо всём, и выступление для меня стало не мучительным распятием, а сладостным забвением в волнах увлекательного азарта и вдохновения. Но стоит ли говорить, что так сложилось отчасти благодаря Лорану? Я не знал – хорошо это или плохо, но на протяжении всего представления, мне в каждой музыкальной ноте слышалась скрипка. И от этого мне было хорошо и спокойно.  Он играл мне до последней секунды перед выходом из номера. Когда в дверь постучали, он последний раз провёл смычком по струнам и тут же положил скрипку на её обтянутое чернильным шёлком ложе и захлопнул крышку. Словно отправил голоса мёртвых в гроб – отдыхать до следующего концерта. Я знал, что он сидит сейчас в зале – хрупкий чертёнок, сжимающий в руках неразлучную с ним скрипку. В моих жилах всё ещё бурлила кровь, я не мог дождаться момента, когда же, наконец, смогу поблагодарить его. Я впервые за долгое время ощутил присутствие неподдельного, страстного вдохновения. ______________  - Все здесь? – Эйдн стоял в толпе артистов собственной труппы, собравшейся вокруг него, - Все себя хорошо чувствуют? – послышались утвердительные реплики, и мычание в духе: «да» и «вполне». - Прекрасно. Все молодцы, всем спасибо! – глядя на расходящуюся по гримёркам труппу, Дегри глубоко вздохнул и с силой провёл ладонями по лицу. Он жутко перенервничал, когда у примы-балерины случился обморок за десять минут до выхода на сцену. Если бы её не слушались конечности, то это была бы катастрофа и огромные проблемы со всеми богемными шишками, начиная от директора театра и заканчивая французским двором – на представление внезапно пожаловал его Величество Наполеон III со своей дражайшей супругой. Эйдн, конечно, не любил однообразия в жизни, когда всё шло словно по одному и тому же сценарию, но и нарушения планов в таких серьёзных вещах тоже не приветствовал. Но, слава богу, всё закончилось благополучно. - Устал? – услышал он, и отняв руки от лица, увидел Париса – уже переодетого в повседневную одежду, с плащом и цилиндром в руках. Щёки Линтона всё ещё слегка розовели после смывания грима с лица и обильного вытирания его полотенцем. - Да... - только и ответил балетмейстер. На пространные разговоры он решил силы не тратить. Англичанин посерьёзнел: - Они не говорили, что придёт император.  - Да. Видимо, он не докладывает своему народу, что собирается пойти вечером, посмотреть танцульки, - ехидно отозвался мужчина, набрасывая на плечи тёмно-коричневый плащ. Парис фыркнул: - Вы, как всегда, паясничаете, маэстро. - Я так снимаю напряжение, - пробормотал Эйдн, надевая цилиндр, - Пойдем скорее, я хочу вернуться в квартиру. Хочу видеть только тебя, - наклонившись к уху своего протеже, прошептал он. - Сегодня ты был великолепен... - Держите себя в руках! - едва слышно прошипел Линтон. - Мы же в театре. - О, да, тебе ли говорить мне это, друг мой, - засмеялся Эйдн, отстраняясь, и Парис едва удержался, чтобы не отвесить ему с досады подзатыльник: снова не преминул напомнить про тот случай на последней репетиции «Сильфиды» в Лондоне. Чёртова язва. - Месье Дегри! Наконец-то я вас нашёл! – Дегри и его спутник обернулись. К ним поспешно шёл невысокий плотный мужчина в выходном фраке с пышными, почти гусарскими усами и намечающейся на покрытом тёмными волосами темечке лысиной. На вид француз. - Чем могу помочь? – повернувшись к нему, спросил премьер. Незнакомец доставал ему до плеча. - Моё имя Ричард Дюбуа. Я заместитель руководителя театров в Париже, - со слегка жеманной мимикой представился он. - Для меня большая честь познакомиться с вами и... О! Ба, да это же тот самый неотразимый Корсар! Юноша, вы меня покорили! Вы покорили нас всех своим талантом и... - он очень быстро окинул его взглядом, - ...несомненной красотой.  - У вас к нам какое-то дело, месье Дюбуа? – поспешил спустить его на землю Эйдн, - Мы все очень устали и потому... - О, да-да! Понимаю всё и прошу прощения за пустую болтовню. Эмоции... вы же понимаете... - затараторил он. - Конечно-конечно, - со скучающей миной заверил его итальянец. - Так что случилось? - Месье Дегри, как вы смотрите на то, чтобы заключить с нами контракт на два года, на сумму... весьма и весьма солидную. - Сколько? – коротко спросил Эйдн. - Два миллиона. - ?!! – безмолвное удивление на лицах отражало лишь один вопрос: «С чего бы это?!!». - Не пугайтесь, господа. Ровно во столько оценивает ваш талант балетмейстера и талант вашей балетной труппы Его и Её Величество. Предложение поступило от них. Вы можете согласиться или нет, - промолвил Ричард. - И каковы ваши условия? – поинтересовался Эйдн. - А вот условия мы обговорим чуть позже, сэр. Также, как и подписание контракта в случае вашего согласия. А пока... вот вам небольшой подарок... - он сунул руку во внутренний карман фрака и достал пять конвертов из плотной бумаги, запечатанных сургучом и протянул их Дегри. - Что это? – беря их в руки, осведомился премьер. Француз любезно и плутовато улыбнулся: - Приглашения в наш особый клуб, где собираются влиятельнейшие люди не только из Франции, но и, можно сказать, со всей Европы. Встреча состоится в канун Рождества, то есть, условно через два месяца, и вы можете прийти, при желании пригласив с собой не более четырёх друзей. Вся информация внутри. При посещении желательно иметь костюм или хотя бы маску. Уверяю вас, это будет невероятно – бал-маскарад, это всегда так... интригующе, - он поднял брови и Эйдну почему-то стало не по себе от его приторного выражения лица. - А что, если... - балетмейстер развернул стопку конвертов на манер карточного веера и слегка потряс ими в воздухе перед носом коротышки, - ...я не захочу или не смогу по каким-либо причинам прийти?.. - улыбка немного сползла с лица француза, но всё же оставило на нем налет оптимизма: - Тогда вам лучше сжечь их, сэр. Ведь там пароль для входа, а этот клуб – место не для всякого сброда, - последние слова он выделил с многозначительным видом. - Это место для избранных. - Ясно, - уже лёгким, будничным тоном проронил премьер. - Спасибо вам за информацию, месье Дюбуа. Было очень приятно с вами познакомиться. - И мне, маэстро, и мне. До свидания, молодой человек!.. Кстати, как ваше имя? - Парис Линтон, мсье, - ответил юноша, пожимая на прощание короткопалую ладонь француза. - О, я запомню!... Когда они, наконец, оказались в полуночной тишине квартиры на Иль-де-ля-Сите, Эйдн, скинув на один из диванов верхнюю одежду и фрак, распустив бабочку и оставшись в одной рубашке и чёрных брюках, упал на мягкую поверхность кровати и от удовольствия застонал. Казалось, он не отдыхал целую вечность. - Два миллиона! Французы точно сумасшедшие, - сидя на противоположной стороне кровати, воскликнул Парис, сбрасывая мягкие кожаные туфли и разминая уставшие ноги. - Или меценатство со стороны августейших особ всегда исчисляется в таких суммах? – он откинулся на перину и его голова оказалась рядом с головой Эйдна, упершись затылком ему в плечо. Дегри, закрыв глаза, прислушивался к приятной боли в расслабляющемся теле. - Для меня это такая же неожиданность, друг мой, - протянул он, согнув руку и зарывшись пальцами в золотые волосы своего протеже, - Самым большим гонорраром за всю мою жизнь был миллион. В сфере искусства это огромная сумма, так как в наше время люди больше предпочитают тратить деньги на гардероб, салоны или политику, чем на картины прерафаэлитов или наслаждение от танца блистательной Тальони [1]. - И какое же решение вы намерены принять? – тихо спросил Парис, смыкая веки и ощущая кончиками пальцев прохладную гладкость шёлкового покрывала. - Я думаю, нам нужно присутствовать на этой встрече и узнать условия контракта, - отозвался итальянец. - Если они нам не понравятся, мы сможем отказаться. И всё. Пару минут прошли в звенящей тишине, нарушаемой лишь тиканьем антикварных часов в стиле барокко на столике. Внезапно Парис вскочил. - Что такое? – сонно спросил Эйдн. - Я только сейчас вспомнил: мы не предупредили Андре и Лорана, что уйдём! - Mamma Mia, и из-за этого ты развёл такую суету?! – недовольно воскликнул премьер, за руку укладывая Линтона обратно на кровать и обнимая его вокруг талии: - Сами разберутся – не дети уже, по крайней мере, Андре. Да и Лоран знает Париж – он же жил здесь до этого. - Он хорошо влияет на Андре. Как я и планировал... - окунаясь в тёплые объятия наставника, пробормотал Парис. - Сегодня Андре танцевал, а не просто выполнял движения. Да и он начал меняться, когда на него возложили ответственность – в нём появились зачатки взрослого мужчины, изгоняя прочь инфантильного мальчика. - Ну посмотрим, чего стоят твои эксперименты... - машинально перебирая мягкие блондинистые локоны, сказал Эйдн. - Я согласился на это лишь потому, что при выигрыше в покере с такими ставками может выпасть солидный куш – максимально раскроются оба таланта. При проигрыше же – ничего. Голый ноль. Такие игры придают вкус жизни. - А вы не боитесь так рисковать? – хмыкнул британец ему в шею. - Ведь когда-нибудь это может стоить вам жизни. - Если ты о смерти, то бояться её глупо и странно. Нельзя жить в страхе перед тем, что естественно также, как и дыхание. Я догадываюсь, что смерть — это друг. - Друг? - Это же очевидно: жизнь ранит сильнее, чем смерть. Когда приходит смерть, боль заканчивается. Да и потом: жизнь сама по себе – неимоверно вредная вещь. После неё ещё никто не выживал. - И с каких пор вы стали таким испорченным?.. - засмеялся Парис. - С тех самых пор, как поддался уговорам Мориса и заглянул в лондонский бордель, - парировал Дегри, и, повернувшись на бок, тем самым прижав Париса к кровати, впился в его губы глубоким и весьма красноречивым поцелуем. - Вы же устали, разве нет? – поддразнил премьера тот, проводя рукой по обтянутой белым хлопком спине, проникая пальцами за пояс брюк и чувствуя стремительно пробирающиеся под рубашку искусные руки. - Конечно, ангел мой... - выдохнул ему на ухо Эйдн, лаская губами шею и возбуждающе прихватывая зубами чувствительную кожу. - Но отдыхать я предпочитаю в раю... - Неужели все итальянцы такие ненасытные? Мы ведь в Париже – проникнитесь хоть раз праздностью французов и их