Скрипка для дьявола

Моего лица коснулось прохладное дуновение ветра, донеся с собою вместе негромкое пение. Пела…женщина? Или ребёнок?.. С трудом разлепив веки, я встретил утро – такое же пасмурное и унылое, как и с самого приезда в Англию. Да, я определённо скучал по солнечной и знойной Италии, по её напоенным медовым светом растительности и горячей земле. Я скучал по тёплым, пропитанным морской солью ночам Венеции, её жителям. Мой дух жаждал услышать потрескивание огня в очаге и почувствовать запах масляных красок из студий художников и запах свежего дерева и лака из столярных мастерских. Хотелось услышать плеск моря и уловить рясочную пахучесть цветущей воды, наполняющую восточный ветер почти коричной сладостью… Хотелось. Но на данный момент у меня была другая задача – нужно было восстановить моего возлюбленного Амати. И если существует на свете человек, который способен помочь сделать это, то я останусь где угодно и сколько угодно – хоть в утопающей в весенней грязи мрачной Англии, хоть в раскалённых африканских пустынях. Амати… Неужели возможно быть настолько дорогим кому-то… мне. Отбросив одеяло и ёжась от холода, я набросил поверх рубашки халат и подошёл к приоткрытому окну, намереваясь захлопнуть раму, но застыл, глядя вниз, на маленькую фигурку, застывшую на траве, возле скоплений вековечных дубов. То, что я спросонья принял за пение, оказалось скрипичной мелодией, которую Лоран извлекал из своего инструмента, стоя в саду. «Что он делает там, на холоде?» - подумал я и меня пробрал озноб от мысли о том, что можно играть в таких условиях. И одновременно, мне очень захотелось увидеть ближе юного музыканта, оказаться рядом с ним. Возможно, меня очаровала его мелодия, долетевшая сквозь прохладу туманного утра до моего сонного разума, а возможно, меня до сих пор пленяла мысль о том, что я столького ещё не знаю об этой хрупкой душе, что он казался мне как никогда далёким и прекрасным, словно мерцание звезды где-то в небе. Наспех одевшись, я спустился в сад и зашагал по мокрой траве на звуки музыки. И чем ближе я подходил, тем сильнее крепла во мне уверенность. Это та же самая, сочинённая им мелодия… да, она самая. «Angelico» - как назвал её Лоран. Музыка, излучающая любовь, словно коитус всего самого прекрасного, на что способна охваченная страстью человеческая душа. Подойдя, я наконец понял, почему он стоял именно на этом месте. Под дубом, в тени кроны, была наполовину врыта в землю (либо же просто проваливалась в рыхлую почву) небольшая скульптура ангела. Опершись на постамент, он, подперев мраморную голову рукой, словно бы слушал и в полустёртом временем, ветрами и ливнями лике мне почудилось некое смешение интереса и грусти. Так вот оно что: Лоран играл этому задумчивому одиночке. Мелодия в некоторых местах сбивалась и я знал, почему: замёрзшие пальцы, несмотря на подрезанные перчатки из тонкой шерсти плохо слушались Лорана и ему приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы держать нужный ритм и полноту звука. Когда он закончил играть, я подошёл и нежно поцеловал его в затылок, погладив по густым, карминным волосам. - Доброе утро, Андре. – тихо, почти шёпотом поприветствовал меня он. - Доброе утро, любовь моя. Ты вновь взялся за скрипку? – я наблюдал, как он аккуратно укладывает свою любимицу в футляр и запирает его на защелки. - Да, - юноша выглядел задумчивым и грустным – совсем как та статуя в дубовой тени. Мне казалось, он был чем-то озадачен и пытался музыкой побороть тяжкие мысли. - Что-нибудь случилось, mien ami? - осторожно поинтересовался я. - Возможно, - ответил он и, поймав мой вопросительный взгляд, покачал головой и продолжил: - Давай пройдёмся немного, и тогда я постараюсь сформулировать причину своего беспокойства. - пожав плечами, я рукой подал знак к прогулке и направился вместе с ним в скопления деревьев, ступая по размякшей от влаги листве. Эта роща, при вхождении в неё, напоминала лесную чащу, где, утопая в густом, серебристо-сером тумане, бродят заблудшие беспокойные тени. Что ж, Лоран вполне походил на призрака - так он был бледен, но розовый рот и запёкшаяся кровь волос всё же оживляли его отстранённый от всего и вся образ. Я всё ещё надеялся услышать внятный ответ на свой вопрос. - Знаешь, Андре, мне страшно. - внезапно произнёс он. - А? От чего? - его слова оказались для меня довольно неожиданными и я остановился, вопросительно глядя на своего поникшего спутника. - Она не пишется! - негромко ответил он вскинув на меня глаза, но в этом тоне прозвучало столько отчаяния, что я невольно подумал, будто он решил написать как минимум завещание. - Она? - приподняв брови, я пытался вникнуть в смысл этого краткого возгласа. - Музыка. - Ах, вот оно что...- я мгновенно успокоился, но Лоран, похоже, не видел в этом поводов для утешения, - Не волнуйся, mio caro, способности к музыке не пропадают внезапно и без причины. - Mais non! [1] - воскликнул он, снова останавливаясь и устремляя на меня горящий не то яростью, не то мукой взгляд сапфировых глаз. - С тех пор, как написал "Angelico", я словно не живу! Словно... меня поглощает какая-то внутренняя пустота, осознание: "Я написал эту мелодию и... всё?". Что если это конец, Андре? - слушая его, я невольно улыбался. Ах, милый, простодушный Лоран, твоя candissima anima[2] смущена страхом, который хотя бы раз в жизни ведает любой мало-мальски способный творец, поэтому я поспешил его обнадёжить: - Не бойся, друг мой, просто это было твоим Крещением, - я, как часто любил это делать, протянул руку и заправил прядь багровых волос ему за ухо, - Ты всего лишь почувствовал вкус создания чего-то нового и теперь боишься, что не сумеешь повторить это. - Я страшусь не того, что не смогу повторить, - покачал головой Лоран, - Но того, что больше не способен породить что-то, достойное восхищения. Я боюсь – а вдруг это не тот путь? Что если во мне нет никакого таланта. Как мне понять, какой путь выбрать, чтобы не прожить жизнь зря? Больше смерти я страшусь бесполезного существования. - На это никто не может дать однозначного ответа, - сказал я, - Но по собственному опыту знаю одно: в каждом человеке есть нить, которая напрямую связана с судьбой. Ты можешь почувствовать её где-то в груди, если прислушаешься к себе. Её ещё называют интуицией, зовом сердца. Просто делай то, что считаешь нужным на данный момент. А нить со временем приведёт тебя к твоему предназначению. Я тоже раньше не знал, зачем и ради чего живу. У меня не было ничего, кроме моей любви к танцам и непомерного долга. И я просто доверился себе и обстоятельствам – и они привели меня сюда: к Эйдну и Парису, к театру и к тебе – самому дорогому человеку, который когда-либо был в моей жизни. По иронии судьбы может даже статься, что я и ошибся, но, по крайней мере, я сделал то, что хотел, а это самое главное…- я остановился и, посмотрев Лорану в лицо, увидел теплящуюся в сапфировых глазах надежду: - Потому успокойся. Плоды с дерева Воображения всегда сладки и их нектар кружит голову и толкает нас на поистине великие поступки - приносящие не только созидание, но и разрушение. Поэтому даже ими злоупотреблять не стоит. – закрывая эту тему, добавил я, - Оно само придёт Лоран, поверь мне. Нужно только подождать. - Лоран ничего не ответил мне на это, только кивнул. И оно пришло. Однако, я, похоже, так ничему и не научился, раз оказался не готов к новой крови. Потому что у всего, что было связано с Лораном, закономерно было её лицо. _______________________ Время шло и весна сменилась летом, когда на порог старинного особняка ступила нога, облачённая в туфельку из мягкой кожи. - Новая прислуга? А что случилось с Эльзой? - непонимающе сдвинув брови, спросил я. Эйдн ответил не сразу, лишь после третьего глотка кофе. Было одиннадцать часов вечера и все собрались в гостиной. Несмотря на начало июня, ночи в Англии выдались весьма прохладными и потому в камине полыхал огонь. - Она попросила об отставке по причине болезни своей матери, которая живёт в Северном Уэльсе, - отозвался наконец итальянец, - Эльза решила, что будет лучше, если она останется рядом с больной и я ничего не имею против. Кофе она готовила не самый отменный, - он поставил чашку на стоящий рядом столик и усмехнулся: - Этот отпределённо лучше. - Как цинично, однако, - фыркнул я, косясь на сидящего рядом Лорана, вернее, на блики пламени на его волосах, которые гипнотически скользили, казалось, по каждому локону в отдельности и внушали странное спокойствие. Амати не принимал участия в разговоре, расположившись на мягкой медвежьей шкуре с книгой на коленях. Казалось, единственное, к чему он прислушивается - это потрескивание дров в камине. Синие глаза устремлены на страницы и поблёскивают, словно драгоценные камни. Умиротворённость во плоти. Да и Эйдн спокоен. Почему же тогда я в глубине души так возмущён появлением нового человека в этом доме? - О, ничуть, - улыбнулся Эйдн, продемонстрировав приятно белые зубы, - Просто я слишком неравнодушен к кофе и ценю в прислуге умение его готовить. - Она африканка, а они знают толк в кофе. Впрочем, как и бразильцы... - протянул Парис, шурша бумагой. В отличие от нас всех, он единственный полулежал на диване и был занят, своего рода, работой - разбирал накопившуюся за день почту. Однако, сонный взгляд и расслабленный хрупкий стан в лазоревых объятиях шёлкового халата поверх рубашки и брюк, говорили о его совсем нерабочем настрое. - Афроамериканка, mon cher, - поправил его Дегри, - Насколько знаю, она из Нового Света, Нью Орлеан. Одна из жертв колонизации. Своеобразная особа - довольно простодушная, но неглупая. Интересно, это черта всех американцев? - Всё может быть. Однако, её далековато занесло от дома. Что-то я не видел раньше, чтобы англичане держали цветных в качестве прислуги, - задумчиво промолвил я. - Вероятно, эта "мода" добралась уже и до Англии. В Париже это весьма распространённое явление, - заметил Эйдн, - Хотя Париж всегда шёл впереди планеты всей. Эдакая смесь новшеств, рождающая в итоге полнейший хаос, отвечающий всем светским вкусам, но совершенно невозможный для жизни. Кстати, о Свете... есть ли какие-нибудь новости от наших скучающих друзей? - при этом слово "друзей" Эйдн произнёс с едва заметной насмешкой. - Два приглашения от графини Суинберг "мистеру Дегри и его друзьям". На два бала. Один состоится завтра вечером, а другой, бог мой - аж через неделю! Мда, похоже, она не теряет надежды заполучить вас в мужья одной из её дочерей. - Парис вытянул руку и передал конверты итальянцу. - Я бы с радостью, но, к сожалению, нам достался дом с вечно голодным камином, - с этими словами, Эйдн отправил приглашения в огонь. Я и Лоран с несколько удивлённым видом проводили их глазами. Только Парис продолжил, как ни в чём небывало рассматривать письма. Он давно знал, что Эйдн жесток со всеми, кто не смог вызвать в нём любовь или хотя бы слабый интерес, потому уже не обращал внимания на подобные выходки премьера. - Ещё одно приглашение на бал. От виконта Норриса. Насколько мне помнится, мы с ним познакомились, когда ездили по делам в Сити. - спустя пару минут снова объявил Линтон. - Ах, кажется, припоминаю...- протянул Дегри, - Тот самый пожилой джентльмен с томиком запрещенных стихов в кармане. Очаровательно. - Любите бунтарей? - подколол его я. - Да. Есть в них что-то...многообещающее. Пускай даже в столь изрядно выдержанных, как виконт, - улыбнулся Эйдн скользнув по мне взглядом чёрных глаз, - Они хотя бы любят то, что действительно хотят любить, а не то, что сейчас в моде на данный момент. И повсеместно имеют своё мнение, почти всегда неизбитое. - Но они и ошибаются чаще, - возразил я. - Совсем необязательно, - не согласился со мной Дегри, - Человек совершает роковые ошибки не потому что ведёт себя безрассудно, а как раз от излишней рассудочности. Это и только это главная причина глупых поступков. Мало кто осознаёт, сколь многое человек теряет от своей излишней осторожности, имя которой Нерешительность, а порой и Трусость. Бунтари хотя бы не сдаются. В отличие от сливающихся в и без того единое лицо посредственностей. - Вот значит как...- тихо пробормотал я, в глубине души соглашаясь с ним. - Парис, - позвал англичанина черноволосый, - Когда, говорите, Норрис устраивает бал? - В пятницу, послезавтра, к шести вечера. - ответил Линтон, вопросительно вздёрнув бровь кверху, - Вы намерены пойти? - О да, пожалуй, стоит, - кивнул Дегри, - Я был бы не против немного побеседовать с этим господином. В любом случае, пользы от этого будет больше, чем от бессмысленных разговоров прекрасных, как повапленные гробы[3] дочерей миссис Суинберг. - Вы в курсе, что у вас просто отвратительный характер? - неожиданно поинтересовался Парис. Слова явно были адресованы премьеру и, как мне показалось, прозвучали совсем не как осуждение, а как... комплимент? На что Дегри засмеялся и кивнул: - Разумеется, друг мой, иначе бы я давно перестал чувствовать себя самим собой. Когда тебе смотрят в рот и восторженно со всем соглашаются, начинаешь ощущать своё заблуждение во многих вещах. Внезапно, я почувствовал себя здесь глубоко лишним. Впрочем, как и Лоран, поскольку он медленно, но целенаправленно захлопнул книгу и как-то странно покосился на меня. - Уже поздно, - решился я нарушить повисшую было в комнате тишину, - Я с вашего позволения, пожалуй, пойду спать. - Я тоже! - словно очнулся Лоран и, поднявшись со шкуры, потянулся, как сытый кот. - Да, разумеется, - немного удивлённо пробормотал Парис, а Эйдн одобрительно кивнул, - Доброй ночи, господа. - после чего я, а следом за мной и Лоран покинули гостиную. ____________________________ - Андре порой удивляет меня своей непоследовательностью, - проговорил Парис, бросая оставшиеся письма на бронзовый кофейный столик и устало потягиваясь. - Почему? По-моему, он весьма проницательный мальчик, - улыбнулся Дегри. - Проницательный относительно чего? - нахмурился англичанин. - Относительно смены настроений в том или ином окружении, чего же ещё, - пожал плечами премьер, - А вот вы, mon cher comte[4], похоже, действительно устали, раз ничего не замечаете. Даже за собой. - О нет, только не говорите, что я выдал себя. - иронично проронил тот, поднимаясь с дивана, на что Эйдн ответил утвердительным жестом, после чего взял за руку подошедшего к нему Париса и поцеловал в изящное запястье, притягивая