культурой! - Ах, культурой?.. – понимающе поднял вверх брови Дегри, пригвоздив одной рукой запястья Париса к кровати над головой, а другой расстегивая последнюю пуговицу на рубашке и скользя кончиками смуглых пальцев по гладкой, упругой плоти живота, затем спускаясь ниже – на скрытые под костюмной тканью бедра, своими действиями заставляя любовника вскрикнуть, и, приоткрыв чувственные губы, закрыть глаза от удовольствия. - Именно это я и делаю, mon garçon (мальчик мой) - проникаюсь культурой французов... - он приблизил лицо к взволнованно дышащему Парису и провёл кончиком носа по его щеке, не прекращая своих ласк через плотную ткань. - Твоих любимых, развратных французов... - Я боюсь вас... а... иногда... когда вы... ммм... в таком... - слегка дрожа от возбуждения, запинаясь, прошептал Линтон. Ему не хватало воздуха и было жарко. - Разденьте меня... скорее... - No(Нет), - Эйдн нежно укусил его за ухо, растравливая горячими прикосновениями твёрдые соски на груди юноши, чувствуя, как он сгорает от желания и нетерпения. - Скажи мне это на языке любви, ange (ангел). - Aimez-moi... Prends-moi... (Люби меня... Возьми меня...) – вспыхнув ещё жарче, полупрошептал-полупростонал Парис, комкая в непослушных пальцах ткань покрывала. Эйдн выпрямился с тонкой улыбкой на губах, поглаживая бархатистую кожу на щеке и подбородке англичанина, ощущая его прижавшиеся к ладони губы и вкрадчивые, почти кошачьи ласки языком и мягкими, длинными ресницами. Распалённый и дьявольски соблазнительный, почти обезумевший от собственного сладострастия и похоти – такого Париса он сейчас желал всем своим существом. И всегда боялся его в таком состоянии. О да, эта ночь будет именно такой – касающейся каждого нервного окончания полными электричества руками, имя которому - страх. Полный неосознанной нежности страх. - Vous - ma peur (Tы – мой страх), - прошептал Эйдн, приникая к карминным, жаждущим поцелуя губам, освобождая юношу от тканных оков и чувствуя, как изящные пальцы варварски срывают с него одежду, вслед за этим стремительно и властно блуждая, ощущая и исследуя его тело, терзая кожу в пытке блаженства. - «J'aime ... amour ...» («Люблю...люблю... ») - шептал, прижавшись к нему в ночной тиши, падший от его рук золотой ангел, со ставшей в его объятиях грешной плотью. - Мой желанный... - придерживая Париса за талию, едва слышно промолвил ему премьер, наслаждаясь знойной близостью уст и дыхания, опершись другой рукой о кровать и скользя пальцами вдоль изысканных изгибов спины и ягодиц полусидящего на нем эфеба. Погружение в горячее, любимое тело... знакомые и неповторимые по тембру сладостные возгласы... спутанные влажные волосы, и слишком короткая для полного утоления разгоревшейся жажды парижская ночь. Забудем пока об этом... - Je t'aime...  ______________ - Я слышал ночью странные звуки, сир, - сказал Лоран, забираясь в экипаж. Перегнувшись через сложенную гармошкой кожаную крышу, он уставился на меня своими бездонными, как ночное небо, глазами. - Вот как... - рассеянно пробормотал я в ответ, устраивая в сундуке на запятках свой клетчатый саквояж. - Должно быть, тебе приснилось. Или это были звуки с улицы. Париж не спит даже ночью... - я запрыгнул следом за Морелем и устроился на сиденье напротив него. Отъезжать из Парижа мы должны были через пару минут. - Нет, они доносились из-за стены, - промолвил Лоран, как-то странно, словно обвиняюще глядя на меня. - Из номера вашего наставника. - Не знаю. Я ничего не слышал! – фыркнул я, зевая и бессовестно кривя душой. Разумеется, всё я слышал и даже знал причины, в отличие от наивного Лорана. Поэтому не мог всю ночь сомкнуть глаз. Отрывочные, громкие, и редко слышимые, но возмутительно непристойные звуки. Но, несмотря на это, я – раз за разом видя Париса и Эйдна, не мог испытывать к ним отвращения. Почему? Чем они в эту ночь отличались от грязных похотливых животных? Этому я пока не мог подобрать внятного названия, но знал, что отличались – и очень сильно. Мой разум отказывался систематизировать философию этих отношений. Систематизировать – значит понять. Понять – значит осознать все стороны её сущности, в том числе и положительные. Осознать – отчасти принять. Принять – почти полюбить. Я был не готов к этому.  Наконец, явились Парис и Эйдн со своими чемоданами. Пока Дегри отдавал швейцару распоряжения касательно погрузки багажа, Линтон поднялся в экипаж и сел на то же коричневое кожаное сиденье, что и я. - Доброе утро, господа. У вас усталый вид, - заметил он. Меня так и подмывало фыркнуть в ответ, что после таких ночных концертов другого вида и не бывает, но сдержался, закусив нижнюю губу.  - Да, плохо спалось, - только и произнес я. - Должно быть, луна влияет. Недавно читал в одном из обозревателей, что это связано с водной средой в организме. - О да, приливы и отливы в полнолуние – это естественное природное явление. И мы – люди, не исключение, - ответил Парис, - Лоран, ты впервые уезжаешь заграницу, или тебе прежде приходилось путешествовать? - Впервые, месье, - сказал Морель, плотнее закутываясь в тёмно-фиолетовый плащ с воротником-стойкой из толстого бархата. На улице стоял утренний холод осенней поры, да и час был ранний. - Я даже в остальных городах Франции не бывал, только в Париже. - Какой ужас, - послышался голос за стенкой экипажа, и в повозку забрался Эйдн. Кучер стегнул лошадей, они тронулись в путь. - И вы ещё не деградировали, друг мой? Феноменально, - несмотря на неучтивость, даже грубость этих слов, произнесены они были будничным, необижающим тоном. Обыкновенная констатация факта в духе Дегри. Француз переместил взгляд с Париса на балетмейстера и просто ответил: - Да, сир. - Если выучишься как следует игре на скрипке, то сидеть на месте тебе не придётся – будешь гастролировать по всей Европе. Цыгане класса люкс. Я не удержался и тихо хихикнул в рукав, слыша громкое насмешливое фырканье Париса. Порой мне казалось, что Эйдн вовсе не из аристократов – такими незамысловато-наглыми были его шуточки. Вдруг я заметил, что Лоран резко побледнел и сжал в пальцах уголок плаща. - Лоран, что с тобой? – слегка подавшись вперед, спросил я. Все обратили свой взгляд на юношу и он, выпрямившись, пробормотал: - Ничего страшного... Всего лишь слегка замутило. Должно быть, из-за недосыпа. Я хотел было спросить у него ещё что-нибудь, чтобы увериться, что ему не становится хуже, но Морель метнул в мою сторону такой пронзительный взгляд, что я передумал. Он хотел, чтобы его оставили в покое и не донимали расспросами. Между тем, моё до этого момента спавшее любопытство пробудилось и начало покалывать раскалённой иголкой каждую клетку тела – что же такого было в словах Эйдна, что Лоран вдруг так заметно отреагировал? А он, отвернувшись, смотрел на проносящийся мимо пейзаж: площадь, сады, особняки, ранних прохожих. Красновато-каштановые волосы, прекрасно контрастирующие с чернильным цветом плаща. Неизменный футляр со скрипкой в побелевших пальцах. Задумчивый, поглощающий всё вокруг жадный взгляд. Словно он прощался с родным городом и желал отпечатать на своей сетчатке, как в мокрой глине, каждую незначительную мелочь. Он был далёк, бесконечно далёк от меня, и одновременно всегда присутствовал рядом. Почти отвергал. Почти принимал. Так, что я больше не ощущал своего одиночества, забыл про отчаяние. О нет, это был совсем не ребёнок – не несмышлёный подросток с уймой бурлящих гормонов. В некотором плане он был даже взрослее меня, как это ни печально признавать. Боже, ещё и эта стена безмолвия!.. Ну почему он ничего не хочет рассказать мне?! Терпение, Андре. Только терпение. Спустя пять часов нашего путешествия я захотел спать. Парис и Эйдн уже сто двадцать минут как забылись, а я крепился, стараясь не поддаваться на провокации усыпляющего стука копыт по мостовой и скрипу колёсных спиц. Держался я по весьма глупой причине: у меня внезапно возникло щемящее чувство, что Лоран хочет сбежать, вернуться обратно, и эта паранойя не отпускала меня всё то время, пока я ещё был в состоянии видеть хотя бы его смутный силуэт с кудрявой копной волос. Когда же сил уже не осталось, и мозг едва соображал, я поманил его пальцем и, дождавшись, пока он приблизится, тихо сказал: - Не уходи, пожалуйста... Всё вокруг погасло, и я уснул. ______________ После изнурительной поездки в экипаже мы пересели на корабль до Венеции в одном из портов. Во Флоренции протекает лишь одна река – Арно, и часто с судоходством возникают проблемы, потому Эйдн, решив не рисковать, выбрал этот путь – не самый длинный, но и не самый короткий. После моего последнего с Лораном короткого разговора в одну фразу, мы больше не беседовали с глазу на глаз, но с тех пор я нередко замечал, что он как-то странно поглядывает на меня. В сапфировых глазах было что-то похожее на... изумление. И вопрос. Постоянно читающийся вопрос. При мысли о том, что я оказался прав, на одно священное мгновение кровь в моих жилах леденела: неужели он и впрямь собирался сбежать? Выскочить из повозки и скрыться?! Но он не ушёл, даже если хотел. Почему? Из-за того, что я его попросил? Из-за меня?.. Но ответа на свой вопрос я не узнаю, потому что правда ведома только Лорану, а он – могила.  