другой рукой за талию своего возлюбленного чуть ближе, чем можно было бы для осознания своей усталости. Линтон же, в свою очередь склонив голову, неспешно покрывал смуглое лицо итальянца полными скрытого нетерпения поцелуями, вонзаясь тонкими, белыми от недостатка солнца пальцами в иссиня-чёрную смоль волос и играя с её шелковистыми волнами. - Ты тоже весьма непоследователен, любовь моя, - улыбнулся премьер, когда их губы разомкнулись и лишь горячее, учащённое дыхание Париса обжигало рот в напоминание о только что испытанном искушении, - Так внезапно загорелся, что я едва успел понять причину твоего нескромного поведения, так смутившего нашего невинного Андре. - Как оказалось, я тоже люблю бунтарей, - прошептал Парис, а Эйдн, отозвавшись так свойственным ему негромким смехом, встал на ноги и, заключив своего воспитанника в объятия, повлёк к лестнице, ведущей на второй этаж. Но, едва добравшись до верхней ступеньки, Линтон не выдержал и, прижав Эйдна к стене, снова впился в твёрдый, улыбчивый рот премьера, чувствуя, как в собственном теле разливается по венам ни с чем не сравнимый жар вожделения. Разум словно погрузился в горячий туман, и потому Парис, позабыв о робости и приличиях, отважился на столь несвойственные для него действия: резкие движения, крепкую - почти болезненную хватку - так, что кончики пальцев глубоко впивались в кожу на смуглом лице и шее его любовника, оставляя небольшие розоватые, но стремительно исчезающие следы. Хотелось сжать пальцы ещё сильнее - так, чтобы Эйдн почувствовал всю глубину, всю силу его нетерпения и желания, и не медлил. И целовать - жадно, неистово, словно беря его всего через рот, словно уже совершая тот акт, что возможен только за опущенным занавесом ночи и свежих простыней, где он скрыт от посторонних глаз. Оглаживая рукой бедро итальянца, Парис на мгновение освободился из плена влажных уст, чтобы снова покрыть их поцелуями - уже менее дикими и не столь торопливыми. - Стервец... Ты что это такое творишь? - хрипло прошептал Дегри, почти не отрываясь от его рта и, ловя сбитое, частое дыхание Париса, оглаживал горячими пальцами его лицо и нижнюю губу, словно хотел снова поцеловать, но ему что-то мешало. Лицо Эйдна обрамляли его вороные волосы, непонятно как оказавшиеся без контроля ленты, которой премьер имел привычку стягивать свою непослушную гриву в хвост у шеи. На мгновение скосив глаза, Линтон понял, что в порыве страсти, вероятно, схватился за неё. А шёлк и готов был подчиниться столь настойчивому напору и теперь узкой чёрной полоской тускло переливался на зелёной ковровой дорожке под ногами. Но на тот момент ему было не до того. Горящий взгляд Эйдна гипнотизировал его, а собственное тело изнывало от желания почти до боли, настойчиво требуя большего, чем безумные поцелуи на лестнице. - Хочу... вас, - шёпотом отозвался Парис, пристально глядя в дьявольски-тёмные глаза своего наставника и вслед за этим ощущая, как крепкие руки, с силой обхватив его вокруг бёдер, подняли над полом и, как и раньше, повлекли куда-то во тьму старинного особняка. А куда конкретно, Линтона не интересовало - его покровителю лучше знать. Всё, чего он хотел - это прижаться губами и телом ближе к тому, кого он так алчел - раз за разом, день за днём, словно бы забывая о годах, проведённых бок о бок вместе. Парис не понимал, как мог Эйдн до сих пор будить в нём такую звериную, слепую страсть, от которой хотелось стонать в голос и без оглядки бросаться в жаркие объятия, словно в морскую пучину. - Ты просто дьявол - специально тянешь время, - почти с досадой прошипел англичанин, впиваясь пальцами в покрытые рубашкой и жилетным твидом плечи Дегри. Он мог поклясться, что губы Эйдна, скрытые в полутьме коридора, растянулись в коварной улыбке. - Ожидание усиливает наслаждение, любовь моя, - беззаботно ответил он и золотоволосый едва слышно зарычал в нетерпении, когда Эйдн поставил его на пол и, открыв дверь их спальни, вновь приникая жадным лобзанием к губам, за талию втянул своего возлюбленного внутрь. Когда щёлкнул, закрываясь, замок, Парис внезапно отчётливо ощутил, как старательно Дегри сдерживался до этого момента. Сейчас же эти барьеры оказались разрушены и обхватившие его сзади руки, движимые жаждой обладания, распустили узел на халате и дёрнули за края рубашки в разные стороны, безжалостно срывая пуговицы и оголяя уже разгорячённый торс и часто вздымающуюся грудь с чувствительными затвердевшими сосками. В шею глубоко впились жадные губы, словно пытаясь испробовать не только вкус и аромат его кожи, но и крови. Парис застонал, когда Эйдн сомкнул руку на его члене и, проведя вверх по нему, погладил большим пальцем сочащуюся смазкой головку. - Я не успел ещё сделать ничего особенного, а ты уже так возбудился, - шёпот премьера тёплым ветерком прокатился по щеке и шее Париса и он ощутил пронёсшийся по телу мороз, после снова сменившийся жарким трепетом от близости желанного мужчины. Парис ощутил, что его ноги слегка подогнулись и итальянец, явно заметив это опустил пленника своих объятий коленями на нежную мягкость кровати, придерживая за пояс. Горячие пальцы тем временем плавно спустились ниже и обхватили мошонку, бережно поглаживая беззащитную плоть и устремляясь дальше - в промежность между ягодиц. - Влажный и горячий... словно запретный плод, соблазн вкусить которого непреодолим уже в который раз. - Парис содрогался и почти неслышно стонал от прикосновений любовника, задыхаясь от переполняющих его ощущений. - ...Развратный мальчишка. Почувствовав мягкое давление на лопатки, Парис послушно упёрся руками в постель, утонув в мягкой перине, а после - ощутив спиной прикосновение пылающей кожи Эйдна и гладких сосков, судорожно вздохнул, чуть прогнувшись в пояснице. - Вот так, любовь моя... - по его животу прошлась властная ладонь, зажав в пальцах напряжённый фаллос, а меж ягодиц вторглась упругая, горячая плоть - то, чего он так желал в совокупности с этими объятиями, поцелуями и нескромными, доводящими до края терпения ласками. Содрогаясь под толчками члена Эйдна, Парис не мог удержаться от громких возгласов и лишь яростные, глубокие лобзания Дегри напоминали ему о том, что они в этом доме не одни. Однако, экстаз от соития был так велик, что Линтон просто не мог остановиться, раз за разом шепча в полуоткрытый для поцелуя рот премьера: "Ещё!.. Ещё!..". Каким-то образом они всегда знали, что хотят получить друг от друга в такие моменты. Вот и сейчас Эйдн брал его так, как ему больше всего хотелось: грубо, резко и нетерпеливо, словно пронзая насквозь, порой в порыве страсти хватая за волосы, чтобы вслед за этим впиться ртом в шею или губы - уже горящие от обильных поцелуев и прикусываний, но неизменно жаждущих продолжения близости. Оттягивая момент удовольствия, Дегри перевернул Париса и, уложив его на спину, снова вошёл, слыша полный не то протеста, не то наслаждения громкий стон, чувствуя, как длинные, сильные ноги протеже обвили его тело, а пылающая в агонии наслаждения плоть впускает его в себя всё глубже, словно призывая окончательно слиться воедино в пьянящем экстазе. Когда же нахлынула волна всеобъемлющего наслаждения, разум словно бы вовсе исчез, погиб под этим сокрушительным ураганом и обратился в ничто, как и тело - будто умерло на мгновение для того, чтобы после снова ожить. Когда же вакхический пульс в крови немного утих, Эйдн не нашёл в себе сил ни на что, кроме как прижаться к раскрытым губам тяжело дышащего Париса, который в чарующем бессилье обмяк под ним, лишь едва слышно, словно в полусне, постанывая, прислушиваясь к отголоскам затихающего оргазма и приятному дуновению ночного ветра из открытого окна... _____________________ Прохладное дерево кроватного столбика пробудило внешние ощущения и Парис, проснувшись, некоторое время смотрел на своё выпуклое отражение в округлом боку серебряного кувшина. Только что его посетила беспокойная мысль, что он что-то забыл сделать. Что-то весьма важное... Но, разглядывая собственное отражение и в следующее мгновение подумав о брате, Линтон осознал, что Габриэль и есть его незаконченное дело. Он же обещал тому молодому священнику Карлу, что придёт ещё раз и поговорит с Роззерфилдом по душам! Как он мог забыть!.. - "Прошу вас – придите сюда еще раз. Быть может, Габриэль решится поговорить с вами на эту тему при повторной встрече. Он очень ранимый человек и боится вновь совершить ошибку...", - всплыли в голове слова Карла. "Ох... ну что с ним делать...", - зарывшись рукой в волосы у лба, обречённо подумал Парис. "И как объяснить ему, что он ни в чём не виноват?.. Понятия не имею", - чувствуя, что груз переживаний начинет омрачать хорошее после пробуждения настроение, он, решив на время отбросить тяжкие мысли, повернулся на другой бок и занялся изучением лежащего рядом Эйдна. Итальянец ещё спал и яркий, радостный луч солнца мирно пересекал согнутую под простынёй в колене ногу. За открытым французским окном, тихо колыша тонкие шторы, благоухал тысячами красок и запахов полный летающей в воздухе пыльцой летний день. Душистое и наполненное всепоглощающим теплом утро июня... И, нежась в постели рядом с любимым человеком, так легко поверить, что летом жизнь легка также, как и кружащиеся в воздухе пылинки... Вытянув руку, Парис убрал волнистую прядь волос с щеки премьера и она, соскользнув назад, мягко упала на позолоченную солнцем подушку. Так он просидел ещё минут пятнадцать, безмолвно наблюдая то как скользят лучи по смуглой гладкой коже плеча, то едва заметно, изредка подрагивают ресницы на чётко очерченных, словно у египтянина, веках Эйдна; на тонкие, сейчас расслабленные губы - не сжатые, как бывало, в скептической усмешке и не растянутые в ярчайшей из улыбок. Привычка иногда рассматривать спящего Эйдна появилась у Париса давно, ещё лет шесть назад, когда - осознав безнадёжную привязанность и любовь к своему чудаковатому патрону, он, просыпаясь в постели с мужчиной, пытался воззвать к своему здравому смыслу и понять, почему он так нуждался именно в этих объятиях и именно в этом человеке. И искал ответ в чертах погружённого в сон лица итальянца. Постепенно, это вошло в привычку и теперь Парис бездумно скользил взглядом по пленнику Морфея и испытывал лишь спокойствие и умиротворённое блаженство. Несомненно, в раю, должно быть, царит вечное лето. Внезапно, дыхание Эйдна участилось и он, чуть сдвинув брови у переносицы, открыл глаза, сонно сощурив их от дневного света, а после, проскользив взглядом по комнате, остановил его на сидящем рядом Парисе. - Снова разглядываешь меня втихомолку? – слабо ухмыльнувшись, спросил он хриплым после сна голосом. - Мне не так часто удаётся видеть тебя обнажённым и при этом без ехидного выражения в самых бесстыжих глазах, которые мне когда-либо доводилось видеть. - парировал колкость Парис, однако, чувствуя себя немного смущённым, словно его застали за чем-то непристойным. - В который раз убеждаюсь, что был бы полным глупцом, отпусти я тебя тогда, - хмыкнул Эйдн, - Только ты, мон шер, можешь делать столь оскорбительные комплименты. - Вас они не устраивают, наставник? - вздёрнул вверх бровь Парис. - О нет, - мягко отозвался Дегри, - Они дают мне лишний шанс убедиться в твоём совершенно невозможном очаровании и в том, что ты как никто другой однороден с моей натурой. - Так мне в любви ещё никто не признавался, - с усмешкой сказал Линтон. - Наверное, именно поэтому ты сейчас в моей постели, а не в чьей-то ещё. - лукаво сузил глаза премьер. - А вот это уже грубо, - проворчал англичанин и, подтянувшись на руках, собрался было встать с кровати, когда Эйдн, обвив его рукой за талию, с улыбкой уложил обратно на подушки: - Мальчик, я болен тобой, поэтому видеть тебя в своей постели для меня - одно из высших наслаждений...- с этими словами, он приник губами к шее любовника, заставив Париса громко выдохнуть и чуть приподнять голову. Порой ему казалось, что он готов проводить в постели с Эйдном круглые сутки - настолько приятны и возбуждающи были его ласки, а нежные речи могли бы показаться лестью, если бы ни проверенные временем и жизненными тяготами отношения. Они действительно были созданы друг для друга - и именно поэтому Парис никогда бы не променял этого безумного гения на кого-либо другого - будь то мужчина или женщина. - Только видеть? - шепнул он, прижавшись ртом к устам премьера и почувствовал, как скользнули по его телу обжигающе-горячие ладони. О да, они действительно понимали друг друга с полуслова. ______________________ Спустя же три часа, стоя у ворот Сент-Маргарет, Парис снова не находил себе места от волнения. То безмятежное спокойствие, которое он испытывал в объятиях Эйдна теперь казалось лишь далёким сном. Настолько далёким, что он сам едва ли мог в него поверить. Почему любая встреча с Габриэлем требовала от него таких душевных усилий, Линтон не знал, но зато ему прекрасно было известно, что тоже самое чувство тревоги преследовало и его близнеца. Ах, Габриэль... Как же он его любил. Любил и боялся. Ступив на территорию церкви, англичанин направился к самой обители, ощущая лёгкую слабость в коленях. Для служб и причастия было уже поздно и были те самые часы затишья, когда в церкви оставалось от силы один-два прихожанина, а священники сидели в своих комнатках и беседовали или же отлучались в город по своим делам. Габриэля он застал выходящим из исповедальни. Из соседней кабинки вышла юная леди в соломенной шляпке и, поблагодарив за исповедь, удалилась по главному проходу. - Парис? - молодой священник выглядел ошарашенным, - Не ожидал тебя вновь увидеть. У тебя ко мне какое-то дело? - Да, - ответил Парис, лихорадочно соображая, что сказать брату, - Пойдём, пройдёмся? - Да, конечно... Я только сообщу, что отлучусь ненадолго...- пробормотал он и быстрым шагом ушёл в сторону священнических комнат. "Действительно, зачем я пришёл?" - недоумевал про себя Парис, - "Я же ему всё сказал в прошлый раз. Что же ещё могу донести до него? Я даже точно не знаю цели своего визита... Господи, ну что я за идиот? Не мог обдумать всё, прежде чем что-то делать..." - едва он успел подумать об этом, как вернулся его брат. Габриэль был слегка бледен, впрочем, наверняка, как и сам Линтон. - Я к твоим услугам. Выйдем в сад? В церковном саду лето чувствовалось как никогда более явственно: пышно и нежно цвели прекрасные розы, большие скопления белых лилий и благоухающей мяты; под сенью умытой солнцем райской яблони, сквозь густую листву, ощерился зубами шипов густой тёрн, а под ногами, словно зелёный ковёр, похрустывала мягкая трава. - Так что же привело тебя сюда? - спросил Габриэль, неспешно шагая вдоль вымощенных камнем дорожек и по привычке перебирая пальцами чётки. Линтон молчал. Он не знал, что ответить. - Парис? - Габриэль посмотрел на него и Парис остановился. - Я не знаю. - наконец сказал он. Просто и честно. - То есть? - Габриэль ощутимо удивился и даже перестал нервно считать бусины розария и тогда Линтон продолжил: - Я действительно не знаю, зачем пришёл. Наверное, мне просто хотелось тебя увидеть. - он чувствовал, что заикается, но ничего не мог с этим поделать. И, кажется, начинал кое-что понимать... - Присядь, - Габриэль подошёл к стоящей в прохладной тени яблони каменной скамье и жестом пригласил его сесть, после чего опустился рядом, - Честно говоря, я уже не надеялся, что ты вернёшься снова. - Я тоже, - ответил Парис, почему-то чувствуя мучительную боль в груди, - И это было моей ошибкой. Я это понял только сейчас. - Ошибкой? - Габриэль был не на шутку взволнован его состоянием и это читалось по расширенным в изумлении аквамариновым глазам и непонимающе сдвинутым бровям. - Да, - Парис поднял на него взгляд, - Я не хотел брать на себя какую-либо ответственность, поэтому не думал о тебе и боялся увидеть тебя. Почти десять лет, с момента, как я узнал о твоём существовании, мне казалось абсурдным, что у меня есть брат и поэтому я сознательно избегал встреч с тобой... - Ты имел полное право забыть обо мне, - перебил его Габриэль, - Я тебя предал и едва не разрушил твою только устаканившуюся жизнь. Ты имел полное право не только забыть обо мне, но и ненавидеть меня, презирать. Но ты простил меня. Ты и так сделал слишком многое - больше, чем заслуживает такой человек, как я. - Нет, - покачал головой Парис, - Будь ты мне чужим - возможно. Однако, не думаю, что я даже тогда мог бы испытывать к тебе ненависть или презрение. Твоя ошибка была ужасна, но я был равнодушен - а это ещё хуже. Я виноват не меньше, чем ты, Габриэль. Но ты - моя семья. Я и раньше осознавал этот факт, но почувствовал это только сейчас. Поэтому и приехал - чтобы сказать, что люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив, как счастлив сейчас я. - он смотрел на него, а Габриэль молчал, глядя в ответ. Парису показалось, что его брат оглушён - так неподвижно был прикован его взгляд. Однако, интуитивная убеждённость, что он отыскал нужные слова, не пропадала. А значит... С Габриэля наконец спало оцепенение и он опустил голову вниз. А на одну из непроглядно-чёрных бусин чёток упала прозрачная капля и скатилась по гладкой поверхности, оставляя за собой влажный след. - Я... счастлив. - и этот ответ был таким тихим, что у Париса невольно всё замерло внутри. Он понимал, что чувствует Габриэль, но вряд ли мог назвать это ощущение. Странную смесь горечи и облегчения. Эти же чувства испытывает человек в момент раскаяния - словно с него, как с уставшего атланта свалился небосвод - мириады звёзд отправились в самостоятельный полёт, оставив своего прошлого слугу свободным и вольным идти, куда он только пожелает. - Не плачь, всё хорошо. - слегка приобняв брата за плечи, Парис стиснул в пальцах сжимающую розарий руку Габриэля. - Я всегда буду с тобой и больше не буду пропадать из виду. Ты тоже хотя бы время от времени давай о себе знать, ладно? - Да. Спасибо тебе, - ответил тот, подняв на него слегка покрасневшие глаза. - Я тоже люблю тебя, брат. Они проговорили ещё около часа и, как отметил про себя Парис, это был один из редких моментов, когда он чувствовал себя по-настоящему спокойно и счастливо. Словно он обрёл внутри себя некий надёжный фундамент, нашёл недостающую деталь так долго собираемой им головоломки. Словно всё стало так, как и должно быть, по крайней мере в том, что касалось его отношений с братом. Да и Габриэль выглядел повеселевшим, пускай и слегка усталым: словно человек, прошедший долгий путь и наконец-то обретший возможность отдохнуть. Его вопросы были отвечены, а голос тих. Его страница жизни была перевёрнута. Он отыскал слова. ________________________ В пятницу той же недели, весь наш квартет из четырёх человек готовился к вечернему приёму. Хотя как готовился... Готовились все, кроме Лорана. - Лоран, - негромко позвал я, разглядывая содержимое шкафа, - Собирайся. Наставники сказали, что через час мы должны быть готовы. - одному богу было известно, как мне не хотелось идти на приём к какому-то высокопоставленному старикану со странными пристрастиями. Но мальчишка не отозвался, продолжая читать, как ни в чём небывало, - Ты меня вообще слушаешь? - Я прекрасно слышу тебя, Андре, - наконец ответил он, с тихим шелестом переворачивая страницу. Он сидел на широком подоконнике, у открытого окна, свесив одну ногу на пол и увлечённо поглощал какую-то книгу в чёрном кожаном переплёте - ту самую, что читал в прошлый раз у камина. Уже третий день не выпускает её из рук. Что же так захватило моего Амати, что он просиживает целыми днями в комнате, даже не меняя ночную сорочку на повседневную одежду? Раньше я не замечал за ним подобного легкомыслия. - Что ты там такое читаешь? - я подошёл к нему и, заглянув через плечо, хмыкнул: - А, "Гамлет"... Ты осторожнее, я слышал, что у не в меру впечатлительных личностей эта пьеса развивает паранойю. - Лоран наконец оторвался от книги и слегка сонно, но с долей насмешки посмотрел на меня: - Раз так, то, думаю, мне уже терять нечего. - Зато мне есть, что, - я наклонился и слегка коснулся поцелуем губ Лорана, - И кого. Собирайся, - шлёпнув его по плечу, я вновь занялся подготовкой к ненавистному приёму. И для чего Эйдн и Парис заставляют нас ходить на все эти напыщенные балы, ума не приложу... Хотя, позднее я понял, зачем: нигде больше нельзя было встретить столь равное количество тотально умных и не менее безнадёжно глупых людей, как на таких вот приёмах. Важные, тянущие нос к потолку джентльмены, дискутирующие о политике, наследстве, не забывая при этом громко превозносить достоинства гостеприимных хозяек, у которых им довелось сегодня обедать и играть в лото или триктрак[5]. Не отставали от джентльменов и очаровательнейшие леди, щебет чьих голосов стоял повсюду, донося до случайных ушей беседы о шляпках, туфельках и полковых офицерах, расквартированных совсем недавно в графстве N. Совершенная на мой взгляд какофония бессмыслицы, от которой хочется бежать уже через пятнадцать минут, зажав уши. - Учитесь, мой друг, - со смешком сказал Эйдн, глядя на мою кислую мину. - Могу я с вашего позволения спросить: чему здесь вообще можно научиться? - ехидно поинтересовался я, обводя взглядом залитый золотым светом канделябров бальный зал с массой народа, усердно пытающегося затоптать множеством ног большой сине-зелёный ковёр. - Считайте это наглядным руководством к тому, как не стоит жить и во что не стоит верить. - А эти люди во что-то верят? - моя бровь невольно поползла вверх. - Ну что за глупости. Все люди во что-то верят, но вот есть ли жизнь в том, во что они верят - большой вопрос, - Эйдн осушил бокал шампанского до дна и удалился, оставив меня в растерянности стоять посреди зала. Озираясь, я заметил, что один из джентльменов, шествующий вдоль невысокой террасы в компании других мужчин, отделился от группы и, спустившись по лестнице, подошёл ко мне. - Добрый вечер, мы не имели удовольствия быть знакомы. Моё имя Найджел Норрис. - Андре Романо. Здравствуйте, мистер Норрис, - спохватился я, пожимая виконту руку, - Чудесный приём. - И тем не менее, вы, как я посмотрю, чувствуете себя не в своей тарелке, стоя здесь в гордом одиночестве, - усмехнулся тот и я не нашёлся, что ответить, лишь пробормотав: - Я не особенно люблю бывать в людных местах, сэр. - Понимаю, - слегка кивнул он и, склонившись поближе, тихо добавил: - По правде говоря, я устраиваю все эти балы лишь по наущению жены. Без её усилий меня бы уже все вокруг считали старым озлобившимся отшельником, - это маленькое откровение вызвало у меня смех и виконт, улыбаясь, подмигнул. Я немного расслабился и только сейчас обратил внимание, что волевое лицо бороздят лёгкие морщины, а в каштановых волосах затерялась частая проседь. Усы-шеврон были уже полностью седые. В общей сложности, виконту Норрису можно было дать лет шестьдесят, не больше. Однако, теперь я начинал понимать, почему Эйдн обратил на него внимание: этот человек мог быть простым с другими, несмотря на ощущение основательности и глубины, свойственное сильным личностям с немалым жизненным опытом. Не скрытое тщеславие, и не показная скромность, под которой часто скрывается равнодушие ко всем, кроме себя самого, а готовность понять и искренний интерес к вещам, которые вызывают страх и недоверие у других: "Кто, если не я изучит это, и кто, если не я сможет взглянуть на это явление по-другому". В виконте была почти юношеская свежесть чувств и потому он словно бы выделялся из множества гостей одним лишь своим выражением лица. Ни один человек не мог не бросить взгляда, когда Норрис проходил мимо. Такими же были и мои наставники. - Ну а вы, Андре, здесь какими судьбами? - спросил он, беря у мимо проходящего официанта с подноса два бокала с игристым и протягивая один из них мне. - Я прибыл сюда в обществе своих менторов - мистера Дегри и мистера Линтона, - взяв вино, я обвёл взглядом зал, но так и не найдя знакомых лиц, вновь повернулся к виконту. - О, знаю, знаю...- закивал головой Норрис, - Наверняка вы в курсе, что я имел удовольствие познакомиться с ними в Сити. - Да-да, наслышан. - подтвердил я. - "О, эта компания - мистер Дегри и его друзья воистину чудо: быть столь притягательными в столь скромном облачении - большое мастерство!" - вот что я успел услышать от дам на этом приёме. Vie modeste et pensées élevées[6].Что ж, теперь я понимаю, почему вы привлекли моё внимание: чувствуется влияние ваших патронов... Кстати, где же они? - Мне тоже это интересно. Норрис сделал жест рукой и мы направились через море разговоров и смеха, ища в толпе знакомые силуэты. Где-то впереди слышался особенно оживлённый гул и я, переглянувшись с хозяином поместья, не сговариваясь, направился туда. До этого игравшая музыка смолкла и мне стало как-то не по себе. Когда мы достигли места, я увидел, что на небольшой помост, покрытый ковром, где обычно располагался оркестр, поднимается Лоран с неразлучным с ним футляром, а следом за ним джентльмен моего возраста с приглаженными светлыми волосами. - Что происходит? - спросил я, совершенно сбитый с толку. - Понятия не имею, друг мой, но, кажется, эти молодые люди собираются играть, - негромко отозвался Норрис. - Первый юноша мне знаком - это ученик Эммануэля Вирта, Александр Кольер. А вот второй мне неизвестен. - Второй - мой протеже, Лоран Морель, - отозвался я, с неутлевающим беспокойством наблюдая за происходящим. Что эти двое задумали, и почему на лице Лорана такая...злость? - Как вы думаете, господа, что важнее для музыкального таланта - владение техникой или своими эмоциями? - выпрямившись на сцене во весь рост, обратился к гостям Кольер. Люди заинтересованно зашумели: кто-то был уверен, что грамотность для музыканта - превыше всего, кто-то - что без эмоций музыка была бы не музыкой, а лишь механическим звокоизвлечением. - Дамы и господа, вы все несомненно правы, - качнул головой Александр. - Но я утверждаю, что хороший музыкант может сочинять хорошую музыку в любой момент, не дожидаясь присутствия старушки музы, которая помнит ещё древний Вавилон, - он засмеялся и с ними вместе засмеялись зрители. - ...Можно творить шедевры, опираясь в большей степени на свои музыкальные умения и разум. Я реалист и осознаю, что жизнь слишком коротка, чтобы ждать неизвестно чего. Однако, мой юный оппонент не согласен со мной...- он вызывающе и насмешливо посмотрел на Лорана, получив в ответ холодный и пронзительный взгляд. - Месье Морель считает, что нет ничего важнее вдохновения и чувств. Но ведь вдохновение и чувства - это то, у чего нет основания и то, чему нет действительного подтверждения. Поэтому я подумал, что вы, дорогие гости, сможете нас рассудить. - Этот парень может и многообещающий музыкант, но явно не творец, - пробормотал я, поражаясь такой наглости. Норрис, покосившись на меня, одобрительно хмыкнул. - У всего есть оборотная сторона, - прошептал он, - Пускай он и глупец, но я уверен, что по части техники он не оплошает. Я не ответил и продолжил наблюдать за этой своеобразной музыкальной дуэлью, которая должна была вот-вот начаться. Мне это совсем не нравилось и волновал Лоран - со стороны казалось, что он спокоен, как камень, однако, зная, как трепетно он относится ко всему, что связано с музыкой, я мог поклясться, что он на взводе. А ещё я был уверен, что зачинщиком всего этого балагана был Кольер, который, красуясь, живописно расположившись на одном из оркестровых табуретов, настраивал позаимствованную у музыкантов скрипку. Закончив возиться с инструментом, он - повернув голову к Морелю - поинтересовался: - Мы же будем импровизировать, не так ли, месье Морель? - Полагаю, что так. - таким же ледяным тоном ответил Лоран, тем не менее, не прикасаясь к своему футляру, лежащему на стуле. - Ну что ж, не разочаруйте меня, - Кольер улыбнулся и француз кивнул, растянув губы в усмешке: - Взаимно, сэр. - Думаю, нам понадобится тема, - пробормотал тот и обратился к гостям: - Дамы и господа, прошу вас, придумайте нам тему! - "Сад!" - "Незнакомка!" - "Весна!" - доносилось со всех сторон. Внезапно, Норрис, стоящий рядом со мной подал голос: - «Страсть». - Что, простите? - переспросил Кольер. - Страсть, мистер Кольер, страсть. Потешьте память старика этой прекрасной спутницей молодости. К тому же, мне очень интересно, как можно при помощи одного лишь разума и владения инструментом отразить всю многогранность этого проявления. Александр выглядел озадаченным и слегка раздосадованным, но, тем не менее, кивнул: - Что ж, желание хозяина - закон, хотя вы задали нам непростую задачу. - виконт усмехнулся и я почувствовал что-то сродни злой радости: таки-приструнили этого павлина. Ученику Вирта понадобилось минут десять. Всё это время он ходил по помосту, что-то тихо наигрывая на скрипке, а после повернулся и гости