Вновь высадка. Вновь до боли знакомая, возлюбленная Венеция. Погрузка в гондолу до ближайшего сухопутного города и ещё несколько часов до одури утомительного дорожного пути. Наконец, Флоренция. Не назвал бы её родной и любимой, но долгожданной – это точно. Полмира бы отдал за полноценный отдых и сон на нормальной кровати без тряски и качки. Парис и Эйдн тоже выглядели хмурыми и уставшими. А Лоран во все глаза смотрел на окружающие его вокруг вещи: для него – француза, всё было здесь ново и удивительно. Парис, глядя на его впервые проявившуюся детскость и простоту в эмоциях, понимающе улыбался – сам когда-то, выбравшись из Лондона, также изучал открывшийся глазам новый мир. Увидев приближающееся палаццо и школу по совместительству, я облегчённо вздохнул: уже успел соскучиться по этому двухэтажному, состоящему из галерей и коридоров, соединяющих два больших крыла, дому. Уютная квартирка на Иль-де-ля-Сите – это, конечно, хорошо и мило, но круглосуточное присутствие чемоданного духа непостоянства здорово надоедает. Хотелось жить в месте, которое можно было назвать домом. Высадившись, Парис подошел ко мне и Лорану: - Ну вот – мы на месте. Андре, расскажи Лорану обо всём и покажи дом. Чуть позже решим, где будет твоя комната, - он кивнул юноше и ушёл улаживать дела с накопившейся почтой, которую принёс на подносе дворецкий Пьетро. Дегри же шёл за кучером, который плёлся с чемоданами к палаццо. - Пойдём, - я, поманив за собой Мореля, зашагал мимо деревьев и аккуратно подстриженных кустарников по выложенной светлым камнем дорожке в ту же сторону. - Здесь мы живем. Это одновременно балетная школа и жилой дом. Жилое крыло – правое... – я указал на нужную часть дома. С моим ужасным французским (хотя я его усердно учил и добивался определенных успехов) без жестов было не обойтись, но Лоран, похоже, всё понял. - В левом – более маленьком, располагаются балетные классы. Желаешь сейчас посмотреть, или устал? - Сейчас, - ответил он. Какой активный. Хотя его нетерпение понятно – потребность как можно скорее освоиться в незнакомом месте естественна. - Как скажешь... - пожал плечами я, делая рукой приглашающий жест. Экскурсия длилась порядка двух часов: я старался не пропустить ни одной мелочи и подробно излагал Морелю имеющуюся в моей памяти информацию. Дом ему понравился, особенно комната на втором этаже, и я даже знал, почему она пришлась ему по душе больше остальных: она была выполнена во французском стиле. Кажется, долго обсуждать, где поселить скрипача, не придётся. Проходящий мимо с дворецким Парис сказал, чтобы мы пришли в гостиную на бокал вина перед ужином. Закончив осмотр, мы спустились на первый этаж. Оба владельца уже были там: Парис перебирал почту и досадливо хмыкал, а Дегри усмехался в ответ, задумчиво глядя в одну точку где-то за плечом британца. - ...только посмотри – на каждый вечер! С каких пор Италия стала перевоплощаться в Англию?  - Мода – вещь заразная, друг мой, - с едва заметной улыбкой отозвался премьер, осушая бокал. - Сейчас везде люди только и заняты тем, что ходят друг к другу в гости и на приёмы. Только в отличие от англичан, итальянцы ещё заботятся о своей карьере и образовании. - Я могу считать это оскорблением моей родины, сэр? – вздёрнул вверх тёмную бровь Парис. Балетмейстер засмеялся: - Ни в коем случае, эсквайр Линтон. Я кашлянул, привлекая внимание. Парочка отвлеклась от взаимного зубоскальства и посмотрела на нас. - А, Лоран, Андре! Проходите. Мы вас не заметили. - Да... - пробормотал я, едва удерживаясь от глупой улыбки. - Вы показали Лорану дом? – спросил у меня Парис. - Да. - И как вы его находите? – обратился затем он к французу. Тот слегка улыбнулся: - Он прекрасен, месье. Очень изысканные и уютные интерьеры. - Великолепно. Уже знаете, где хотели бы проживать? - Да, - ответил Лоран, - Светлая комната на втором этаже. Та, что с балконом. - Ааа... Это должно быть та, что во французском стиле, - пробормотал Эйдн, созерцая скользящий по кромке бокала из венецианского стекла луч света от люстры. - Да, сир. - Что ж, почему бы и нет. Она всё равно свободна. Теперь она будет твоей. - Благодарю. Послышалось тактичное покашливание – явился Пьетро, чтобы доложить, что ужин готов и господа могут пройти в столовую. _____________ Со следующего дня начались занятия – Эйдн совсем не планировал выбиваться из заданного графика и мне оставалось только удивляться, где он берёт столько энергии, несмотря на то, что старше нас всех как минимум вдвое. Лорана поручили новому учителю музыки: немцу Штефану Швартцу – мужчине средних лет с нездоровым цветом лица, прилизанными чёрными волосами и тонким, жёстким изломом рта. Ко всеобщему удивлению, синьор Ринальди отказался обучать Мореля, заверив, однако, что дело не в личной неприязни, а в длительной поездке в Россию для подготовки новичков в скрипичную часть одного из крупных оркестров для важного выступления. Контракт уже заключён, время обещано, так что: «на данный момент месье Морелю придётся найти замену, а по моему возвращению во Флоренцию он сможет сменить педагога, если посчитает нужным». Выразив сожаление по этому поводу, Эйдн закрепил за новым учеником Швартца. Изредка, проходя мимо класса, ставшего теперь музыкальным, я останавливался и прислушивался к доносящимся оттуда звукам и голосам. И, услышав то отрывистую речь Штефана, то игру Лорана, продолжал свой путь. Однако, в последний месяц мне перестала нравиться игра моего подопечного, вернее, я перестал узнавать её: из нежнейших и плавных, до дрожи в теле чувственных мелодий, она постепенно превратилась в истеричные арии и звуковые пляски на пире во время Чумы. Пару раз я порывался поговорить с ним на эту тему, но почему-то не решался – ко всему, что касалось скрипки, Лоран относился трепетно, пожалуй даже болезненно, и я – не знавший всех тонкостей этой области, не хотел его лишний раз волновать, особенно видя, каким он выходит с уроков: полумёртвый, с потухшими тёмными глазами и сутулыми плечами – почти труп. Так и продолжалось, пока однажды я, в очередной раз направляясь на групповое занятие классического танца в один из залов, не остановился по привычке послушать, как проходит занятие у Мореля. Вновь эта его ужасная игра, а после внезапный крик, грохот и звонкий звук пощёчины. Быстрым шагом подойдя к классу, я открыл дверь. Валяющийся на полу нотный пульт [2], рассыпанные листы - испещрëнные этюдами и ноктюрнами. Лоран, обхватив скрипку руками и уткнувшись в неё лицом, сидел у стены, а немец, уперев руки в бока, по-французски что-то раздраженно, почти злобно выкрикивал ему. При наличии воображения я смог разобрать за лающим акцентом что-то похожее на «ублюдочный выродок». - Прошу прощения, - громко сказал я, проходя в класс. - Могу я узнать, что здесь происходит? Швартц резко обернулся и медленно опустил руки по швам, натягивая на лицо вменяемое выражение. - Ничего страшного, сеньор, - забормотал он, не решаясь смотреть на меня. Зная характер немцев, я подошёл к Лорану и, подняв его на ноги, спросил, слегка потормошив за плечо: - Эй, что случилось? Что он с тобой сделал? – тот не ответил, словно приклеившись к своей Амати. - Лоран, - уже более требовательно позвал его я, слегка потянув на себя скрипку за гриф. Лоран наконец поднял голову. Щека Мореля была красной и на скуле открылась свежая, слегка кровоточащая царапина – вероятно, случайное повреждение острым углом перстня, что красовался на безымянном пальце Штефана. Тревожно, словно намертво сжатый рот. - Ударил, - зачем-то сказал я, хотя и так всё было понятно. Повернувшись к немцу, процедил: – Думаю, вы знаете, что это значит, герр Швартц? - тот молча смотрел на меня со смешанным выражением брезгливости на лице (как же, какой-то мальчишка - и смеет ему указывать) и осознания того, что его место занятости под угрозой. - Он отказывался играть... Вы не понимаете, сеньор, что из себя представляет этот мальчишка. Это дьявол во плоти, - он метнул на Лорана ненавистный взгляд. - Так увольняйтесь, если не можете полноценно выполнять свои обязанности, - безжалостно процедил я сквозь зубы. - Я слышал, как он играл раньше, и как стал играть после ваших занятий. Из-за вас. Вы не раскрываете талант в этом мальчике, а забиваете его. Думаю, нет нужды уточнять, что не только в переносном смысле. Будьте уверены – вам сегодня же дадут расчёт, - дёрнув Лорана за плечо, я стремительно вышел из класса, ведя его за собой и оставляя ошарашенного немца наедине с растерзанными нотами.  Я так быстро летел по коридору, что Морель едва успевал за мной и не отстал лишь потому, что я его тянул за руку. - Почему ты не хотел играть? – резко остановившись напротив одного из окон, спросил его я. - Этого человека прислали специально для тебя, чтобы у тебя была возможность научиться у него хоть чему-нибудь, а ты что делаешь?! – я тяжело дышал и не знал, на кого злюсь больше – на агрессивного Швартца или упрямого мальчишку. Морель молчал, по-прежнему сжав губы в судорожной гримасе. Все его движения были скованы и заторможены. Про мертвенно-бледный цвет лица я и не упоминаю. - Что ты молчишь?! В чём дело? – я требовательно и пристально смотрел на него, пытаясь понять, что он хочет сказать этой эмоциональной крайностью: каменный в своей неподвижности лик, но словно взрывающее меня изнутри выражение глаз. Они как будто кричали мне: «Да пойми же ты уже наконец!». - Л-Лоран... - выдавил я. Моя ярость испарилась во мгновение ока. Я лишь желал, чтобы это выражение исчезло. Вдруг он расслабил напряженные рот и тело, а затем выдохнул: - Он хотел разбить скрипку... - тихо и сдавленно прошептал юноша, вновь напрягаясь. - Он поцарапал Амати... - внезапно он разрыдался так, что я испугался и растерялся окончательно. Впервые на моих глазах Лоран плакал, как младенец. - Поцарапал... - пробормотал я, стараясь унять невольную дрожь в голосе, - Лоран, хватит... Дай посмотреть, - я попытался забрать у него скрипку, но он так вцепился в неё пальцами, что ногти побелели. - Успокойся, я ничего ей не сделаю, - обвив рукой хрупкие содрогающиеся плечи, я прижал его к себе, мягко высвобождая скрипку из тонкой руки. На корпусе сзади и впрямь была царапина: длинная – почти по всему диаметру инструмента, но, слава богу, неглубокая. Я аккуратно положил Амати и смычок на подоконник и попытался успокоить своего подопечного: - Послушай меня, Лоран: царапина совсем поверхностная – несколько слоёв лака – и будет как новая, - взяв его за плечи, внушал я плачущему скрипачу. - Мы отдадим её реставратору, и он её приведёт в порядок. Слышишь меня? – чувствуя растущее, словно потрошащее меня заживо напряжение, я пальцем стёр мокрые дорожки на гладкой щеке, пытаясь остановить этот поток пережитых эмоций. - Чёрт возьми, я не знаю, что делать! Как девица, в самом деле! Прекрати сейчас же!.. Через мгновение рыдания прекратились и я до боли стиснул его плечи в пальцах, проглатывая сдавленные стоны от подавляемых слез. Вопреки моим ожиданиям, Лоран не бился, как загнанный зверь - лишь замер, слегка дрожа в моих руках, пока я – приникнув к его губам, и зарывшись пальцами в каштановую шевелюру возле бархатистой щеки, вкушал этот мгновенный плен кораллово-розовых уст. Лишь спустя несколько секунд я осознал, что наделал. Пока не стало слишком поздно, я разорвал поцелуй, крепко обнял Лорана, тихо сказав ему в утопающее в красных волнах ухо: «Прости меня», затем выпустил из своих объятий, свернул за угол, и скрылся. На урок я уже опоздал, да и не до того мне было сейчас. История повторилась. Ну зачем, зачем я это сделал?! Сев на пол у стены, я с силой потер лицо ладонями. Ты, испорченный гад, грязный извращенец, когда ты уже начнешь включать голову, прежде чем что-то сделать?! Боже, Лоран... если и он разочаруется во мне также, как и Парис... я не выдержу, я не хочу этого. Я до сих пор чувствовал на своей коже эту трепещущую дрожь. Мне нужно взять себя в руки. У меня ещё остались обязанности на этот день. Поднявшись на ноги, я другим путём отправился в танцевальный класс. Первым делом нужно сообщить Эйдну о происшествии со Швартцом, а после... после уже всё остальное. Тысячи проблем и столько же путей их решения... Быть может, лучше было бы взять и оборвать все нити, которые вели меня к тебе. Но нет. Я просто продолжил делать то, что должен. И будь что будет. ________________ - Что значит «уволить»? С какой стати? – чёрные брови Эйдна сошлись на переносице. Но мне было плевать. В первый раз я не ощущал ни малейшего страха перед Дегри. Мне нужно было лишь одно – чтобы человека, представляющего угрозу для Лорана, удалили отсюда раз и навсегда. - У меня есть веские причины требовать этого. - Вот как? – премьер поднял брови и скрестил руки на широкой груди. - Ну излагай, я тебя слушаю. - Этот человек никудышный учитель – по крайней мере в отношении Лорана. Он повышал на него голос, повредил его скрипку и сегодня ударил его – это никуда не годится. С его появлением игра Лорана испортилась до неузнаваемости. Я настоятельно прошу вас уволить Швартца. И как можно скорее. - Говоришь, бил и повредил скрипку? – проговорил Эйдн, помрачнев. - Но почему Лоран сам не сказал, что его не устраивает педагог? - Потому что... - я запнулся, - Вы же знаете Лорана... наверное, знаете... он не станет жаловаться. - Это-то и плохо, - протянул балетмейстер. - Такие люди и ломаются быстрее, потому что привыкли нести груз всего мира на своих слишком хрупких плечах, воображая, что они всесильные атланты... - Сеньор Дегри! – вспылил я. - Ладно-ладно, хорошо, хоть это и неприятная правда. Приведи ко мне Лорана. Посмотрим, что он скажет, тогда и решим – увольнять немца или нет. Кроме этого педагога больше пока что учителей скрипки в нашем распоряжении нет. Останется только дожидаться приезда Ринальди из России... - Я прошу вас, синьор... Не надо тревожить Лорана – он сейчас слишком расстроен и нуждается в покое. Я видел всё своими глазами и я прошу вас поверить мне... - я твердо, с отчаянной решимостью смотрел в спокойные, чёрные, словно агат, глаза мэтра. Не время было показываться Лорану – я был виноват перед ним, и вряд ли он захочет сейчас видеть меня и уж тем более слушать. - Ну, хорошо... - вздохнул Эйдн, - Тогда ему придётся заниматься самому некоторое время. - Я думаю, он справится, - ответил я, - Судя по тому, какие произведения он мне играл, пока мы были в Париже, Лоран прекрасно знает сольфеджио и сможет разобраться в нотах самостоятельно. - Я надеюсь на это, - как-то пристально посмотрев мне в лицо, сказал Дегри и я почувствовал предательски пробежавший по спине холодок, - Хотя крайне неразумно думать, что, выучив теорию, можно быть подлинным профессионалом своего дела. Куда важнее практика. Совершенству нет предела, тебе это, думаю, известно. - Разумеется, - наклонил я голову. - Хорошо. Можешь идти. - Спасибо, синьор, - я направился было к выходу из класса, но остановился. - Только вот скрипка...там большая царапина на задней стенке...Лоран очень волнуется за неё. - Передай ему, что я завтра отдам её реставратору. А стоимость восстановления вычту из жалования Швартца. - Спасибо, - я наконец вышел в коридор, и, закрыв дверь, облегченно вздохнул. Слава богу, все получилось – я добился своего, сделал для Мореля всё, что мог, хотя сам себя испугался. Никогда в жизни я так не настаивал на своём – словно с цепи сорвался. По-видимому, Эйдн это тоже почувствовал, потому и уступил. Что ж, дела улажены – пора и на покой. Проходя по тёмному коридору, я остановился у окна. На Флоренцию уже опустилась ночная темнота. Этот город не был ни капли похож на вечно неугомонный Париж – здесь всему было своё время. Потрясающее сочетание строгости нравов и абсолютной двуличности натуры жителей – постоянное беспричинное стремление очаровать тебя, ввести в заблуждение по любому поводу, чтобы после усилить боль от совершенных ошибок брошенной в лицо правдой. Этот аспект проявлялся в разных сферах жизни и общения в этих местах и имел много лиц: он мог казаться отвратительным, а мог быть высоконравственным, из серии: «ради твоего же блага». Рассматривать подобные вещи с одной лишь отрицательной стороны просто глупо. С улицы доносился громкий стрекот сверчков. Боже, как же я боюсь...как боюсь и одновременно страстно желаю увидеть своё будущее. Куда меня занесёт? Со дня смерти брата, изо дня в день, я встречаю новый рассвет с боязным предвкушением неожиданных событий, которые госпожа Фортуна бросает мне, словно кость верному псу, то благосклонно улыбаясь, то смеясь в лицо. Но вот что грустно: каждая её покровительственная улыбка мне поначалу кажется злорадным оскалом. Лишь пережив боль неприятностей, я осознаю, что всё это перенёс не зря и что приобрел гораздо больше, чем имел до этого. А что до затраченного – то эти потерянные вещи, оказывается, не так уж и были мне жизненно необходимы. Как Парис. Я потерял его, и, перенеся боль безжалостных слов, нашёл Лорана. Я ни о чём не жалею. Ни о чём. Придя в свою комнату, я принял ванну, а после, наслаждаясь ощущением чистоты и свежести, забрался под одеяло. Фортуна, не тревожь меня кошмарами, дай забыться и обрести спокойствие хотя бы в далёком от жизни сне. Ведь жизнь и покой несовместимы. _____________ Я слышал, как скрипнула и закрылась дверь... Я слышал, как тихо шуршали по мягкому персидскому ковру лёгкие шаги и звенело в тишине эхо медленного дыхания... Каждым волоском, каждой клеткой я ощущал чужое присутствие в своей комнате, которое становилось всё более явным. Слегка прогнувшаяся под весом опустившегося на неё тела перина – кто-то сел на край постели, рядом со мной. Внезапное прикосновение тёплых пальцев к моему лицу и плавное поглаживание... Острая тревога пронзила всё моё существо, и во мгновение ока стиснув в пальцах руку нарушителя спокойствия, я рывком открыл глаза, но во тьме увидел лишь смутный силуэт возле себя. - Кто здесь?  В ответ - тишина. Я стиснул запястье и поймав другой рукой незнакомую кисть, ощупал её. Эти пальцы я не мог спутать ни с чьими другими. Тонкие, длинные, твердые на кончиках. Пальцы скрипача. - Лоран? Что ты здесь делаешь? – от изумления охрипнув, спросил я. Он снова не проронил ни слова. Тогда я протянул руку и коснулся места, где у человека была голова. Да, эти кудри, эти атласные кудри. Сомнений не было – у моей постели, словно ангел-хранитель, сидел Лоран. - Почему ты молчишь? Ответь мне что-нибудь. У тебя что-то случилось? – вновь засыпал я его вопросами. Никаких перемен, лишь ритм тихого дыхания изменился. Мне становилось не по себе от этой тишины и неизвестности. Внезапно я ощутил на своем лице дуновение, а вслед за ним прикосновение губ – знакомых и мягких, только уже не дрожащих, как несколько часов назад, а податливых и странно целеустремленных – снимающих любые мои печати и разбивающих любые попытки препятствовать задуманному. И поцелуй – глубокий, влажный, неожиданно искусный. Откуда? Когда я его поцеловал сегодня, он едва ли смог ответить мне, словно ребёнок, не знавший ранее блаженства, которое способны дарить губы. Лоран, где ты, кто ты? Невинный агнец или двуличный демон? Потерявшийся в горьких полях цикуты архангел, или Асмодей [3] с волосами цвета скрипичного дерева? Его гибкие руки обняли меня за шею, а губы – так доверчиво прижимающиеся к моим, что-то беззвучно произнесли. Почувствовав на груди под рубашкой прикосновение нежных ладоней, я содрогнулся всем телом, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Я не знал, что мне делать, что сказать ему, как остановить, объяснить, что он совершает ошибку. Мной владело абсолютное внутреннее оцепенение – мозг отказывался думать и подчиняться доводам рассудка. Он кричал, что нужно быстро что-то предпринять, пока всё не зашло слишком далеко, но я почему-то игнорировал его мольбы. - Нет, Лоран... что ты делаешь... нельзя, ты ошибаешься... не делай этого... - слова давались мне с превеликим трудом, а действия и того сложнее. Знал, что стоит ему лишь слегка надавить на меня, и я не устою, наплевав на любые условности и предрассудки. Я был возбужден – меня дико влекла его таинственная сила, этот невозможный, не по-детски тёмный магнетизм. Нежно и чувственно лаская кончиками пальцев мою щеку и губы, слабо скользя ногтями по шее, он коснулся языком моего уха и прошептал: - Прости меня... После этого я помню всё отрывками: как раздевал его, как нежно изучал бывшее до этого даже в собственных мыслях неприкосновенным тело; его жар, и шелковистую кожу, и запах – этот тёплый, едва ощутимый аромат, какой источают нагретые на солнце сандаловые деревья; это море его мягких, упругих кудрей на моем лице и охватывающая агония наслаждения от познания его горячей плоти; эти глубокие вздохи в смешении с высокими, словно звучание скрипки, короткими стонами... Желание бесконечно целовать его и чувствовать глубже и полнее... слышать эту страстную мелодию вновь и вновь... Будь я музыкантом, я был бы Паганини, продавшим душу за дьявольскую музыку. ________________ В мой сон ворвался дикий крик. Резко открыв глаза, я вскочил, зацепив взглядом с силой захлопнувшуюся дверь моей комнаты. Подушка рядом со мной была пуста. Ещё теплый хлопок. «Лоран!» - мелькнула мгновенная мысль. Поднявшись, я поспешно надел тёмно-синий халат из тяжёлого шелка и выглянул в коридор. Он был пуст. Солнце только-только поднялось из-за горизонта. Должно быть, не больше пяти утра. Быстро спустившись на второй этаж, я бесшумно подошёл к двери Мореля, и моё сердце упало: прямо за дверью, где-то внизу, в районе пола, слышался приглушённый плач и заикающийся голос Лорана, беспрестанно и почти неслышно повторяющий: «Зачем ты это сделал?..