замолкли, приготовившись слушать. То, что играл Кольер, не было плохим, но и хорошим это нельзя было назвать тоже. В его импровизации было множество наисложнейших пассажей, совершенно плавно и точно связанных между собой, но после того, как он закончил играть, я не смог даже приблизительно вспомнить мотив. Единственная ассоциация, которая у меня закрепилась - это что-то местами похожее на музыку Вивальди - схожую с быстрыми весенними ручьями. Но это отнюдь была не страсть, далеко не она. Скорее, весна или влюблённость. Должно быть, несмотря на внешнюю улыбчивость и активность, Александр отличался весьма холодными чувствами внутри. Когда пришёл черёд Лорана, казалось, что он только проснулся и не слушал Кольера вовсе. За всё то время, что его оппонент играл, Морель даже не шелохнулся и только теперь сдвинулся с места и, как это делал по обыкновению, неспешно открыл футляр белыми длинными пальцами, глядя на которые, я в какой уже раз ощутил невольный трепет и бег мурашек по коже. В памяти всплыл парижский вечер перед моим первым выступлением в Гранд-Опере, когда он играл мне на скрипке умиротворяющие колыбельные и сонаты, убаюкивая поднимающийся внутри меня, словно мерзкая, удушливая тошнота, страх. "Давай же, Амати", - подумал я и, глядя на бледное лицо со сверкающими глазами, сплёл пальцы в "замок", а после покосился на Норриса. Тот внимательно наблюдал за Лораном, словно не понимая, почему тот медлит. Так же неторопливо, игнорируя издевательскую улыбку Кольера, Лоран положил свою алую возлюбленную на плечо и начал медленно, словно пробуя струны, водить по ним смычком. Зазвучали низкие ноты, напоминающие песни бродячих цыган, но лишь поначалу - эта музыка была другой. В ней звучало что-то опасное и поначалу пугающее, напоминающее злость. Настолько опасное, что я начал понимать всю глубину ярости Лорана. Постепенно эти крадущиеся ноты стали превращаться в совершенно сумасшедшую пляску, от чего моё сердце забилось сильнее и чаще, а кровь ускорила свой бег по венам. Один и тот же рваный мотив - всё быстрее и быстрее с каждым разом. Так быстро, что я почувствовал, будто готов сорваться с места и куда-то бежать. Я ослеп и ничего не видел. У меня плыло перед глазами, а в лёгких воздух встал комом. Точно также было, когда Лоран плакал над своей изувеченной Амати, а я не мог успокоить его и не нашёл способа лучше поцелуя - удушающего, подавляющего и одновременно такого нежного и алчущего, что хотелось кричать и рвать на себе одежду. Я смотрел на помост, и мне казалось, что у Лорана выросла третья рука - так быстро он чертил смычком по струнам. Нет… это не музыка, это была какая-то сумасшедшая грань между дозволенным и вопиющим. Ничего академического! Казалось, ещё немного и эти обжигающие трели превратятся в варварский визг и первобытную панику. Но нет: он держал эту грань, держал! И это было... невыносимо! Из толпы послышался чей-то стон - одна из дам не выдержала и упала в обморок. Ещё двум девушкам стало плохо и их усадили на стулья, обмахивая веерами. Это воистину была страсть - удушающая и разрушающая, заставляющая вожделеть живое и желать смерти одновременно. Последняя, невообразимо высокая нота проколола пропитанный ароматом духов воздух и воцарилась тишина. Никто не аплодировал, все смотрели на белого, как мел, тяжело дышащего, красивого юношу, чьи волосы и скрипка были одного цвета, а кобальтовые глаза сверкали не то от злости, не то от экстаза. Как это ни странно, первой отошла от оцепенения та самая дама, которая лишилась чувств во время концерта. Вслед за ней вскочили с места и захлопали две девушки, а виконт подхватил их овации и вскоре оглушительно аплодировали все зрители. - Либо в вашего протеже вселился дух Паганини, либо я ничего не смыслю в музыке, - с хитрой улыбкой сказал мне Норрис. Его лицо порозовело, от чего седые усы стали казаться ещё белее. - Он без сомнения гениален. Я рассеянно хлопал в ладоши и никак не мог собраться с мыслями. Мне казалось, что меня просто разбили на части, а после кое-как сгребли в одну кучу. Лоран же стоял и не двигался с места. Я не мог понять, почему он не уходит. Амати был бледен, как полотно, слегка покачивался и несколько тонких волосков цвета бордо прилипли к влажному лбу. Неужели он сейчас... Не успел я додумать свою неутешительную мысль до конца, как утратившие блеск глаза Лорана закатились и он с жутким грохотом рухнул на помост. ___________________________ Когда Морель пришёл в себя, был уже поздний вечер. Часы на каминной полке показывали десятый час, а дом был пуст - Парис и Эйдн ещё не вернулись с приёма. Меня же и Лорана, которого я взял на руки, до кеба проводил встревоженный виконт и наказал мне лучше заботиться о здоровье моего протеже. - Этого мальчика ждёт великое будущее, - сказал он, - Но скверное здоровье вполне может всё разрушить. Поблагодарив Норриса за чудесный вечер, я шагнул в кеб и кебмен направил лошадей к нашему поместью. И вот теперь я сидел в гостиной у камина и, глядя на рыжие языки пламени, ждал, когда же мой Амати очнётся, чтобы, наверняка, спросить, что же произошло. В комнате стояла тишина, но в ней мне снова и снова чудились звуки того адского мотива, который был сродни огню. Тут я услышал шорох и, повернув голову, понял, что это зашевелился, приходя в себя, Лоран. - Андре...- пробормотал он, хмурясь и пытаясь открыть глаза. - Я здесь, любовь моя. - я подошёл и, сев рядом с ним, протянул руку и убрал темно-бордовые волосы от лица. - Я проиграл? - этот вопрос слегка вогнал меня в ступор, но я, опомнившись, покачал головой и ответил: - Никто не называл победителя, но, по-моему и так всё было понятно - то, что ты там выдал, было больше, чем музыка. Виконт Норрис сказал, что в тебя вселился дух Паганини, и что ты гениален. Услышав это, Лоран ухмыльнулся, но как-то нерадостно: - Да, он прав - это была не музыка, - тихо промолвил он, - Это была моя злость. - Одного я не пойму - зачем нужно было так нервничать, до обморока? Ты всех жутко перепугал на приёме. И как так случилось, что ты оказался втянут в эту глупую дуэль? - Я и сам не понял, - признался Морель, - Ко мне подсел Кольер и спросил насчёт моей скрипки - играю ли я на ней. Я ответил, что да. Тогда он начал говорить о музыке на этом балу, о танцах и спросил, почему я не танцую. Я ответил, что не люблю танцевать. Кольер высказал сожаление по этому поводу и заявил, что нет ничего приятнее танцев и что это - одно из высших достижений цивилизации. Когда же я мягко намекнул, что танцуют не только в цивилизованном обществе, но и повсеместно, даже в самых глухих закоулках джунглей, он неожиданно сменил тему. Вероятно, я задел его своим замечанием. Александр заговорил о музыке, рассказал, что обучается у самого Вирта и спросил у меня, что, на мой взгляд, самое главное в музыке. Я ответил, что вдохновение и чувства. Он со мной не согласился и принялся доказывать свою точку зрения. Дошло всё до того, что он окрестил меня несмышлёнышем, который путает отсутствие таланта с отсутствием вдохновения. Я разозлился и принял этот глупый вызов. Я действительно так неразумно поступил, Андре. На секунду я даже перестал уважать себя. Я вздохнул и взял его за руку. - Успокойся, - сказал я, - Тебе не за что терзать себя. В твоём мастерстве усомнились и ты устранил эти сомнения. Плевать на других, ты доказал в первую очередь самому себе, что способен породить что-то грандиозное при желании. Это дорогого стоит. - Ты прав, Андре, - прошептал он и, уже тише, пробормотал. - "Но главное: будь верен сам себе; Тогда, как вслед за днём бывает ночь, ты не изменишь и другим. Прощай"[7]. - Вот именно. - я наклонился и, поцеловав его в лоб, спросил: - Как ты себя чувствуешь? - Сносно, но свежий воздух бы не помешал. - отозвался он с лёгкой улыбкой. - Тогда у меня есть предложение, мой гениальный друг, - я улыбнулся шире, глядя на его улыбку. Лоран нетерпеливо дёрнул головой, словно говоря: «Не томи». И я продолжил: - Я предлагаю собрать всё необходимое и отправиться на ночь в наш сад. Июньские ночи достаточно тёплы даже в таком болоте, как Англия. Лоран с радостью принял моё предложение и уже через двадцать минут мы обустроились на траве под раскидистым и весьма приземистым дубом с довольно мощным стволом, постелив одеяло из толстой шерсти, бросив сверху пару подушек. Здесь никто не мог помешать нашему отдыху: дуб был надёжно спрятан среди других деревьев, а росшие то тут, то там розовые кусты только укрепляли эту убеждённость. Аромат их набухших цветов разливался в воздухе, лаская обоняние. Трещали сверчки и ночные огоньки сновали то тут, то там. Пожалуй, эту ночь можно было назвать сказочной. Запалив принесённый с собой фонарь, я откинулся на подушки рядом с растянувшимся на одеяле Амати. - Так спокойно...- прошептал он. - Да, - согласился я. - А знаешь, на что будет это похоже, если мы сейчас уснём? - На что? - Лоран повернул голову и уставился на меня блестящими в слабом свете фонаря глазами. - На пьесу твоего обожаемого Шекспира. "Сон в летнюю ночь". - Серьёзно? Я её ещё не читал. - Да неужели? - ехидно поддразнил я его. - Не буди во мне дьявола, возлюбленный наставник, - предупредил меня Амати и я сдался. А после в моих руках неожиданно оказался толстый томик, от которого Морель не отрывался уже который день. - Почитай мне её. Здесь она есть, - попросил он, устраиваясь рядом. Надо же, и сюда притащил эту книжку. - Ты что - ребёнок? - хмыкнул я, - Сам и почитай. - Я хочу услышать, как он звучит в твоих устах, - сказал Лоран и я, подумав, лёг обратно и, придвинув поближе фонарь, открыл книгу на нужном месте. - Ну, хорошо, слушай. "Прекрасная, наш брачный час всё ближе..."[8]. _____________________________ Однако, прочитав два акта, я, бросив мимолётный взгляд на Амати, обнаружил, что он спит, положив голову мне на плечо. Он и впрямь ещё совсем юн - спит под Шекспира, как ребёнок под сказки. Захлопнув книжицу, я отложил её и, склонив голову, осторожно поцеловал его в полуоткрытые тёплые губы. Не столь мягкие, как у женщин, но и не менее нежные. Пожалуй, не только Деметрий и Лизандр, но и сам Тезей[9] отдали бы многое, чтобы видеть тебя рядом с собой, моё Вдохновение. Но, отстранившись, я услышал участившееся дыхание и понял, что случайно разбудил его. Лоран сонно смотрел на меня из-под тяжёлых век, а я замер, не зная, как поступить - то ли извиниться, то ли просто погасить фонарь в надежде, что без света он быстро заснёт вновь. Тем не менее, он сам решил мою дилемму, причём самым неожиданным для меня образом: вытянув вперёд руки, Лоран обвил ими мою шею и привлёк ближе к себе, целуя в губы так сладко и будучи столь пленительным, что я забыл о том, что собирался ложиться спать всего каких-нибудь несколько секунд назад. Его поцелуй был влажен и неспешен, с дурманным отголоском легчайшей дремоты. Хотелось вобрать в себя этот призрак, вдохнув его, словно тёплый аромат ночного цветка. - Так приятно...- прошептал он, чуть отстраняясь от моего лица. - Что именно? - спросил я, обнимая его и прижимая к себе. Прохладный воздух был полон гомона сверчков и ароматом трав и цветов. Словно бы мы находились в другом мире, совершенно ином, нежели я привык видеть днём. - Твои поцелуи, твои прикосновения. Мне кажется, я целую вечность их не ощущал. - Как это ни странно, но у меня такое же чувство, - я улыбнулся и Лоран, приподнявшись на локте, погасил фонарь, а после я ощутил, как проворные, такие знакомые пальцы остановились на пуговицах моей рубашки, касаясь шеи и груди под тканью, пробуждая в расслабленном теле блаженное томление. - Сегодня ты будешь моим, Андре, и никакие насмешки духов не помешают мне в этом, - где-то совсем рядом с ухом шепнул он и я, чувствуя его горячее, податливое тело в своих объятиях, мысленно согласился с Лораном, прежде чем мой рассудок окончательно оказался во власти его страстных порывов, таких же обжигающих и искренних, как и его музыка. _________________________________ - "Так-так... Кажется, я нашёл их", - донеслось до меня сквозь сон. - "Нашёл?! Где?", - знакомый голос. "Да это же Парис", - подумалось мне. Подождите-ка... Парис?!!! Я распахнул глаза, мгновенно проснувшись и приподнялся на локте, щурясь от солнечного света. Мой беспорядочно блуждающий взгляд наконец сфокусировался на застывших фигурах моих наставников. - Ну и? - невозмутимым тоном проронил Эйдн. Рядом с ним, скрестив изящные руки на груди, стоял Парис и как-то странно смотрел на меня. Было непонятно - ошарашен он, либо же злится. И тут я к вящему своему ужасу понял, что на мне, кроме кое-как держащихся на бёдрах брюк, совершенно нет одежды! Про безмятежно спящего Лорана я вообще молчу - его нагая красота была выставлена на показ. Опомнившись, я схватил лежащую рядом рубашку, которая ранее была на мне и поспешно набросил на скрипача. Видимо, ощутив прохладную ткань на теле, он открыл глаза и сонно, по привычке, потянулся было ко мне, но - заметив посторонние фигуры - резко сел, словно подброшенный мощной пружиной. Широко раскрытые глаза и окаменевший рот выдавали скрытый страх и осознание возможных последствий. - Я могу всё объяснить...- начал я, но Эйдн только молча покачал головой, а Парис прижал руку ко лбу. Весь его вид словно говорил: "Ну что за идиоты!". - Немедленно одевайтесь и идите в дом. Похоже, мне придётся доходчиво объяснить вам то, что явно упустили ваши родители. - с этими словами Дегри развернулся и направился к особняку. Парис, качая головой, последовал за ним. Он ничего не говорил, но я, как, впрочем, и Лоран осознавали, что совершили большую глупость, если не ошибку. Поспешно собравшись, мы вернулись в дом. Всю дорогу Морель и я молчали, словно боялись натворить новых глупостей, лишь перемолвившись словом. Однако, когда мы подходили к гостиной, Лоран тихо прошептал: - Как думаешь... они выгонят меня? - Выгонят? - я даже остановился, - С чего ты взял? - Потому что я чужой. Ты их творение, Андре - они выбрали тебя сами. А меня они оставили только ради твоего блага. - Глупости, - я обнял его рукой за шею, решительно привлёк к себе и коротко поцеловал, почти физически ощущая его страх. - Я ни за что не останусь здесь один. Без тебя меня не существует. - я смотрел ему в глаза, умоляя не падать духом. - К тому же, они не лучше нас в этом плане. - в ответ на это глаза Мореля изумлённо расширились в немом вопросе и я, утвердительно кивнув, потянул его к гостиной, на расправу. Патроны уже ждали нас: Эйдн расположился в глубоком мягком кресле и разбирал почту, которая непонятно как оказалась в доме. Кстати, я с увольнения Эльзы не видел ни одной прислуги в доме, но работа каким-то мифическим образом исполнялась своевременно, а от Эйдна неизменно исходил аромат превосходно сваренного кофе. Или я чего-то не улавливаю? Парис нервно маячил у итальянца за спиной. - Присаживайтесь, джентльмены, - указав на диван напротив себя, сказал Эйдн, но после, ухмыльнувшись, добавил: - Или, лучше сказать, "юные джентльмены"? - Прекратите ваши издёвки, - не выдержал я, садясь, - Мы и так уже поняли, что провинились, и почему. - Ну и почему же? - поинтересовался премьер. Казалось, он вознамерился довести меня до белого каления своим пренебрежительно-ехидным тоном. Я осёкся, не зная, как корректнее сформулировать то, что произошло между мной и Лораном прошлой ночью. - Из-за...