Чудовище... Ты снова убил меня... Зачем?!» Я не мог двинуть ни одним мускулом. Я ощущал боль Лорана, как свою собственную – в груди отчаянно жгло, а желудок стянуло в тугой жгут. Я не знал, с кем он разговаривает и кого имеет ввиду под «ним» - меня или себя самого, и не знал – нужно мне давать знать ему, что я слышу его или лучше уйти, словно меня здесь и не было и я не слышал этой тайной исповеди.  Но я причастен к этому тоже и просто уйти, оставив всю тяжесть на Лорана, было бы малодушно и низко. Пускай я вновь поступлю глупо, но буду хотя бы знать, что сделал все, что мог. Сев на пол рядом с дверью, тихо позвал: - Лоран... - по другую сторону дерева воцарилось молчание, плач и мольбы замерли. Я не знал, что сказать. Мой язык не мог выдать ничего, кроме его имени, словно им могло быть всё сказано. Однако, я сделал над собой усилие, и продолжил, по-прежнему едва слышно, словно боялся напугать его: - Я совершил ужасную вещь... я виноват и прошу у тебя прощения. Я не хочу терять тебя. Скажи, что мне сделать, чтобы вернуть тебе покой? – напряжённая тишина и оставленная без ответа просьба встревожили меня. - Глупец... - внезапно промолвил он дрожащим после слёз голосом, - Просишь прощения без вины. - Что?.. - я даже отстранился от двери. - Нет, я виноват... то, что я сделал с тобой... - Прости меня, - хрипло прошептал Лоран. - И больше не приближайся ко мне. - Ты гонишь меня? – прислонившись виском к холодному дереву, спросил я. - Ты больше не любишь меня? Минутное молчание. - Я никогда не говорил, что люблю вас, - ответил Лоран. - Ты молчал об этом громче, чем говорил, - возразил я. - Как и я. - Это правда, - помедлив, произнес он. - Именно поэтому я хочу, чтобы вы держались подальше. Если вы хотите моего покоя, исполните мою просьбу и забудьте обо всем. Я умоляю. - Что ж, прекрасно, - поддавшись внезапному порыву, отрезал я и, поднявшись на ноги, зашагал прочь. Я был зол, движения резки, но внутри всё кричало и рвалось от боли: «Снова?! Только не снова! Отказ от любви из-за любви! Нелепость!.. Проклятое священное чувство! Только не снова!» Захлопнув дверь своей комнаты, я вжался лбом в её полированную поверхность. До боли сильно. Но разве что-нибудь могло быть сильнее той пытки, что разворачивалась у меня внутри? Самое жестокое убийство совершается не ненавистью, а любовью. Любое: от уничтожения физического тела, до нанесения ран душевных. Самое жестокое и самое бессмысленное, повергающее в безутешное отчаяние. Странно, что его ещё не внесли в список смертных грехов. Зло от сущности всего бытия, смерть от того, что дарит жизнь. Величайшая насмешка владельца хрустальной игрушки под названием Вселенная. _______________ Два дня для меня прошли как в тумане. До меня никто не мог достучаться – ни Эйдн, ни даже Парис. Я не слышал их слов, не видел их лиц. Я даже ни о чём не думал, словно в моей черепной коробке образовался вакуум – пыльная серая комната с едва ли проникающим в неё дневным светом. - Андре, - Парис потряс меня за плечо. - Ты совсем не слушаешь меня! Что произошло? – в аквамариновых глазах плескались отчаяние и тревога. - Почему у тебя такой убитый вид? - Я вас слушаю, - ответил я. Мы находились в библиотеке, где проходил урок иностранного языка. - Нет, не слушаешь! – внезапно вспылил он, со всей силы ударив по столу ладонью. От неожиданности я вздрогнул, несмотря на практически спящие рефлексы, и изумлённо уставился на него. Сколько себя помню, Парис никогда не вёл себя так сурово. - Я хочу знать, почему ты ходишь едва живой и не можешь усвоить даже простейших вещей! – гневно сверкая глазами, выпалил Линтон. Я промолчал. Скорее умру, чем расскажу ему всё. - Это из-за Лорана? – требовательно спросил он. Услышав это имя, я машинально повернул голову на источник звука. Парис ещё примерно минуту молча смотрел на меня, поджав губы, а после, переплетя холеные пальцы, промолвил, уже более уравновешенно: - Андре, ты знаешь, почему я оставил Лорана здесь и почему убедил Эйдна согласиться со мной? - Нет, сеньор, - ответил я. Англичанин пристально посмотрел на меня исподлобья: - Ради тебя. Чтобы ты, наконец, почувствовал себя свободно, чтобы не ощущал себя одиноким и бесполезным. Чтобы к тебе пришло вдохновение, выпускающее наружу твой талант танцовщика. А также, в воспитательных целях – чтобы развить в тебе силу характера, волю, и умение нести ответственность, самостоятельно принимать решения. Всего и не перечислить. Ключом ко всем этим духовным богатствам и является Лоран, как это ни странно. Ты старше него, а ведёшь себя, как подросток. Стоит ему покачнуть твою уверенность в чём-то - и ты сдаешься? Так вот просто? Ты боишься того, кого должен защищать! Ведь он ещё мальчишка, и он умудряется направлять тебя по своему пути, так почему же ты не можешь вытащить его на свой?! А ведь у тебя есть все возможности, чтобы стать сильной личностью – они уже наблюдались в день, когда вскрылся неприятный инцидент со Швартцом. Ты добился увольнения этого немца, потому что был твёрдо уверен в том, что он вредит общей цели и тому, что входит в твои обязанности – безопасность и развитие Лорана. Эйдн не смог отказать тебе, хотя увольнять Швартца ему было невыгодно и он мог бы сказать, что Лоран – всего лишь капризный упрямец, не желающий уступить правилам других, всё делая по-своему. Ты можешь всё это, но забываешь, что вы учитесь друг у друга – ты и Лоран. Не знаю, что у вас там произошло, но вижу, что ты идёшь у него на поводу, и потому советую: научи ты его хоть чему-нибудь, иначе какой из тебя наставник?! Всё, я сказал то, что хотел давно открыть тебе. А сейчас ты возьмёшь себя в руки и будешь делать то, что должен – а именно сосредоточишься на французском. Больше такой безответственности я не потерплю. – как странно было это слышать из уст такого молодого человека, как Парис, которому, по идее, ещё впору совершать глупости и безрассудства, а не толкать речи, достойные мужчины возраста Эйдна. Но как бы там ни было, он был прав, совершенно прав. Я именно боялся – боялся Лорана, сам о том не подозревая. Любил и страшился одновременно, вместо того, чтобы хотя бы попытаться убедить его посмотреть на ситуацию моим взглядом, отличным от его. - Андре!!! - Да, сеньор. _____________ Вечером, когда занятия окончились, я вышел из библиотеки и, пройдя через галерею, поднялся на второй этаж. Ещё на лестнице я услышал пронзительные звуки скрипки – мелодия Лорана вернулась. Вернулась его восхитительная плавность и целостность игры, так мистически напоминающая человеческий голос. Но в ней до сих пор было какое-то напряжение, словно надрыв. Казалось, скрипка вот-вот издаст пронзительный крик от лопающихся струн. Судя по рассказам Париса, это совсем не похоже на обычный звук скрипок Амати. Им не свойственна надрывность. Скорее, плавность и нежное пение, похожее на псалмы ангелов. Похоже, дело было в самом исполнителе. «Что с ним происходит? - подумал я, следуя по коридору, - Что терзает его?» Пускай он молчит, как могила, но я давно уже слышу, что что-то не так: Амати говорит за него, призывает услышать её молитвы. И я намерен сделать это. Толкая дверь, застаю его у окна – облачённого в сюртук цвета своего любимого тёмного сапфира. Неподвижный, бездонный взгляд, устремленный поверх черепичных крыш домов куда-то в ночную даль. Надрывная игра прерывается с моим появлением. Следя взглядом за моим быстрым приближением, он опускает скрипку и делает шаг назад. В глазах – вопрос в смешении с лёгким страхом. В этот раз я тебя не отпущу. Только не ради разрушающей любви. Хватаю его в охапку, прижимая руки с зажатыми в них скрипкой и смычком к телу, и глубоко впиваюсь в губы, игнорируя громкие протесты. Боже, я снова могу тебя чувствовать: твои дивные волосы, твой запах и тепло, твои хрупкие нежные губы. В порыве нахлынувших на меня чувств, я крепко прижал Лорана к себе, стиснув в объятиях. - С-скрипка... - только и успевает выдохнуть он, когда я через мгновение вновь завладеваю его ртом, одной рукой обнимая за талию, а другой высвобождая инструмент из обмякших пальцев и опуская его на кровать за спиной Мореля. Амати подождет. Сейчас ты мой. Только мой. - Андре, зачем? – лицо в каштановом обрамлении локонов лежащего подо мной на покрывале Лорана выражало пронзительный вопрос и страдание. - Я же просил вас, умолял вас оставить меня. Зачем вы снова пришли? - Чтобы узнать, чего ты боишься. Я хочу знать причину, почему я должен оставить тебя и отказаться от своих чувств. - Я уже сказал вам... - Ты ничего не сказал мне! – отрезал я и, склонившись над ним, упёрся ладонями в расшитую бутонами золотистую поверхность кровати по обе стороны от головы француза, - Я хочу знать, что с тобой происходит! Хочу знать, что тебя гложет, что тяготит, потому что я люблю тебя! Но я ничего не могу узнать, потому что ты молчишь, словно проклятый! – отдышавшись, я продолжил, уже спокойнее: - Ты не должен бояться меня, Лоран. Я сделаю всё возможное, чтобы не причинить тебе боль, но и ты не причиняй ее мне. Я твой друг и мне не нужны твои страдания... - я крепко обнял его, уткнувшись лицом в ароматную шевелюру и утонув в ней пальцами. - Я хочу лишь твоего доверия и твоей ответной любви. Хочу, чтобы ты был со мной. - Н-но... разве вас не смущает, что я мужчина, с-сеньор? Или вы уже об этом забыли? – слегка заикнувшись, спросил Лоран. Я чувствовал его растерянность – её излучал каждый сантиметр его тела, она таилась в каждом движении. Меня неожиданно пробрал смех и я, отстранившись, ласково, почти дружески погладил его по щеке, позволил подняться на локтях и сесть на кровати. - Нет, я не забыл, кто ты, мой юный друг. И ни в коем случае не хотел тебя как-то... принизить своими действиями. Но мне всё это стало не важно. Сначала мне было трудно это осознать, но после всё стало понятно и естественно, как никогда. Полюбив, я стал воспринимать тебя, как нечто целостное, заключающее в себе натуру, называемую человеческой, твой талант, твои тёмную и светлую стороны, физическую красоту, которой одарила тебя природа, очарование твоего характера и привычек. Вопрос о допустимости отношений с мужчиной - это то, что волновало тебя до сих пор? Поэтому ты избегаешь меня? - Вовсе нет, - прошептал Лоран, опустив глаза, не глядя на меня. - Тогда почему? - Я... не могу сказать. Мне придётся уйти. - Уйти? Почему? – схватился я за фразу, как за соломинку. Он опустил голову и замотал ей из стороны в сторону. Я, опасаясь, что он снова заплачет, слегка встряхнул его за плечи: - Ладно, хорошо, можешь не говорить пока. Скажешь, как будешь готов. Но ты обязательно должен поведать мне об этом, слышишь? Обещай, что когда-нибудь расскажешь мне правду, Лоран. - Обещаю, - ответил он. Я обнял его рукой за плечи и привлек к себе, слегка похлопав по спине: - Хорошо.  Он осторожно, словно надеясь, что я не замечу, коснулся виском моего плеча. Я, разоблачая, наклонил голову и, взяв за подбородок, поцеловал в него, а после в ангельских очертаний губы. - Лоран, могу я попросить тебя об одолжении? – он промолчал, вопросительно глядя мне в глаза. Я продолжил: - Можно мне сегодня ночью остаться с тобой? – и, видя сдвинувшиеся брови, поспешил уточнить: - Нет-нет, не это. Просто сон. Ничего больше. – хотя, откровенно признаться, глядя на это хрупкое диво, втайне снова страстно желал его. Он - всё ещё с лёгким недоверием глядя на меня, кивнул. Спустя некоторое время я, лёжа в темноте, наслаждался присутствием Мореля в своих объятиях. Хотелось до безумия крепко прижать его к себе, охватить прикосновением каждую часть его тела, чтобы он почувствовал в пульсации крови: «Ты так нужен мне!». Перебирая пальцами его восхитительные кудри, я ощущал лёгкую напряжённость мальчишеского тела, чувствовал в изгибе изящной руки, обнимающей меня за талию, что ему непривычно вот так лежать с кем-то. Лоран впервые засыпал без скрипки в руках. ___________ Прошел месяц, и я – впервые с момента нашего сближения - стал отчётливее замечать некоторые нюансы в поведении Лорана. И, мягко говоря, весьма странные. Он много времени проводил в одиночестве, куда-то исчезая на час-другой, иногда даже вечером, после наступления темноты. Поначалу я за него волновался, но француз всегда возвращался, и постепенно я успокоился и привык. Часто случались его «мгновенные перемены», то есть, он мог вести себя, как наивный ребёнок, а через секунду стать отчуждённым и циничным. И не только такие шаблоны поведения встречались. Их было довольно много, и каждый раз я приходил в ступор, видя очередную смену декораций. Он не притворялся – так играть было просто невозможно. Порой казалось, что передо мной стоит вовсе не Лоран, а чужой мне человек. И я не знал его. Но были и положительные стороны: он стал гораздо лучше играть на Амати, и я порой подолгу засиживался в комнате Лорана, слушая разнообразные этюды и концерты для скрипок. Иногда француз исполнял совершенно незнакомые мне композиции. Те самые. И во всех них было нечто общее, что-то от самого Мореля, словно... - Кто написал эти мелодии? – спросил я однажды, сидя ночью в его комнате. Было полнолуние и нам не спалось. Глядя на вырисовывающийся на фоне окна изящный силуэт Лорана, я испытывал прилив безумного вдохновения. За короткий период этот хрупкий юноша-скрипач с пышной шевелюрой стал моей тайной музой, воплощённым Орфеем, играющим на ночь созидающие арии. - Неизвестный композитор. Он умер уже, - ответил Лоран, медленно идя через комнату и начиная играть замысловатую и чувственную, похожую на танго мелодию. Низкие, страстные ноты прорезали ночь, оставляя в воздухе, как мне казалось, тёмно-красный, похожий на призрак пламени след. Внезапно, мелодия завершилась и началась другая композиция – тонкая, чистая и лиричная, словно пели голоса херувимов; неожиданно, она сменилась на резко контрастную, быструю, неистовую и чувственную. Почти дьявольская, почти акт любви. Разные переходы, но каждый раз чередования этих тем, словно танец ангела и демона. Сидя на кровати, я вытянул руку и привлек Лорана к себе за талию, приникая губами к скрытому под тонкой сорочкой животу, чувствуя сквозь его тело быструю пульсацию крови в венах и стремительное трение смычка о струны Амати, словно проходящий по всем мышцам электрический разряд. Экстаз вдохновения, равный по своей силе плотскому оргазму... прошивающие слух, почти волшебно уместные игры полутонами... Стоило ли говорить, что в те минуты я готов был преклонить пред тобой колени, мой маленький дьявол? Острая и пронзительная нота, символизируя конец, ворвалась в мой разум, и я, наклонив за подбородок голову Лорана вниз, жадно впился в разгорячённые приоткрытые губы, сгибая его ноги в коленях и сажая на себя сверху. Юный соблазнитель... Я был готов разорвать его на части, а если не его, то одежду на нём, это точно. Что я и сделал. Тонкий хлопок легко поддался, и обнажённая кожа Лорана оказалась в полном моём распоряжении. Этот демон разбудил во мне своей музыкой тёмную страсть, которую я всегда старался подавить в себе, дабы не наделать глупостей, за которые после пришлось бы дорого расплачиваться. Да, всякий раз я её подавлял. Но не сейчас. Сейчас я хотел его, как никогда прежде. Моя кровь бурлила и требовала полного обладания им – этим белокожим чудом с обольстительно раскрасневшимися щеками, жаркое тепло которых я ощущал кончиками пальцев и губами при поцелуе. Не прерывая своих судорожных ласк, я опустил Лорана на покрывало, стягивая вниз остатки одежды и любуясь искусно вылепленными, сумасводящими бёдрами. - Как же ты прекрасен... мой Орфей [4]... – очерчивая контур слегка опухших от неосторожных поцелуев губ, прошептал я, склоняясь и пробуя на вкус его восставшую разгорячённую плоть, заставляя Лорана слабо вскрикнуть и рефлекторно выгнуться дугой. Я был не слишком опытен в таких вопросах – ведь до этого не спал с мужчинами, но чувствовал: юному патикусу [5], что сейчас извивался в моих руках, это нравилось. После, входя в него – податливого и возбуждённого, задыхаясь от охватывающих меня восхитительных ощущений внутри его пылающего тела, я перестал уже думать или беспокоиться о чём-либо. Лишь эта страсть, лишь эти пересохшие губы и густые волосы, этот прерывающийся стонами, подстегивающий моё желание шёпот: «Ещё!» имели значение. Возможно, на утро ты вновь будешь безутешен, но я обещаю тебе, что осушу твои слёзы и подарю надежду, что ничто не было ошибкой – ни твои, ни мои объятия. А сейчас - дай мне насладиться твоей музыкой, мой возлюбленный Амати... ____________ Просыпаясь и видя полуоткрытые веки уже очнувшегося ото сна Лорана, я впервые испытал удовлетворение и тайную радость: никаких криков, никакого испуга, никаких горестных слёз. Сейчас в моих руках, тихо прижавшись нежной щекой к моей груди, лежал обнажённый серафим, чье стройное тело с белой, как сливки, кожей покоилось в объятиях похожей на снег простыни. Волосы алели на подушке, будто тёмная запёкшаяся кровь. Не рыжий, и не чёрный. Этому цвету сложно подобрать точное название. Это цвет алой скрипки. Смесь тёмного дерева и крови. Немного поморгав, привыкая к утреннему свету, я, приподняв руку, нежно погладил его по щеке и подбородку. Лоран от неожиданности глубоко вздохнул, и, слегка передвинув голову на подушке, посмотрел на меня. Это дало ещё один маленький повод для радости – из двух тёмно-синих озер ушла та тяжелая, всепоглощающая грусть, что до этого плескалась во взгляде. Теперь глаза юноши были чисты и спокойны. Так смотрит на тебя обладающий недюжинным разумом ребёнок. - Тебе так идёт умиротворение... - приподнявшись на локте, тихо сказал я ему с невольной улыбкой, - Неужели мои желания начали исполняться? – губы Лорана беззвучно шевельнулись, а после вымолвили: - Не радуйся этому. Желания – страшная вещь, которая из хозяина может сделать раба. Я хрипло засмеялся и вновь откинулся на подушку: - «Не тревожьте спящего Бога», да? - Да, - коралловые губы Лорана растянулись в едва заметной улыбке, - Говорят, когда боги хотят погубить человека, они начинают исполнять его желания. - Что же тогда получается: любая удача или везение – это к ухудшению дел? – хмыкнул я. - Да, как это ни печально, - усмехнулся Лоран, медленно поднимаясь и садясь на кровати. Спутанные соблазнительные кудри упали на плавные изгибы плеч, - Иначе бы не существовало понятия «чёрная полоса». За всё приходится платить: за материальное – деньгами, за духовное – счастьем. - За деньги тоже многие платят личным счастьем, - сказал я. – А иногда – и жизнью. Лоран опустил вниз ресницы. Внезапно его лицо на мгновение отразило тревогу, отчего я моментально проснулся. - Лоран?..  