наших отношений. - О, вот как…- задумчиво протянул Эйдн, - И ты думаешь, мимолётную забаву с безродной шлюшкой можно назвать отношениями? Я просто не поверил своим ушам. Впрочем, как и Лоран. Казалось, эти безжалостные, оскорбительные слова не принадлежали и не могли принадлежать этому человеку. Не тому Эйдну Дегри - гениальному творцу, остроумному и справедливому джентльмену, чьи манеры всегда очаровывали, как бы он ни нарушал этикет. Но эти слова...были словно грязь. И выражение лица Эйдна на тот момент просто убивало меня - лицо недалёкого, высокомерного человека. Он смотрел на нас, как на мусор, на вонючий, разлагающийся труп и гадкая усмешка исказила тонкие губы. - Что... Вы... Не верю... ВЫ?! - я не мог произнести ни слова внятно: мне просто не хватало воздуха от потрясения. - Да как вы... Внезапно, Лоран вскочил на ноги и быстрым шагом направился к выходу. Но не тут-то было. Не успел я опомниться, как Эйдн рысью метнулся за ним и, схватив за плечо, прорычал, не обращая внимания на крики и тщетные попытки Лорана высвободиться: - Что, не нравится?! Брось! Давай развлечёмся, дрянь! Тебе же не впервой! Всё равно, под кого ложиться! Завязалась драка. Это было просто безумие. - Отпустите его! - когда я увидел искажённое в ужасе лицо Лорана и услышал треск порванной одежды, мне стало всё равно, кого бить. Он стал моим врагом. Эйдн отпрянул, оглушённый ударом в скулу, а Лоран упал, но быстро сел, в панике вжавшись спиной в стену, словно загнанный зверь. - Вы с ума сошли!!! - закричал я, тяжело дыша. Мне уже не было страшно, мне хотелось убить агрессора, посягнувшего на то, что было мне дорого. - Что вы творите?!! За что?! Что он вам сделал плохого?! Что мы вам сделали?!! - я метнул разъярённый взгляд на стоящего на другом конце комнаты Париса. Он стоял возле дивана, опустив голову и впившись изнеженными пальцами в обивку спинки. Даже не пытался помочь нам. Трус. - Вы просто отвратительны, - прошептал я, - Лицемерные лжецы - вы обвиняете нас в противоестественных отношениях, хотя сами совокупляетесь направо и налево при каждом удобном случае! Или это не так?! - Именно так, - неожиданно безропотно согласился Эйдн и, прикоснувшись к разбитой скуле, поморщился. Я снова впал в ступор. Да что за абсурд здесь творится?! - ...Но с одним лишь различием. Я насторожился. Что он этим хочет сказать? - Мы не занимаемся этим на улице, где каждый зевака может случайно нас застукать, как сегодня мы вас. Вы проявили непростительное легкомыслие и могли подвергнуть опасности не только себя, но и нас! - Опасности? - я всё ещё не мог понять, чего он добивается. Глядя на меня Эйдн поджал губы и направился к Лорану, но я переградил ему путь. - Не волнуйся, я ничего ему не сделаю, - мягко и как-то устало сказал он и я, невольно поверив, отошёл в сторону. Дегри подошёл к Морелю, который всё ещё сидел у стены и, подав ему руку, помог встать. - Я прошу прощения за свою грубость, но нужно было доходчиво объяснить твоему партнёру, что бы ждало и тебя, и его, узнай кто-нибудь о ваших отношениях, которые вы так беспечно выставляете напоказ. - эти слова меня словно ударили под дых: я наконец понял то, что хотел объяснить мне Эйдн. - Я решил, что лучше пусть вы это испробуете с нами, чем с другими людьми. Надеюсь, ты это понимаешь, Андре: они не будут так милосердны к этому мальчику, как я, - Дегри провёл ладонью по волосам Лорана и с едва уловимой нежностью подтянул порванный по шву рукав его рубашки обратно на плечо. В тоне премьера сквозила горечь и не терпящая возражений серьёзность. - Я и Парис уже испытали на себе это и даже в самой лютой ненависти не пожелали бы вам того же. Подумайте над этим. После случившегося я и Лоран ушли в спальню и долго сидели молча. Прошло не меньше двух часов, прежде чем один из нас решился нарушить гнетущую тишину: - Прости меня, Андре. Я не сдержался и подставил нас обоих. - прошептал Морель, глядя в пасмурную даль за окном. - Не стоит об этом думать, - покачал головой я, - Винить кого-либо бесполезно, потому что виноваты оба. Моей была идея, ты же...- я решил не договаривать мысль и повернулся к своему протеже, - В любом случае, это урок. Тебе и мне, - я напряжённо всматривался в полные мрачной задумчивости и вины глаза, пытаясь убедить его, что всё не так уж плохо, как кажется, хотя сам почему-то с трудом верил в это. Возможно, потому что в нашей эксцентричной компании теперь больше не было тайн относительно того, кто с кем спит, а возможно, меня так потрясла та безобразная сцена в гостиной, что осталось ощущение какой-то надвигающейся беды. Или... это был испуг от столь стремительного сближения Лорана и меня с наставниками? Ведь после этого инцидента мы стали ближе. О да - куда более близки, чем ранее. Словно коснулись друг у друга чего-то очень личного. Я бы даже осмелился сравнить это с любовным актом. Что-то столь же вопиющее, сколь и доверительное. Просто немыслимо... - Как думаешь, Андре, что случилось с ними когда-то? - спросил Лоран, слезая с подоконника и перебираясь ко мне в кресло. - Не знаю, любовь моя, но, боюсь, ничего хорошего, - отозвался я, впуская его в объятия и зарываясь носом в шелковистые волосы на затылке, - Если то, что произошло сегодня, было наименьшим из всех возможных зол. ______________________________ Похоже, тот день был воистину неблагоприятен, поскольку - ещё до рассвета - мне довелось пережить ещё один небольшой, но донельзя странный и оттого ещё более пугающий эксцесс. Так и не выйдя из комнаты до самой темноты, я проснулся посреди ночи от того, что сильно хотел пить. Казалось, жажда иссушила не только горло, но и все внутренности. Кое-как выпутавшись из тягучих оков сна и аккуратно переложив спящего со мной Лорана рядом на подушки, я потянулся к кувшину с водой, но, обнаружив, что серебряный сосуд пуст, тихо чертыхнулся и направился на кухню. Спускаясь вниз по лестнице, я то и дело тряс головой и хватался за перила - меня чуть пошатывало и самочувствие было неважным, словно я не спал несколько ночей кряду. Потому, озабоченный тем, чтобы не упасть, я не сразу понял, почему на кухне посреди ночи горят свечи. Остановившись, я обозрел глазами помещение и, услышав тихий шорох на другом конце помещения, обогнул кухонный стол. Страх пришёл быстрее, чем я осознал ситуацию. Слух разорвал истошный крик - мой пополам с чьим-то ещё. - Простите! Сэр, я не хотела! Не смотрите! - существо, сидящее на полу возле стола, выронило из рук металлическую чашу и уткнуло лицо в колени, закрываясь руками. Нож для фруктов и овощи, рассыпавшись, валялись по всему полу. - Я сейчас уйду, сэр, только закройте глаза! - человек, не поднимая лица от цветастой юбки со странным орнаментом, замахал темнокожей рукой и вновь закрыл голову ею. Я перестал вдавливаться в стену, и наконец смог хоть немного двигаться. То, что я спросонья в полутьме принял за... непонятно за что, оказалось тоненькой женщиной из цветных - жертв колонизации. По всей видимости, это и была та самая новая горничная, которую я и Лоран ни разу не видели и не слышали, словно её и не существовало вовсе. - Постой...- я относительно пришёл в себя и, отделившись от стены, подошёл ближе к скрючившейся в позе эмбриона фигурке. Всё произошло в одно мгновение, но меня что-то напугало. У неё...что-то с лицом? - Постой. Подними голову, - нервничая, не то попросил, не то приказал я. - Сэр, вы уверены? - приглушённо донеслось в ответ. - Да. Ну же! - нетерпеливо тряхнул головой я и женщина повиновалась, хотя и с явной опаской. Ничего особо ужасного я не обнаружил, что вызывало бы омерзение, но шоколадного цвета лицо покрывали странные пятна, словно местами кожу выжгло чем-то до белизны. Ресницы на правом веке обесцвечены и что-то странное с глазом... Погодите, он что - красный? В остальном девушка была самая обычная, правда, очень тонкокостная, с изящной длинной шеей, похожая на тростник. Крупные, пухлые губы, ширококрылый нос и большие, влажно блестящие глаза с пушистыми длинными ресницами. Оранжевая блуза. Голову обвивал тюрбан бордового цвета. Воистину, она могла бы вдохновить Гогена. От растерянности я молчал, судорожно подбирая слова, пока наконец не спросил: - Как тебя зовут? - Веска, сэр. - Веска? - Да, сэр. Тяжело вздохнул, успокаиваясь окончательно. - Ты меня напугала, Веска. - зачем-то сказал я. - Я прошу прощения, сэр. Я не знала, что сэр посещает ночью эту комнату... - виновато пробормотала она. - Меня зовут Андре Романо, а не сэр. - сообщил я. - Мистер Романо. - повторила она, - Но от этого вы не теряете своего благородного происхождения. Я не выдержал и усмехнулся в кулак. Моё происхождение не более благородное, чем её, однако это, при моей сегодняшней жизни, похоже, вошло в разряд личных секретов. - Так ты теперь работаешь у нас, - кивнул я, - Удивительно, что мы тебя не видели до сих пор. - Я работаю ночью, сэр. - ответила она, - И стараюсь не показываться лишний раз на глаза хозяевам. Я не стал спрашивать, почему. Ответ был очевиден. Хотя, на мой взгляд, эта её внешняя особенность не была такой уж ужасной, чтобы так тщательно её скрывать. - Но я уже виделась с мистером Линтоном и мистером Дегри, - продолжила она после небольшой паузы, - Они... тоже поначалу испугались... Но они джентльмены и почти не подали виду. Вы третий, кто видит меня здесь. "Джентльмены" - и этим всё сказано. - Всё не так плохо, Веска. Я просто не ожидал. Думаю, Эйдн и Парис тоже. - тщательно подбирая слова, промолвил я. Казалось бы, это всего лишь прислуга и я не обязан был утруждать себя любезностями. Многие люди моего социального положения вообще не воспринимали колонистов, как людей, но я так не мог. Моя природа была и останется природой фермера и актёра захолустного театра, о чём я никогда не жалел и впредь не пожалею. - Ты выглядишь необычно. Необычно, но вовсе не уродливо. Служанка так удивилась, что даже подняла брови. - Хозяин не обязан придерживаться с прислугой этикета. - Это не этикет, а всего лишь моё мнение. - я точно также приподнял брови. - А сейчас свари-ка мне кофе, Веска. Эйдн хвалил твоё умение его готовить, а я до сих пор так и не успел его попробовать. _____________________________ Дни летели серой пеленой с частыми проблесками солнца. Веска, как я заметил, неплохо прижилась в нашей чудаковатой компании и она уже чаще появлялась на глаза до темноты, чем прежде. От боязливости и робости не осталось и следа, а на смену пришло незыблемое спокойствие и скромная сдержанность, почти загадочность. Пожалуй, Веска явилась одной из самых близких мне внутренне женщин на моей памяти. Она мало говорила, но столь проницательный, всепонимающий взгляд мне редко приходилось встречать. Пожалуй, он был в чём-то похож на взгляд Париса, что значительно облегчало установление контакта для меня, потому я провёл немало часов на кухне, разговаривая с ней на разные темы и получал от этого колоссальное удовольствие. Лоран же вообще очень странно среагировал, когда я привёл его как-то вечером на кухню, чтобы познакомить с необычной горничной. Никак не ответив на приветствие Вески, он так заворожённо смотрел на неё, что я даже почувствовал лёгкую ревность. Веска же, в свою очередь внимательно посмотрев в глаза Лорану, медленно кивнула и продолжила заниматься своими делами, а я увёл своего протеже обратно в гостиную, от греха подальше. Лоран вообще в последнее время вёл себя крайне странно. Смена личностей участилась, несмотря на каждодневные сеансы у доктора Милтона, стали сниться кошмары. Я начинал беспокоиться за него и наведался к священнику на Лиденхолл-стрит. - "Это лишь временный период обострения, мистер Романо, - заверил меня Милтон, - Вы дали своё согласие на гипноз и сейчас я пытаюсь выявить причины расстройства личности вашего подопечного, пути, которые привели в действие механизмы распада психики. Думаю, если мне это удастся, я смогу восстановить алгоритм действий и, пойдя методом от противного, "сшить" обратно личность мистера Мореля. Иного выхода я не вижу, увы. Ранее проведя исследование поведения вашего ученика, я остался уверен - это никакая не одержимость и мистики в этом явлении нет. Чистая психиатрия, которая гораздо сложнее, чем чтение молитвослова над припадками. Требуется время". И всё. Мне оставалось лишь быть рядом с Амати и поддерживать его, обнадёживать, что дела не так плохи, и что все эти сложности - лишь вопрос времени. И наблюдать за тем, как в его голове воцаряется всё больше смуты, словно поднятого со дна реки песка. ______________________ "Ах... Ммм..." - в мой сон вместе с непонятными звуками вкралась тревога. Заворочавшись и с трудом приоткрыв глаза, я понял, что источник беспокойства - Лоран, в этот раз спавший со мной. Мы и раньше много ночей проводили вместе, но когда настал период кошмарных снов, я и вовсе поселил его у себя в спальне. Лоран, конечно, ворчал: дескать, он не ребёнок и вовсе не боится один спать, но я настоял, заявив, что так мне будет спокойнее. И вот теперь я частенько просыпался и будил своего любовника, запутавшегося в удавке сновидений. Но на этот раз Амати снилось что-то другое. Ему явно было жарко, он ворочал головой по подушке. Рука, безвольно лежавшая на животе, внезапно ожила и, путаясь в складках рубашки, медленно проползла вверх. После остановилась на горле и обмякла вновь. Удушье? Меж расслабленных, подсохших уст прорвался очередной тихий стон и я подумал, что это выглядит весьма эротично. Тот двуликий эротизм и чувственность, свойственные барроканской реалистической живописи. Соблазн, выглядывающий из-под маски кошмара, страдания или грусти. Ко всему прочему, я заметил под тонкой тканью штанов Лорана эрекцию. Это точно был не кошмар. Стоит ли мне разбудить его или нет? Однако, не успел я на что-то решиться, как Морель вскрикнул и вскочил на кровати, словно подброшенный мощной пружиной. Я едва успел поймать его за рукав, чтобы он не упал на пол. Глядя обезумевшими глазами по сторонам, он лихорадочно дрожал, схватившись руками за собственные плечи. - Лоран? - осторожно позвал я. Он медленно обернулся и не то сказал, не то мяукнул на французском: - Андре? - Успокойся, ну же... - я обнял его за плечи и убрал с лица мокрые пряди волос, - Это был всего лишь сон. Что там было в этот раз? - но Амати молчал. Обычно он, запинаясь и теряя мысль, начинал рассказывать приснившуюся ему жуть. Однако, в этот раз было что-то не так. - Лоран. - Что? - он смотрел куда-то в белые складки простыни, словно находясь в прострации. - Тебе снилось что-то... страстное? - тщательно подбирая слова, спросил я. Он задумчиво поёрзал в моих руках, а после со вздохом закрыл лицо рукой: - Это настолько немыслимо, что я не решаюсь рассказать. - Брось, меня уже ничем не смутишь, - фыркнул я, думая, как после всех ночей, проведённых в занятиях любовью, он ещё может стесняться что-то рассказать мне. - Я не понимаю, что творится у меня в голове... Я даже не думал об этом никогда... - Да не тяни уже, говори... - махнув рукой, досадливо хмыкнул я. - Я, ты и Эйдн с Парисом занимались любовью. - выпалил он. Я осёкся и удивлённо уставился на своего протеже. - Вместе. На одной кровати. - добавил Лоран и мой рот буквально перекосило в недоверчивой улыбке. Ничем тебя, Андре, не смутишь уже, значит? Этого я не ожидал совершенно. - Ничего себе... Ну и как, тебе понравилось? - нервно посмеиваясь, поинтересовался я. Лоран пожал плечами. Словно маленький мальчик - очень непосредственно и невинно: - Не знаю, не уверен. Было слишком много похоти, а я боюсь этого состояния: оно бесконтрольно и легко перерастает в разрушение. Как и мой сон перерос в кошмар. Ты достал нож и перерезал мне горло, Парис - запястья, а Эйдн вспорол мне живот. Было много крови. Но больно не было. Напротив, вы сделали это почти любовно, словно в запале соития. Меня напугало то, что я остался жить, несмотря на эти повреждения. Моя кровь текла и бурлила. Я боялся захлебнуться в ней. - он замолчал, а я ничего не мог сказать от изумления. Настолько извращённых в своей жестокости снов я ещё не наблюдал у Лорана. Что же такого делает Милтон с его сознанием, что ему снятся подобные вещи?! Будучи всё ещё не в силах ничего из себя выдавить, кроме негромкого "ладно", я покрепче обвил его руками за плечи, прислушиваясь к тому, как унимается дрожь в тонких юношеских руках, и как постепенно расслабляется тело под одеждой. Пройденный нами путь казался длинным, а лежащий впереди - бесконечным. И я не знал, чего можно ждать в конце нескончаемого. Быть может, новые пути. ________________________ На следующий день, проснувшись поутру, я не обнаружил Лорана рядом. Шёл всего лишь восьмой час, но я, тщательно одевшись, спустился вниз и, к своему удивлению, застал в столовой Париса и Эйдна. Блистательная парочка за неспешной беседой размеренно опустошала большой кофейник, приготовленный Веской к завтраку и изучала свежую корреспонденцию. Ко всему прочему, оба были возмутительно небрежно одеты, чего на моей памяти никогда не случалось прежде, или мне просто не доводилось заставать их в подобные моменты. Однако, кого я обманываю... Меня отнюдь не раздражала их небрежность, скорее, слегка пугала. Эти двое были настолько притягательными для меня, что любое колебание воздуха возле них отзывалось где-то глубоко внутри тяжёлым, колокольным звоном. Вот и сейчас, глядя на рассыпанные по плечам ночного цвета волосы Эйдна и мятую, расстёгнутую едва ли не до середины рубашку Париса, я испытал странное, смешанное чувство не то возбуждения, не то смущения. И отчасти понял Лорана. - Bonjour, друг мой. Мы и не предполагали, что вы приверженец ранних подъёмов, - сворачивая газету, не то поприветствовал, не то извинился за свой внешний вид Дегри. - Выглядите потерянным. - заметил Парис и я заметно стушевался. - Н-нет, не совсем, - попытался возразить я, прежде чем уйти, - Ищу Лорана. - Он был здесь двадцать минут назад, - ответил Эйдн, - Насколько я понял, он пошёл в сад с Веской. - С Веской? - я остановился и вопросительно посмотрел на наставника. - О да, с ней, - по тонким губам итальянца скользнула странная, словно ехидная улыбочка. Так, что я мгновенно почувствовал подвох, - Если поспешите, ещё сможете нагнать их. "Ублюдок", - эта мысль пришла мне в голову раньше, чем я успел от неё отмахнуться, - "Этот гад меня что, на ревность провоцирует?". Это что вообще значит?! С какой стати мне отпускаются все эти намёки? Нет уж, бегать я был не согласен. - Нет, я, пожалуй, воздержусь. - стараясь говорить ровным тоном, процедил я. - У них есть ноги, придут сами. - Как вы жёстки, Андре, - усмехнулся Эйдн, - Не переживайте по этому поводу. Не думаю, что Лоран настолько недальновиден. - Да, я тоже, - бросил я и вышел. Эйдн же вернулся к кофе и прессе. - И зачем, спрашивается, ты всё это наговорил сейчас ему?! - бросив на стол обозреватель, напустился на него Роззерфилд. - Ты же знаешь, какой Андре чувствительный, особенно в отношении Лорана! Неужели нельзя было банально поговорить о погоде?! - Вы, англичане, всегда говорите о погоде, когда вам нечего сказать, - хмыкнул Дегри, переворачивая страницу. - А вы, итальянцы, от скуки пляшете чечетку на больных мозолях других! - выпалил Парис и, поднявшись, скрылся из глаз по направлению к библиотеке, не забыв, однако, прихватить с собой чашку кофе. - Я всего лишь подготовил его к неизбежному... - едва слышно, словно обращаясь к себе, пробормотал Эйдн. - Вот только к чему - словами не выразить. __________________________ Мои подозрения назревали с каждым часом. Я не мог бы утверждать, что Лоран изменяет мне с Веской, но чутьё подсказывало, что грядут какие-то перемены. Моё душевное равновесие подтачивало чувство, похожее на страх - непременный спутник приближающегося беспокойства. Не было адекватных оснований бить тревогу, однако, моя животная часть так не считала. Я решил поговорить об этом с Лораном, разузнать, что происходит. К вечеру, зайдя к нему в комнату, я не застал своего протеже на месте. Окинув взглядом помещение, собрался было уйти, но тут мой взгляд зацепил странный предмет на прикроватном столике: грубо сшитый из кусков разноцветной материи мешочек с болтающимися на тесёмках перьями и костяными бусинами. Подойдя ближе, я взял его в руку. Под пальцами, скрытые шероховатой материей, перекатывались какие-то мелкие предметы. На поверхности мешочка чем-то бурым были начертаны странные символы. И это не было похоже на краску. Это напоминало... - Андре? - я вздрогнул и обернулся. В дверном проёме стоял Лоран и, сдвинув брови у переносицы, смотрел на меня. - Что ты делаешь? - Ничего, - я положил мешочек обратно на стол и повернулся к Морелю, - Я искал тебя. Думал, ты здесь. Что это за штука? - я указал на странный предмет, который несколько секунд назад изучал. - А, это... - Лоран прошёл в комнату и взял мешочек, - Это талисман гри-гри[10]. Мне Веска сделала. - Зачем? - пришёл черёд нахмуриться уже мне. - Сказала, что если класть его под подушку перед сном, то можно избавиться от кошмаров. Да и вообще, если я правильно её понял, гри-гри приносят удачу и защищают от зла. - Так она колдунья, значит? - пробормотал я, глядя на подозрительный предмет в руках Мореля. Тот пожал плечами: - Я бы не сказал. Все люди её веры делают себе такие. Также, как и все христиане носят кресты. Я ничего не ответил на это, поскольку в магию не верил. Зато верил в силу сумасшествия. Однако, Лоран, как мне казалось, в последнее время стал немного приходить в себя, снова занялся музыкой - часами пропадал у себя в комнате, запретив кому бы то ни было входить и отвлекать его. Даже мне в эти периоды времени был туда путь заказан. Да я и не возражал, предполагая, что врачующая сила музыки пойдёт на пользу моему чувствительному протеже. Лишь позднее я осознал свою ошибку. Мне нельзя было оставлять его в одиночестве. В один из вечеров, собираясь на прогулку по окрестностям Вестминстера, я, проходя мимо комнаты Мореля, услышал громкий звук. Своеобразным взрывом этот грохот, а вслед за ним и дикий вой ворвались в мой слух так неожиданно, что я аж подскочил на месте и метнулся обратно, в коридор, к двери, за которой и происходил весь этот апокалипсис. В тускло освещённом помещении царил жуткий хаос: раскиданные и разбитые вещи, незаправленная кровать со скомканным, разворошенным бельём. На ней, словно брошенный младенец валялась красная скрипка струнами вниз. Смычок же вообще отлетел на другой конец ложа. Я остолбенел. Амати никогда не позволял себе так обращаться со своей любимицей. Что за трагедия тут произошла? Из-за кровати доносились рыдания, прерывавшиеся глухим звуком, похожим на вой. Казалось, эти звуки издаёт не человек, а раненое животное. Почему-то, на одно ужасное мгновение, мне стало страшно. Стихийный, неконтролируемый страх набросился на меня, накрыл меня с головой и также внезапно схлынул. Обойдя ложе, я увидел сидящего на полу и сжавшегося в тугой комок Лорана. Покачиваясь из стороны в сторону, он что-то бормотал сквозь всхлипы и стоны. Прислушавшись, я разобрал что-то вроде: "Не получается... почему... не получается". - Эй, в чём дело, что произошло? - опустившись напротив, я слегка потряс его за плечи, но, так и не добившись ответа, обнял трясущееся от разрушительных чувств создание. Лишь немного придя в себя, Лоран, заикаясь, смог выдавить мне в плечо: - Н-нет... - Что "нет"? - не понял я, размеренно поглаживая его по спутанным, грязным волосам. - Н-нет м-музыки. И это прозвучало так безысходно, с такой болью, что я на мгновение даже перестал дышать, но после втянул носом воздух поглубже и ответил: - Быть этого не может. Талант просто так не уходит. Не у тебя, любовь моя. - Ничего не могу придумать...- задыхаясь, выпалил Лоран, - Ничего! - Может, не стоит давить из себя то, что не идёт? Дать ему дозреть, чтобы после это вышло само? - осторожно предположил я. - Да не могу я ждать! - внезапно рассвирепел Морель, рывком высвобождась из моих рук и яростно глядя мне в лицо. Один глаз у него был красный от лопнувших сосудов. Только тогда я по-настоящему остро ощутил произошедшие в нём перемены: грязные волосы и одежда, бледное, как мел лицо, потрескавшиеся сухие губы и воспалённые глаза. - Как ты не понимаешь, Андре - оно убьёт меня, сведёт с ума, если я не вытащу это из своей головы! У меня есть в мыслях эта музыка, но я почему-то не могу её сыграть! Просто не могу! Я не могу понять, как должна действовать скрипка, чтобы были те звуки, которые нужны! Я не знаю, чего мне не хватает, чтобы достичь этого! Я не могу сыграть эту черную землю, эту, словно раскалённые угли, агонию и эту смерть! Я не могу! Не могу!!! - из его рта снова прорвался крик и он закрыл лицо руками, согнувшись пополам. Почему-то я вспомнил тот вечер в грязных кварталах Флоренции, когда впервые увидел, как монстр Лорана убивает. И безумие, и страх Амати, когда он понял, что снова отнял человеческую жизнь. Сейчас степень его отчаяния была не менее сильна и я не знал, как успокоить его и внушить ему уверенность и чувство безопасности. Всё, что я мог, это обнимать его и шептать, как заклинание: - "Всё будет хорошо, любовь моя, мы справимся. Ты не сойдёшь с ума... Я не позволю этому случиться", - и одновременно понимал, что совершенно бессилен был что-либо сделать в этой ситуации. То, что было мне дорого, медленно умирало, угасало на моих глазах, а всё, что я мог - это быть с ним. И подобное положение дел вгоняло меня в не меньшее отчаяние, чем Амати. Но кое-что я всё же был способен сделать. - Послезавтра возвращается Милтон, - чуть отстранившись и взяв его лицо в ладони, сказал я: - Сходим к нему. Быть может, он сможет что-нибудь сделать с этим. Ладно? На что Амати кивнул и устало опустил мокрые и слипшиеся от слёз ресницы. Но к Милтону мы не успели. ________________________________ Июль подходил к концу, но лета совершенно не чувствовалось. Те тёплые летние ночи начала июня теперь казались лишь мимолётным наваждением, мороком, в действительности погребённым под тяжёлыми тучами и струями дождя, как обычно рассвет побеждает ночную темноту. И, глядя в окно, на шелестящие древесные кроны, что отбрасывали на землю до дрожи холодные тени, мнилась невозможной даже мысль о том, что когда-то этот тёмно-синий саван был оазисом посреди полуденного зноя. Но, несмотря ни на что, столь ненастный день начинался, как обычно: завтрак, неизменно сопровождающийся превосходным ароматом кофе, изысканная словесная пикировка Эйдна и Париса, ставшая уже для этих двоих, похоже, своеобразным видом спорта; относительное спокойствие пережившего вчерашнюю истерику Лорана... Отметив всё это про себя, я позволил себе ненадолго расслабиться и вздохнуть свободно, предавшись размышлениям. В последние месяцы меня по непонятной причине не отпускали мысли о моей семье: о матери, об отце и сестре, которые остались в далёкой Германии и о которых я, с тех пор, как покинул родной дом, ничего не ведал. После всех своих мытарств по свету, та жизнь и те люди, которые меня окружали с детства, казались сном с изрядным сроком годности. Я ощутил лёгкий укол совести и решил, что как только разделаюсь с завтраком, первым делом заеду на почту, а уже после оттуда направлюсь к Милтону на запись. К тому же, мне было по дороге. Быстрее обычного расправившись со своей порцией, я оповестил остальных, что отлучусь в город на несколько часов, после чего нанял кеб и отправился по своим делам. Однако, я просчитался, полагая, что мой небольшой список дел займёт всего лишь пару часов. Вместо отмеренного короткого срока я задержался в городе до самого вечера. Тому было несколько причин, и первая - я долго просидел в почтовом зале, составляя письмо домой. Лишь только когда я расправил чистый лист бумаги и приготовил перо, осознал, что не знаю, о чём можно было бы написать матери