Он замотал в ответ головой и я, сев на кровати, поцеловал его в тёплые, несколько безвольные после сна губы и, приложив к алебастровой груди ладонь, спросил: - Что мне сделать, чтобы у тебя перестало здесь болеть? - Я... - он слегка запнулся, - я так благодарен тебе, Андре... но... боюсь, ты ничего сделать не сможешь. - С чего ты так решил? – нахмурился я. Он посмотрел на меня, как смирившийся с чем-то неизбежным человек: - Потому что это сильнее меня. - Что это? – я говорил созидательным тоном, но внутри сходил с ума от желания узнать, по вине чего Лоран – этот хрупкий алый цветок, доставшийся мне по воле небес или преисподней, уж не знаю - чахнет и ослабевает, сжираемый изнутри неведомой дрянью. - Монстр, - сорвалось наконец с дрожащих губ. - Он. - Кто «Он»? Внезапно, его руки затряслись, а глаза панически округлились. - Нет, прошу, не заставляй меня! – придушенно выдавил Лоран, сгибаясь пополам и стискивая в пальцах простыню. - Нет! Я не могу! Нет! - Тихо! Успокойся! – схватив бьющегося Мореля в охапку, я прижал его лицом к кровати, немного заломив руку, чтобы он прекратил вырываться. - Хорошо, молчи. Я разрешаю тебе молчать! – он постепенно затих и я, отпустив его запястье, медленно выпрямился, тяжело дыша. Мне было жутко, просто жутко видеть это перекошенное не то от страха, не то от боли лицо с выступившими на лбу мелкими каплями пота. Мне самому было больно. Нужно узнать, откуда это. Почему Лоран сейчас был похож на настоящего сумасшедшего? Но я не мог выяснить ничего, не причинив ему новых страданий и страха. - Лоран, иди ко мне. Ничего не бойся, - я убрал каштановые волосы со спины, поцеловал юношу в лопатку, и, обняв за плечи, поднял, сажая к себе спиной. – Не знаю, что с тобой происходит, но это более чем странно, не находишь? – ласково поглаживая его по голове и успокаивающе целуя в щёку, а затем в скульптурно-гладкое плечо, осторожно сказал я. - Ты ведёшь себя так, словно сошёл с ума. - Не знаю, может быть, - прошептал он, всё ещё слегка дрожа от слабости после приступа. - Я не знаю, что со мной происходит. Я не могу тебе рассказать об этом. Я не могу никому рассказать. Ты... если хочешь узнать... - Хочу, - обняв его поперёк груди и прижав к себе, заглядывая в лицо, сказал я. - Очень хочу. Но не хотел бы, если бы это не касалось тебя. - Зачем я тебе, Андре? – развернувшись ко мне лицом, прошептал он. Видя эти вновь наполнившиеся печалью глаза, я испытал чувство потери только что найденной вещи: - Я не граф и не барон, у меня ничего нет, я, кажется, ненормальный, я могу принести беды и несчастья... - и, поймав мой вопросительный взгляд, повторил: - Да, несчастья. Как и другим до этого, как и своей семье. Откажись от меня, а лучше прогони. Я не ушёл тогда только потому что ты попросил меня остаться. Меня никогда не просили о таком... я никому не был нужен. Прогони меня, если не хочешь бед себе и своим... - он скосил взгляд на дверь и я понял, что француз говорит о Парисе и Эйдне, - ...друзьям. - Послушай меня, Лоран... - я привычным жестом взял его за плечи, - слушай меня и держи себя в руках. Если ты говоришь, что ты ненормальный – значит ты уже в здравом уме. Сумасшедший никогда не признает себя больным. Это раз. Второе: с чего ты взял, что приносишь несчастья? Кто тебе внушил такую глупость? - Никто. Я не могу тебе сказать. Ничего не могу сказать... - ответил он, слегка задыхаясь, словно его распирали слова, но он не мог их выдавить из себя. - Никто. Я это вижу. И ты должен сам выяснить, если хочешь знать всё... Я не могу тебе ни в чём помочь, извини... - Ладно, хорошо. – согласился я, - Я должен сам узнать, так? - Да. - Да, - я обнял его и почувствовал, что он спрятал лицо у меня на плече. - Всё, разговор окончен. ____________ С тех пор я не спускал с него глаз, при каждом удобном случае отслеживая его состояние и местонахождение. Всё было как обычно, однако, меня не переставали тревожить его молчаливые исчезновения из дома в неизвестном направлении. Они случались примерно раз в неделю, но каждый раз я был занят поздними занятиями в библиотеке и не мог последовать за ним. И вот однажды мне представился, наконец, случай. - С вами всё в порядке, сеньор? – спросил я у наставника, когда увидел его в этот вечер в библиотеке. Парис стоял, как мне показалось - неуверенно, был бледным, как побелённая стена, и – как нельзя было не заметить, всё время касался кончиками пальцев поверхности стола, словно боялся в любой момент потерять равновесие. - Да, всё в порядке. Мы сегодня должны пройти довольно много, и так отстаём от запланированного графика... - Вы уверены, сеньор? – настаивал я, - Вы... - Парис? – послышались приглушённые ворсом ковра шаги, и из-за полок показался Эйдн – строгий и нахмуренный. – Какого чёрта, я же сказал тебе не вставать! Или мне привязать тебя? – тут он осёкся, заметив меня – сидящего в тени, рядом с пятном света от настолькой лампы с зелёным бархатным абажуром. - Всё в порядке, я хорошо себя чувствую, - ответил Линтон, незаметно для Эйдна - как я мог видеть, сидя у британца за спиной - упираясь кончиками пальцев в стол. - Сегодня занятий не будет, Андре, - не отрывая странного, как мне показалось, ничего хорошего не сулящего, взгляда от лица Париса, сказал Дегри. - Ты можешь идти. - Х-хорошо, - проронил я и поспешно удалился, слыша: «Выбирай: либо ты идёшь пить лекарства и спать сам, либо тебя потащу я». Усмехнувшись, я закрыл дверь: они друг друга стоят. Вдруг я заметил движущийся на другом конце холла силуэт. Приглядевшись, узнал в человеке Лорана. В своём фиолетовом плаще, с капюшоном на голове. Снова куда-то уходит. Долго не раздумывая, я, стянув с вешалки плащ дворецкого, направился следом. Наконец-то смогу узнать, куда он пропадает время от времени. Выйдя из палаццо, я пожалел, что не надел более тёплый – у входа на вешалке висел только легкий и простенький, мышиного цвета плащ, а на улице было холодно и меня мгновенно пробрала дрожь. Но возвращаться уже было некогда. Нужно было идти, если я не хочу потерять своего протеже из виду. Лоран пересёк ярко освещенную фонарями площадь Сеньории и углубился в сумрак теснившихся в беспорядке домов. Я следовал за ним, отставая всего лишь на несколько шагов. Одновременно моя интуиция уловила, что двигается он не так, как обычно: движения стали более твёрдыми и решительными. Из них пропала мягкость и утончённость. Это заставило меня насторожиться. «Монстр» - вспомнил я его слова в последнее из наших совместных пробуждений. Что он тогда имел в виду? Что это за монстр? Между тем, юноша в фиолетовом плаще углубился в кварталы нищеты - место всякого пьяного сброда и грязного разврата, где пьяньчужки лежат посреди дороги, распутные девки совокупляются с клиентами у каждой стены, а бандиты свободно промышляют грабежом у тех же проституток, только что заработавших деньги, да у случайных прохожих, на своё несчастье забредших в это гиблое место. Запах тухлой рыбы и мочи, лошадиного навоза. От этой квинтессенции слезились глаза и к горлу подкатывал ком. Тут же я порадовался, что накидка, которая была сейчас на мне, сильно не бросалась в глаза. В отличие от одежды Лорана – его бархатный, весьма привлекательного цвета плащ так и контрастировал с тошнотворным окружением. Этот аспект вызывал у меня отчаянное чувство беспокойства. И не напрасно. Не успел Морель пройти и десяти метров, как к нему подскочил какой-то мужчина с ножом и, даже не скрываясь, занес лезвие, целя в шею, но не успел я среагировать, как он уже упал на грязную землю. Из горла бандита хлынула кровь. Я ошарашенно перевёл взгляд на юношу в плаще, который спрятал в фиолетовых складках кинжал и, как ни в чём не бывало, продолжил свой путь. Мысленно закричав на себя, тем самым оправившись от потрясения, я последовал за ним, стараясь не терять хладнокровия. За последующие полчаса путешествия от руки Лорана пали ещё трое, в числе коих была и женщина-проститутка, вздумавшая было подойти к богато одетому потенциальному клиенту. Он был Лихорадкой, поражающей всё, что с ним соприкасалось, Чумой со страниц древних манускриптов. Я, едва дыша от всего увиденного, наблюдал, как это безжалостное чудовище, которое я считал за счастье сжимать в своих объятиях и поцелуи с чьих губ крал с таким самозабвенным наслаждением, отрывает от земли какого-то грязного пьянчугу и тащит с собой за дом. - Что – с тобой пойти?! – в ответ на это, Лоран снял с головы капюшон, и оборванец, посмотрев на него, мерзко и одновременно слащаво осклабился, едва ворочая во рту языком: - Какой... Какой ты... Милый какой... Пошли... с тобой куда угодно... – Лоран поманил его пальцем, и тот потащился следом, свернув за угол дома. Я бросился за ними. Я боялся подумать, что собирался совершить Морель, но буквально разрывался между паникой, злостью и отвращением. Не успел я дойти до места, как услышал хриплый крик и сорвался на бег. За углом оказался тупик, где у стены из грубого камня растянулся на земле тот самый пьяница с окровавленной дырой в груди. Лоран же, склонившись над ним, сжимал в одной руке залитый кровью кинжал, а в другой... сердце. Ещё живое, почти переставшее биться. Внезапно, он поднес его ко рту и впился в умирающий орган зубами. - Нет!!! – я заорал прежде, чем успел сообразить, как вообще может быть такое. Как могло случиться что-то подобное: непостижимое рассудком, бесчеловечное, сатанинское, невозможное. Как мой Лоран, мой ангел, мог совершить это?! Мне хотелось закрыть глаза или ослепнуть, чтобы не видеть ничего. - Лоран, брось! – кроме этого я не смог выдавить из себя больше ни единого слова. Он, сжимая уже мёртвое сердце, неподвижно и настороженно смотрел на меня. Не его глаза. Не Лорана. Животное, холодное выражение... «Монстр...» - Лоран, - я снял с головы капюшон, надеясь, что в густых сумерках моё лицо всё же видно. - Ты узнаешь меня? Оставь его, слышишь?.. - я словно успокаивал его, словно удерживал от прыжка дикого зверя. Эти окровавленные пальцы, впившиеся в исходящее сворачивающимися соками сердце и похожие сейчас на лапы гарпии, этот осквернённый чужой кровью ангельский рот вампира... И неотрывно следящие за мной бездонные зрачки. - Прошу тебя, Лоран... Оставь его - он уже мёртв. Иди ко мне, милый Орфей... убей меня... - едва ли понимая, что несу, негромко говорил я, раскрыв объятия ему навстречу. Я не боялся его и одновременно у меня внутри всё смерзлось не то от холода, не то от анестезирующего ужаса. Было слишком опасно, чтобы поддаваться страху: я видел перед собой демона в обличье прекрасного юноши, Люцифера с нежным гибким станом и тонкими пальцами скрипача. Я просил его убить меня. Внезапно его взгляд изменился и он разжал пальцы, позволяя растерзанному сердцу с премерзким шлепком плюхнуться в грязь у его ног. - Лоран... - я с невольным отчаянием и страхом смотрел ему в глаза, которые медленно расширились, когда он перевел взгляд на труп возле себя, а после на свои окровавленные руки. Я не знал, что будет дальше. Из перемазанного рта вырвался кошмарный вопль. Я бросился к нему, хватая за плащ и руки, пытаясь унять его панику. - Нет! Нет! Нет! – он закрыл лицо руками, ещё больше пачкая его кровью, и пытаясь заглушить безумный крик ладонями. - Тихо! Успокойся! Лоран! – пытаясь