и отцу, чтобы не расстроить их и не заставить устыдиться своего собственного сына. В итоге я написал о своей идущей в гору балетной карьере, об образованных и мудрых наставниках, о жизне без нужды, умолчав о многом, что было гораздо ценнее всего вышеперечисленного. Почему-то зачастую оказывается, что самое дорогое, что у тебя есть, приходится хранить в тайне - пускай и до поры до времени. Я не понимал, почему то, что мы любим, заведомо может быть возмутительным и вопиющим, чем-то непристойным. Однако... возможно, оно и должно быть таким, чтобы сохранить себя. Потому что то, что выставляется на всеобщее обозрение, приобретает на себе след некой осквернённости. Подобно шлюхе, предлагающей себя каждому встречному, любовь демонстративная продажна. Она - лишь видимость любви. В итоге, промаявшись часа три над одним только письмом, я отправил его на прочно впечатанный мне в память родительский адрес, и с какой-то лёгкой смутой на сердце вышел на заполненную людьми улицу. Мой кучер стоял, облокотившись спиной на дверь кеба и покуривал трубку в ожидании меня. Когда я направился к нему, он, глядя на что-то в толпе, внезапно громко рассмеялся, качая головой. - Что вас так рассмешило? - я со слабым интересом посмотрел в ту же сторону, что и мужчина и обнаружил там молодую пару и пожилую чету. Видимо, они случайно встретились на этой заполненной народом улице. Мужчина крепко, почти властно держал девушку под руку. Я заметил, что стоило ему что-то сказать, как его суженая начинала заливисто смеяться и в целом представляла собой совершенно прелестное создание. Пожилая пара же переглядывалась меж собой и одобрительно качала головой, словно говоря: какие приятные и, что самое главное - приличные во всех отношениях молодые люди, какая пара! - Сейчас она говорит своей матери о том, как ей повезло с мужем и в какой безопасности она ощущает себя с ним. Наивная уверена, что он защитит её от любого, кто попытается причинить ей вред. А он в это время косится по сторонам, параноидально высматривая знакомых, поскольку ревнует её даже, pardon, к фонарному столбу. Рано или поздно он задушит её этим. - Откуда вы можете это знать? - нахмурился я, не будучи сторонником столь голословных утверждений. - А вы знаете, почему я стал работать кучером? - задал мне встречный вопрос тот, на что я фыркнул: - Не имею ни малейшего понятия. Отвезите меня ещё в одно место. - Потому что мне кажется, что так я нахожусь в гуще жизни. Каждый день я вижу сотни людей и у каждого из них своя собственная маленькая история. У одних её вряд ли уместишь и в талмудную толщину, а иным хватает и пары страничек записной книжки. Так вот, люди... Я встречал таких людей, как эти, сеньор...- он указал в сторону всё ещё беседующей четвёрки, - Одна посредственность выбирает себе в спутники ещё большую посредственность, дабы не чувствовать себя таковой, создать себе иллюзию мудрости и независимости. Проще говоря - возвыситься. И знаете... они называют это любовью. Да-да, так и есть, представляете? Любовью! Это так мило, сеньор. Мило и убого. - с этими словами он спрятал трубку и надел на руки перчатки, собираясь, как и раньше устроиться на козлах. - С чего вы решили, что я "сеньор", а не "сэр"? - насмешливо спросил я у него, не спеша забираться внутрь экипажа, - Разве здесь Италия? - Я же говорю - я много людей видел. А уж итальянца от британца отличу, - широко улыбнулся из-под усов кучер, а после, склонившись ко мне, негромко сказал: - И... да не сочтите за оскорбление, джентльмен вы не "природный"[11]. - я просто ошалел от такой наглости и, находясь в смешанных чувствах, скользнул в кеб. Мне ещё предстояло навестить Милтона и записаться на приём, не отвлекаясь на языкастого, хотя и феноменально проницательного кучера. __________________________ Вернулся в особняк я с наступлением темноты. Чувствуя ватную усталость во всём теле, слез с подножки кеба, расплатился с кучером и медленно зашагал к горящему глазами-окнами дому, предвкушая горячий ужин, мягкую постель и, возможно, поцелуй Лорана украдкой. Однако, зайдя внутрь, обнаружил лишь своих наставников. - С возвращением, Андре, - поприветствовал меня Парис, - Мы уже начали волноваться. - Эйдн лишь согласно кивнул. - Нет необходимости, я уже тут, - ответил я, снимая цилиндр и тонкий плащ, - А где Лоран? У себя? - Хороший вопрос, друг мой, - подал наконец голос Эйдн. - По моим сведениям, он ушёл на прогулку с Веской и обещал вернуться ещё час назад. Однако... - Я иду их искать, - на удивление спокойным тоном не то констатировал, не то отрезал я и вышел, непроизвольно хлопнув дверью. Однако, я не был зол, скорее... насторожен. Это мерзкое ощущение несчастья не отпускало меня уже несколько дней и сейчас оно обострилось как никогда ранее. Словно дикий зверь, ведомый запахом, я шёл по тёмным улицам. В тёмно-синем небе, застеленном ночным туманом вперемежку с дымом печных труб, тускло сияла сломанная луна. Так, обойдя по кругу весь квартал, я вернулся к особняку, но со стороны рощи и углубился в скопления деревьев. Там-то я и увидел его. Опасно пылал высокий костёр, грозя охватить огнём подсохшую за день траву. На фоне ярко-рыжего пламени странно скособоченная фигурка Лорана казалась какой-то неестественной. - Лоран? - осторожно позвал я его. Он медленно обернулся с растянутым в улыбке ртом и моё тело пробрал зловещий холодок. Господи, как же было страшно это маленькое тёмное создание, глядевшее на меня совершенно безумными, горящими глазами зверя! Я не просто не узнал в нём моего Лорана, я не увидел там даже человека! Ни единого проблеска разумности, сознательности в этих очах! "Бежать! Быстрее! Спасайся!" - на все голоса кричал и умолял меня инстинкт. Я даже ухватился рукой за ветку, чтобы не сорваться прочь. Меня настолько сковал испуг, что я не мог ничего вымолвить, лишь стоял и, придушенно дыша, смотрел широко раскрытыми глазами на то, как Лоран огибает костёр и опускается коленями на землю. Лишь тогда я разглядел, что за огнём в тени что-то лежало и в приступе болезненной догадки, двинулся туда, а, достигнув места, невольно бросился на ствол дерева, закрывая лицо, чтобы не смотреть на изуродованное тело Вески в зарослях переломанного просвирника. Перерезанные запястья, вспоротый живот с влажно поблёскивающими внутренностями в траве. Голова с размотавшимся тюрбаном, где проглядывали длинные чёрные волосы, почти отрезана и болтается на скудных остатках мяса и кожи. Меня отчаянно мутило и я скорее бы умер, чем снова взглянул на это тошнотворное и одновременно кошмарное зрелище. "Ты спишь, Андре, спишь! Это кошмар - проснись! Проснись!" - думал я, изо всех сил кусая себя за запястье. Но даже вид собственной крови и ощущение боли не заставили меня поверить, что всё происходящее здесь - правда. В ушах оглушительно гудела кровь, однако, сквозь этот сводящий с ума звук пробился негромкий голос Лорана: - Почему вы отворачиваетесь, наставник? Вы не считаете её прекрасной? - Нет! - не то крикнул, не то прохрипел я, уткнувшись лицом в жёсткую кору. Мне казалось, если я потеряю контакт с этой натуральностью, с этим грубым воплощением реальности, то просто свихнусь. - Нет! Нет! Что ты наделал?! Зачем ты убил её?! - я кричал, не заботясь, что нас услышат. Я не соображал от шока и крик лился из меня как никогда прежде, - Зачем ты это сделал?! Неужели ты не понимаешь…ты жизнь отнял! – всё ещё задыхаясь от страха, я всё же решился взглянуть на него. - О нет, вовсе нет, - со спокойной и потому жуткой улыбкой возразил Лоран, - Я лишь помог ей стать бессмертной, расцвести самым жарким, самым огненным, самым алым из цветов. А она помогла мне. Теперь я знаю, как звучит агония и смерть, как звучит жжёная земля и как поют раскалённые угли! Ума не приложу, почему я не замечал этого ранее. Теперь же я жив! - в приступе восторга он со смехом - почти смехом ребёнка - вскочил на ноги и развёл руки в стороны, словно хотел обнять обжигающее пламя костра. Его глаза сверкали как те же раскалённые угли, - Я жив, Андре, потому что знаю, что теперь делать! - внезапно, он перестал смеяться и подошёл к лежащему телу. Склонившись, коснулся мёртвой щеки. - "Когда ж я угашу тебя, сиянье Живого чуда, редкость без цены, На свете не найдётся Прометея, Что б вновь тебя зажечь, как ты была..." - разобрал я в его шёпоте. Разогнувшись с улыбкой, Асмодей - уже громким голосом, продолжил: - Жаль - она уже увяла, но видел бы ты, как страстно, как отчаянно она изливала свои соки и свой аромат, когда я дал им волю! Я никогда не забуду этого! Словно соприкоснулся с самой жизнью во всей её мощи и полноте! Это была сама Любовь, мистер Романо! Любовь, какой описывал её Шекспир. – он буквально летал, кружился в исступлённом восторге. - Шекспир описывал любовь прекрасной, а твоя любовь уродлива...- прошептал я, слыша в голосе такую ненависть, на которую вряд ли был бы способен при других обстоятельствах. - Ты просто загнанный в угол убийца, не знающий, как утолить свою жажду крови. Я заставлю тебя вернуться туда, откуда ты появился, ублюдок, уж будь уверен! - Пожалейте мои уши, возлюбленный наставник, пока не выставили себя ещё большим идиотом. Моя задача - творить музыку, я был рождён для этого. Лишь это меня никогда не предавало и не отвергало. И ради этого я готов на всё, - он вперился в меня таким яростным взглядом, что я снова почувствовал всплеск опасности, но остался на месте. - Можете поливать меня грязью сколько угодно, но это я берегу вашего драгоценного Лорана, берегу его нежные и чистенькие ханжеские ручонки от крови и дерьма, в которых приходится мараться мне, чтобы этот трус не свихнулся окончательно! Во всём виноват он, а не я! Он!!! - с каждым разом демон говорил всё громче, пока не сорвался на крик и я различил на грязных от крови Вески и копоти щеках мерцание слёз. - Он!!! Он!!! Всё он!!! – в истерике визжал бес, грозя привлечь всю округу. Мне не оставалось иного выхода, кроме как взять камень и с размаху ударить его по затылку. Крик смолк и я медленно сполз с Лораном на землю, безучастно глядя на изуродованный труп горничной в окрашенных кровью белых мальвах. Я был словно выпит, осушён до дна. У меня не было сил и дрожали руки. Дрожь усилилась ещё больше, когда я вспомнил о данном Амати обещании - убить его, если по его вине ещё хоть одна живая душа пострадает. Этого я точно не мог и не собирался делать. Я тоже был сумасшедшим - я любил это чудовище, эту вымаранную в крови тварь, этого выродка, принесшего столько зла и страданий этому миру, словно невинное дитя и самое прекрасное явление на земле. Как и при первой встрече, лишь взглянув на него, где-то глубоко внутри я слышу пение ангелов, а когда он играет на скрипке, мне чудится глас божий с небес. Я определённо сошёл с ума - совершенно свихнулся. Но разве можно обвинять меня в том, в чём не обвиняет меня сердце?.. И тогда, положив Мореля на траву, я - наложив на уста печать, отправился в сарай за лопатой: чтобы наложить такую же печать на и без того немые останки Вески. И похоронить её под мальвами. ____________________________ В мой сон вкрался посторонний, странный звук - достаточно резкий, чтобы быть неприятным и внушить беспокойство. Словно где-то возилось крылатое насекомое. Приоткрыв глаза, я понял, что утро уже наступило - пасмурное, как и большинство подобных ему за последнюю неделю. То, что я почему-то принял за стрёкот жёстких крылышек, оказалось скрипом пера по бумаге: в дальнем конце комнаты сидел за столом Лоран и что-то скрупулёзно писал. Вернулись воспоминания прошлой ночи и я, резко сев на кровати, поморщился - казалось, болели все мышцы до единой. Не знаю, сколько времени я копал, но помню, что почти уже в полуобморочном состоянии добрался до комнаты Лорана вместе с её хозяином на плече. После чего, сняв перепачканную кровью одежду и стерев влажной салфеткой следы вины с его лица и рук, повалился на кровать и мновенно заснул. Услышав скрип кровати, Морель оторвался от своих записей и обернулся: - Доброе утро, Андре. - Доброе, - хрипло ответил я, после чего прокашлялся, возвращая голос, - Давно ты не спишь? - Примерно два часа, - подумав, ответил Лоран и посмотрел на меня исподлобья. Я понял, что он хочет меня о чём-то спросить. И я даже догадывался, о чём. - Андре...- начал он. Я, не отрываясь, смотрел на него. Лоран, немного помолчав, продолжил: - Он… приходил снова? Асмодей. - Да, - ответил я и, увидев, как вытянулось бледное лицо, поспешил его заверить: - Но он не успел ничего натворить. - Я помню, что находился в своей комнате - этой комнате, и пытался... пытался вытащить ту музыку у себя из головы...- словно не слыша меня, говорил он: - А сегодня, только лишь открыв глаза, я понял, что могу... - он поднял голову, и я увидел, что глаза его сверкают восторгом и счастьем, как у человека, мечта которого спустя годы наконец-то исполнилась, - Я могу, Андре! Я смог! То, что сводило меня с ума, то, что я не мог создать так мучительно долго, вдруг словно само сошло на бумагу! Ты был прав, когда говорил, что любому творению нужно дать время, чтобы оно созрело. И... она великолепна! - он вскочил со стула и, взяв скрипку и нотную тетрадь, быстро пересёк комнату и устроился рядом со мной на кровати. - Ты только послушай это, Андре! Я назвал её "Цветы смерти", потому что она такая… la mortel[12]. Она буквально заставляет мои внутренности делать сальто! - восторженно заявил он, кладя скрипку на плечо и покрепче прижимая её подбородком. И он не преувеличил. Это и впрямь было прекрасно. Мучительно прекрасно. Пронзительная и высокая, эта мелодия причиняла боль, вонзаясь в сердце подобно острым иглам, отыскивая самые уязвимые уголки души у беспомощной куклы. Дикие, безумные и сжигающие дотла пассажи, словно положенные на обнажённую кожу раскалённо-алые угли. Музыка-агония, музыка-страх и музыка-смерть - чёрная, словно земля и красная, как льющаяся из разрезанного тела кровь. Музыка, распространяющая сладковато-пугающий запах разложения, гари и хаотичности копошения могильных червей. Лишь под конец она перестала жечь и душить, заменив раскалённую гарроту ощущением холода и всепоглощающего горя. Я сидел, не двигаясь, и, глядя в пустоту, впитывал в себя каждую ноту, каждый звук этого первобытного реквиема, ощущая смертельную, гнойную боль всем своим нутром, чувствуя, как она, превращаясь в капли жидкого огня, медленно стекает по моему лицу. Узнаешь ли ты когда-нибудь, Амати, какую огромную, горькую цену заплатил за эту музыку?.. Ты забрал то единственное и самое бесценное, что есть у любого существа - жизнь, и поместил её в свою тетрадь, заперев в клетке чернильных нот. И любой, кто когда-либо услышит эту мелодию, будет знать, что ты сделал - та душа расскажет ему обо всём, проникнув призрачной рукой под рёбра и стиснув сердце ледяной хваткой мертвеца. И любой будет плакать также, как и я, внимая твоей скрипке, но лишь с тем различием, что не будет знать, что конкретно оплакивает: чью-то загубленную жизнь или свою собственную. Пристально посмотрев мне в глаза, Лоран отложил свою Амати в сторону и, склонившись, бережно коснулся подушечкой пальца моей щеки: - Вот оно - истинное доказательство величия любого творения...