удержать его в объятиях, рявкнул я, хотя понимал, что успокоиться в такой ситуации было невозможно. - Ты вернулся, вернулся, возьми себя в руки! - Уходи, оставь меня здесь! – взмолился он, отбиваясь и пытаясь оттолкнуть меня. - Я монстр! Монстр!!! Неужели ты не видишь?!! – безудержные рыдания сотрясали его тело. - Уходи!! Убирайся!! Оставь меня!! Уходи!!! - Нет! Заткнись! – я размахнулся и дал ему пощёчину в надежде отрезвить. Это не помогло. Пытаясь вырвать у него из рук кинжал, я поскользнулся на грязи и, не удержав равновесия, с размаху вонзил его в плечо Лорана. От шока он вскрикнул и замолк. Я на секунду оцепенел от осознания того, что произошло, а после, сграбастав его, простонал: - Боже, прости меня... Но я не оставлю тебя здесь. Ты пойдёшь со мной... - надев на его голову капюшон, я крепко обнял его за плечо, зажимая кровоточащую рану вокруг лезвия, как гарантию того, что он не сбежит по дороге, и быстро потянул прочь от чёрного места. Лорана всего трясло и мне пришлось переместить руку с плеча на талию, опасаясь, что он упадёт. - Прошу, отпусти меня... убей меня... Я не должен жить... я чудовище, убийца... - шёпотом умолял он меня. - Замолчи. Поговорим в доме, - отрезал я, почти бегом пересекая тёмные улицы одну за другой. - Эй, приятель, четвертака не найдется?.. – попытался удержать меня за плечо какой-то пьянчужка. Неожиданно даже для себя, я ударом в скулу отбросил его к стене. Как же сильно... Костяшки стёсаны, но боли я не чувствовал. Шок. Это плохо, я не соображаю, что делаю. Нужно отсюда убираться, как можно скорее. Слыша вслед возмущённые крики, я потащил своего пленника дальше. Уже у двери палаццо, я прижал Лорана к стене, и, слегка задыхаясь, сказал: - Сейчас мы войдём внутрь и бесшумно, слышишь? – бесшумно! проберёмся в твою комнату. - Да.. - выдохнул он, трясясь, как осиновый лист. - Хорошо, - с этими словами я открыл дверь и осторожно заглянув, вошёл, втянув следом за собой Лорана. Путешествие на второй этаж прошло незамеченным и, оказавшись в комнате, я запер дверь на ключ и усадил Мореля на кровать, сам в изнеможении опустившись на пол. Стянув с головы фиолетовый капюшон, со вздохом уставился на него, давая себе минутную передышку и шанс обрести хотя бы относительное спокойствие и трезвость ума. Лоран – этот виновник всех моих сегодняшних пережитых страхов, смотрел на меня полными боли и отчаяния глазами, из которых тонкими дорожками струились невольные молчаливые слёзы. Я так хотел поцеловать его, сказать, что всё закончилось – по крайней мере сейчас, но эта грязь - запекшаяся отвратительная черно-бордовая печать, словно ядовитый паразит на кристальной коже нежного призрака, оскверняла его в моих глазах. Я ненавидел её, я хотел смыть её. Не знаю, горело ли от этого моё лицо ненавистью, или нет, но во взгляде Лорана, увидевшего это выражение, словно что-то оборвалось. - Нет, и ты это знаешь. Нет. - тихо и отрывисто выдавил я, почему-то не сомневаясь, что всё понял правильно. Слова мне давались с трудом. - Сейчас я схожу и раздобуду лекарства – нужно обработать твою рану. Но ты должен остаться здесь. – пристальный взгляд кобальтовых глаз был неподвижен. - Ради меня... Прошу, - добавил я, слегка стиснув его тёмные от крови пальцы и запястья в своих руках. Он что-то беззвучно произнес губами в ответ, и я позволил себе думать, позволил надеяться, что это был положительный ответ. С содроганием открыв дверь ключом, я вышел, оставив Лорана. «Но что я отвечу, если спросят, зачем мне бинты, хирургические инструменты и лекарства?» - я остановился, на секунду озадаченный. Но мысль, что Морелю может стать хуже – ведь он истекал кровью, за то время, пока я тут думаю, решила всё сама собой. С силой ударив ладонью об острый угол металлического завитка на стоящем неподалёку стуле, я довольно ощутимо поцарапал кожу, так, что выступила кровь. В итоге, зажав повреждение другой рукой, я отправился на поиски Пьетро - дворецкого. Его я нашел в общей гостиной. Ни Париса, ни Эйдна не было: по-видимому, первому всё ещё не здоровилось, а Дегри присматривал за ним. Раздобыв всё необходимое, я вернулся в комнату. Моя царапина уже частично затянулась, образовав корочку из запёкшейся крови, так что проблем не причиняла, хотя досадливо ныла. К моему великому облегчению, Лоран был на месте. Белый, как полотно, сидел в том же положении, в каком я его покинул. Покрытое бархатом плечо было тёмным от крови. - Скорее, нужно остановить... - я аккуратно стащил с него плащ. Под ним оказался тёмно-зелёный камзол без рукавов и белая рубашка, ткань которой на руке до половины стала алой. Перепачканные лицо и шея, руки. - Сначала иди в ванную и обмойся. Рана должна быть чистой, - сказал я, и осторожно потянул француза наверх. Лоран встал и пошатнулся – ноги его не держали. - Сильная слабость? – спросил я, закидывая здоровую руку себе на плечо. - Не очень, но... колени... - Понимаю. Пошли. – я отвёл его в примыкавшую к спальне ванную и посадил на мраморный бортик. Расстёгивая пуговицы из яшмы, я видел, как его трясет от слабости и вины. Но разве он – Лоран... разве он был виновен в том, что совершил? Лоран, что сейчас большими глазами перепуганного насмерть ребёнка смотрел в пустоту за моим плечом, разве он был тем жестоким убийцей - из тех, что изображали в средневековых фолиантах с крыльями летучей мыши и клыкастой пастью? Нет, убийцей был тот Монстр, та тёмная тварь, что сидела в нём. Та, что использовала его тело затем, чтобы совершать все эти зверства. Я не мог допустить, чтобы она и дальше мешала жить Лорану. - Лоран, - негромко, чтобы не тревожить его лишний раз, позвал я. - Как давно в тебе сидит это? - Это... - он слегка растерянно, словно не понимая, чего я от него хочу, перевёл на меня взгляд. - ...Три года. - Три года... Все эти три года ты убивал? - Д-да... - заикнувшись, придушенно выдохнул он и новые слёзы побежали по измазанному кровью лицу. Я уже не стыдил его в глубине души за них, как раньше. Теперь я действительно понимал его боль и страх. - Ну, тихо... - снимая испачканную рубашку, я стёр пальцем соленую влагу с грязной щеки. Кровь отпечаталась на моей коже: - Встань, любовь моя, я сниму с тебя остальное. Тебе нужно вымыться. – нимало не жалея, я разорвал рукав вокруг лезвия, почти целиком засевшего в плоти и вышедшего с другой стороны, а после, удалив прочую одежду, опустил Лорана в постепенно набравшуюся к тому времени воду. Она была не тёплой - комнатной температуры, но не беда. Я хотел его омыть, всего отдать этой жидкой субстанции, чтобы она очистила, убрала с него всю ту грязь, все следы оскверняющего его поступка. Слегка надавив на плечи, я опустил его под воду с головой, ощущая, что он нервно вздрогнул, но тут же, потянув, поднял на поверхность. - Вот так... - откинув багровые волосы со лба, я умыл его, почти с наслаждением видя, как исчезает с нежных, как яблоневый цвет, щёк пятнающая его кровь. Когда я смыл с него остатки, вода в купальне сделалась светло-бурого цвета. Её я позже куда-нибудь дену, а пока... - Вот, - я протянул сидящему на бортике и завёрнутому в простыню Лорану бокал с виски. – Выпей всё. - Зачем? – спросил он, глядя на испускающий острый запах спирта напиток. - Мне придётся зашивать тебя. Это больно, но виски поможет тебе чувствовать боль не так сильно. Нерешительно протянув руку, Морель взял у меня бокал и залпом выпил его, давясь от удушливого кашля. - Хорошо, а теперь придется потерпеть... - ловя непонимающий взгляд Лорана, я крепко обнял его за талию и, приникнув глубоким поцелуем к губам, схватился за рукоять кинжала и рывком вытащил клинок из тела, заглушая громкий крик и чувствуя, как пальцы скрипача мёртвой хваткой впились в моё плечо и спину. Останутся серьёзные синяки. Сжав дрожащее от боли тело в объятиях, я быстро налил ещё виски и заставил Лорана залпом выпить. Он сморщился, тяжело дыша, но, по-видимому, боль стал ощущать уже притуплённо. - Вот так, мой хороший... терпи... осталось совсем немного... - успокаивающе поглаживая его по здоровому плечу, шептал я, одной рукой ища в кожаном чемоданчике медицинскую иглу и нити.  Лоран, вцепившись побелевшими пальцами в ванну, смотрел на меня мутными, покрасневшими от слёз глазами. Он уже был одурманен, что и требовалось, и одновременно страдал от жгучей боли в пронзённом плече. Глубоко вздохнув, я обработал рану с обеих сторон и приступил к заштопыванию моего Амати с фарфоровой кожей, прокалывая которую, меня пробивала мучительная, болезненная дрожь. Скоро всё закончится... прекратится... тебе больше не будет больно, сердце моё, не будет... остался только сантиметр... Видишь, кровь уже почти не идёт... Чувствуешь – твои щёки уже не станут бледнее, а дрожь бессилия сильнее. Всё будет хорошо... Если понадобится – я напою тебя собственной кровью, взамен потерянной твоей, только останься со мной... Когда всё закончилось, я едва стоял на ногах. Захлопнув чемоданчик с медикаментами, я обвил находящегося почти без сознания Лорана за талию, и, подняв на руки, отнёс в комнату. Там уложил его на кровать, и, опустившись рядом, почти сразу же провалился в сон. Спи, мой Орфей, спи жестокий, яростный мир, убаюканный болью и игрой смычка по струнам души и тела. Сегодня я родился вновь – твоим врагом и другом одновременно. Я люблю тебя и ненавижу монстра, паразитирующего внутри. Но всё потом... потом... я так устал... Сейчас я лишь хочу забыться под звуки твоего дыхания. Да, да, обними меня бесчувственными слабеющими пальцами... вот так. Я прижмусь своими горячими губами к твоим – холодным, но живым, я не дам тебе стать розой во льдах. А ты, мой милый архангел, подари мне покой... [1] Мария Тальони — знаменитая итальянская балерина, центральная фигура в балете эпохи романтизма. [2] Нотный пульт – подставка для нот. [3] Асмодей — один из самых могущественных и знатных демонов. Дьявол вожделения, блуда, ревности и одновременно мести, ненависти и разрушения. [4] Орфей - персонаж древнегреческой мифологии, певец и музыкант. [5] Патикус (с греч. «принимающий») – мужчина, играющий пассивную роль в гомосексуальных отношениях.