- прошептал он, глядя на солёную каплю. После чего проглотил её. ____________________________ С того ужасного дня прошло двое суток, но я уже начинал замечать изменения, происходившие с Лораном: он снова стал выходить из комнаты и проводить время со мной и наставниками, нормально питаться. С его лица не сходило беззаботное выражение, однако, мне почему-то это совсем не нравилось. Всё моё существо пребывало в напряжении, словно в ожидании нового кошмара. Меня не оставляло ощущение, что воцарившаяся идиллия - всего лишь завуалированное предвестие беды, затишье перед бурей. Поиски Вески полицией, вопреки моим опасениям, ни к чему не привели, что было довольно подозрительно: собаки легко могли бы отыскать запах разложения в рощице за особняком, даже сквозь мальвовый аромат. Сдавалось мне, Скотланд-Ярд попросту решил не озадачиваться поиском прислуги низкосортного, по мнению англичан, происхождения. Время от времени, Лоран спрашивал - нет ли каких-нибудь новостей о Веске. Я отмалчивался и лишь качал головой, чувствуя себя почти прозрачным под проницательным взглядом сапфировых глаз. Долго я не мог ему так лгать, а значит, что больше медлить было нельзя. Какие бы научные цели ни преследовал Милтон, он должен был восстановить Амати, чтобы тот смог перенести ужасную правду с меньшим риском, чем сейчас. - Лоран, собирайся. Мы идём к Милтону, - сказал я. - К Милтону? Зачем? - невнимательно спросил он, поглощённый правкой своей адской мелодии. Морель, так и не нашедший в себе с момента пробуждения сил подняться с постели, лежал на животе и черкал пером в нотной тетради. Казалось, от этого занятия его не способно отвлечь даже извержение вулкана под боком. - Что значит "зачем"? Вчера он прислал письмо, в котором сообщил, что наконец завершил разработку методики для тебя, и что теперь мы можем на деле попытаться восстановить тебя. - Восстановить? Но ведь я здоров, Андре! - он сел на постели, со странной улыбкой глядя на меня, - Я теперь снова могу творить, и это состояние мне даже помогает! Если меня восстановят, то я стану...нормальным, - он погрустнел, - Посредственным. И моя музыка станет такой же. А я не могу этого допустить. Не верю своим ушам. - Что за бред ты несёшь?.. - тихо, но отрывисто процедил я, ощущая, как накатывает раскалённой волной ярость, - Эта дрянь разрушает тебя! Пожирает, как голодное чудовище! Ты убиваешь себя и убиваешь других! Из-за неё! Она сделала тебя фактическим убийцей - ты понимаешь это, Лоран?! Осознаёшь?! Или ты ждёшь пока окончательно станешь прахом - когда убивать понравится уже твоей сознательной части?! - Не кричи, Андре. Я сделал свой выбор. - также негромко, почти устало отозвался Лоран, - Я жил и живу в этом мире ради музыки. И если ради неё мне придётся пустить себя в расход - я сделаю это, не колеблясь. - Я понимаю это, - кое-как взяв себя в руки, сказал я, - И я бы смирился с этим, если бы это было действительно так. Но всё совершенно по-другому, Лоран. Раньше твоя музыка была светла, чиста как слеза. От неё хотелось жить и любить со всей нежностью и страстью. Это твоя Angelico. Сейчас же твои творения стали тьмой и смертью. Они убивают и душат любого, кто их слышит. Они построены на боли и страдании, несут в себе разрушение. Если так пойдёт и дальше, то не останется ничего - ни тебя, ни твоей музыки. Тебе необходимо остановиться, пока не поздно. Но это не помогло. До сего момента смиренно слушавший меня, Лоран внезапно вспылил: - Не смей указывать мне, как жить! - прошипел он, сжав руки в кулаки. Его лицо потемнело от гнева, - Кто ты такой, чтобы говорить мне, как нужно поступать, а как нельзя?! - Я тот, кто менее всего желает тебе зла. Я видел все твои воплощения и наблюдал их последствия, - ответил я, с отчаянием чувствуя, что теряю его, не узнаю больше. - И я могу сказать точно, что ничего более отвратительного, мерзкого и злого чем это, я не знал ранее. - Хватит! Не хочу больше слушать этот бред! - Нет уж, придётся! - прорычал я, - Потому что я не хочу потерять тебя! Это зло - оно разрушает абсолютно всё, с чем соприкасается! Тебя, меня, всех! И мне страшно - с каждым днём я всё меньше и меньше нахожу в тебе того, кем ты был изначально! Я вижу, что ты умираешь! - в последней фразе было столько отчаяния, что я сам его испугался. Неужели это всё? Конец? - Уходи! Убирайся! - он окончательно вышел из себя, истошно крича и бросая в меня всё, до чего мог дотянуться, но в пылу ярости сильно промахивался. - Прочь! Прочь! Прочь! - в нём было столько ненависти, злобы и бессилия одновременно, что я ощутил к нему подобие жалости, от которой стало невыносимо горько. Как всё, что было между нами, могло превратиться вот в это?.. Внезапно, он замер с поднятой в руке металлической статуэткой, странно подрагивая. Я, глядя на него, не двигался, ожидая продолжения истерики, но её не последовало. Всё стало ещё хуже, чем можно было предположить: лёгкая дрожь превратилась в отрывистые конвульсии и спустя пару секунд Лоран - бледный, как мертвец, упал на кровать, сотрясаясь от припадка. На губах у него выступила пена и он хрипел, задыхаясь в ней. - Врача...- прошептал я, глядя на это ужасное зрелище, а после, мгновенно очнувшись, распахнул дверь и крикнул вниз, за перилла лестницы: - Врача! Срочно, врача!!! - на первом этаже послышались шаги и испуганные голоса прислуги. Я же вернулся в комнату и поспешно перевернул на бок всё ещё сотрясавшегося в судорогах Лорана. Он уже посинел, а я просто не знал, что делать. Всё, что я мог - это очистить его рот и нос от удушающей пены, что я и сделал, стерев её простынёй. Когда же наконец явился лекарь, припадок уже прошёл сам собой, и Лоран - всё ещё слегка бледный, крепко спал. - И часто случаются припадки? - спросил врач, осматривая Мореля. - Нет, это первый раз. - ответил я. На что врач вздохнул и ответил: - Скорее всего, это следствие сбоя в работе мозга. Сложно сказать, эпилепсия это или нет - припадки нерегулярные. Давайте сделаем вот что, мистер Романо: сейчас я оставлю мистеру Морелю легкое успокоительное - дайте его ему, как очнётся. И проследите за тем, чтобы он сильно не нервничал. Если же ситуация повторится - вызовите меня. Возможно, тогда я смогу выявить точнее причины его недомогания. - Хорошо, доктор. Благодарю вас, - ответил я, и, взяв лекарство, проводил врача до двери. А после, тяжело вздохнув, отправился писать письмо Милтону. Ответ пришёл вечером того же дня. Милтон говорил, что дело принимает серьёзный оборот, и что необходимо как можно скорее стабилизировать психическое состояние Лорана, поскольку есть риск развития эпилепсии на этой почве. "Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе", - писал Эрон, - "Его отказ от процедуры – лишь защитная реакция психики. Ведь мы собрались её трансформировать, а это для него, как и для любого сознательного существа, сигнал опасности. Если месье Морель не в состоянии прийти ко мне самостоятельно, то я могу провести сеанс на дому, если будет такое желание". - подумав, я, глядя в испещрённый строками лист, кивнул сам себе. Желание было, а времени, чтобы уговаривать Лорана, не осталось. ________________________ Что и говорить - демон сопротивлялся. Так, как не сопротивлялся никогда ещё на моей памяти. Дошло до того, что мне и Милтону пришлось связать его по рукам и ногам. - Тупые ублюдки! - орал он, сверкая налитыми кровью глазами, - Вы думаете, сможете убить меня, не повредив Лорану?! Ошибаетесь! - Нет, - спокойно ответил Эрон, готовя странные, длиной с палец взрослого человека иглы, глядя на которые, по моей спине невольно пробегала холодная, неприятная дрожь. - Никто убивать тебя не собирается. Я всего лишь соединю тебя с твоей половиной. Или ты забыл уже это прекрасное чувство равновесия? - Старый идиот! Это уже невозможно сделать - Лорана уже не спасти! Он умрёт в любом случае! - прорычал Асмодей, путаясь в верёвках, которыми я и учёный щедро стянули ему спереди конечности, оставив спину беззащитной. - Почему ты так думаешь? - поинтересовался Милтон. - Потому что он всё вспомнит! Всех, кого он убил! В мельчайших подробностях! Неужели вы думаете, что он не свихнётся снова после этого?! - в ответ Эрон молчал. На секунду мне показалось, что он озадачился. Но после мужчина кивнул головой и промолвил, сохраняя всё тот же успокаивающий, дружелюбный тон: - Да, это вполне может случиться. Или не случиться. Но мы можем попытаться сделать так, чтобы этого не произошло. Ведь, если мы оставим всё так, как есть, Лоран, в конечном итоге, всё равно умрёт, разве нет? Ты ничего не теряешь. У тебя даже есть шанс к восстановлению. Если всё получится, тебе больше не придётся отдуваться за двоих. Демон молчал, затравленно полыхая чёрным от злости взглядом из-под спутанных рубиновых прядей. - Ты можешь сделать так, чтобы он не вспомнил? - наконец спросил Асмодей. Милтон кивнул: - Разумеется. Но я бы не сказал, что это правильно. Лорану необходимо вспомнить всё, чтобы освободиться. Он должен научиться жить с этим. Иначе он не сможет стать целостным - эти забытые воспоминания будут разрушать его изнутри до тех пор, пока не выплывут наружу. Это неизбежно произойдёт. - Ты убъёшь его! - снова окрысился демон, забившись в путах, - И меня вместе с ним! - Успокойся, я не допущу этого. - заверил его Милтон. - Я сделаю так, чтобы воспоминания приходили постепенно. Это тяжело, но возможно. Я думаю, Лоран справится. И ты, разумеется. Одной твоей энергии вполне достаточно, чтобы придать психике необходимую гибкость для переживания того груза воспоминаний, что на него свалится после того, как я вновь "сошью" вас воедино. Асмодей молчал, хмуро глядя в пустоту. Казалось, он находится в прострации, полностью отключившись от внешнего мира. Похоже, он всё-таки смирился с неизбежностью риска. Бросив на меня короткий, полный сосредоточенной решимости взгляд, Милтон медленно кивнул. Я, ответив ему таким же кивком, посмотрел напоследок на сгорбленную фигуру Лорана в кресле и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Теперь оставалось только молиться, чтобы всё прошло так, как запланировал Милтон. От волнения мои руки ходили ходуном и я умудрился за десять минут разбить две чашки. Вздохнув, Парис оставил затею напоить меня успокоительным пионовым чаем и теперь мы трое просто сидели в мрачной полутьме гостиной. Эйдн делал вид, что читает книгу, хотя из-за темноты уже ничего не видел. Линтон нервно пил свой чай, а я просто неподвижно глядел перед собой. Камин почему-то никто не разжигал. С верхнего этажа не доносилось ни звука и я не мог сказать - раздражает это меня или наоборот - успокаивает. Понятия не имею, сколько я просидел так. Лишь голос Милтона вывел меня наконец из прострации и я вскочил на ноги, словно ужаленный. Эрон - уставший и немного бледный, неспешно спускался вниз по ступенькам. Его лицо выражало если и не удовлетворение, то спокойствие - это точно, что дало мне возможность немного расслабиться. - Не переживайте, Андре, всё хорошо. - заверил он меня, - Сеанс прошёл удачно и сейчас Лоран спит. - Могу я увидеть его? – в нетерпении спросил я. Мне нужно было убедиться собственными глазами, что Лоран жив и с ним всё в порядке. Одновременно я знал, что это во мне говорят мои нервы и не более того. - Да, разумеется, - ответил Милтон, - Но аккуратнее - не потревожьте его. Сон ему сейчас необходим как никогда. - Конечно, - сказал я и поспешно поднялся в комнату. Как Эрон и сказал, Морель спал в собственной кровати, заботливо укрытый одеялом. Уставший от борьбы с самим собой, он казался гораздо старше, чем до «сшивания». Я надеялся, что это был последний раз, когда ему пришлось бы столкнуться с чем-то подобным. _______________________ Наступившее утро следующего дня стало для членов нашего маленького сообщества, своего рода, новым этапом. Особенно для Лорана и меня. Проснувшись поутру и приведя себя в порядок, я спустился в столовую, где застал всех троих своих сожителей за завтраком. - Доброе утро, Андре. Мы уже не надеялись, что вы составите нам компанию. - с легкой улыбкой поприветствовал меня Эйдн. Парис лишь кивнул. - Я немного устал в последнее время, - сказал я, садясь за стол напротив Лорана и чуть отклоняясь назад, давая прислуге возможность налить кофе в чашку. - Да, сейчас мы претерпеваем нелегкие времена...- протянул Дегри, сворачивая газету и бросая её на край стола. - Однако, я всегда был сторонником мнения, что любые перемены - к лучшему. Что действительно плохо, так это их отсутствие. Тише всего на море перед бурей. - Меня в последнее время всё чаще посещает подозрение, что эта буря явно библейского происхождения - очень похожа на Всемирный Потоп: началась по воле Всевышнего и неизвестно, когда закочится. - проворчал я, пригубляя из чашки. Пару раз взглянув на Лорана, я отметил, что он подозрительно молчалив. С виду уставший и невыспавшийся, Амати мрачно и слегка рассеянно смотрел перед собой, размеренно поглощая свой кофе. Казалось, он настолько погружён в собственные мысли, что не замечает ничего вокруг. "Нужно поговорить с ним", - решил я и, как только завершился завтрак, нагнал Лорана у лестницы, ведущей наверх. - Не желаешь пройтись немного? Сегодня чудесная погода. - предложил я. Амати растерянно посмотрел на меня. Сапфировый взгляд наконец приобрёл осмысленность и Морель - немного скованно, кивнул. - Сегодня ты необычайно тих, - заметил я, когда мы вышли на улицу. Погода оказалась вовсе не чудесной - пасмурно и слегка ветренно, но вполне терпимо. - Как ты себя чувствуешь? Тебе нелегко пришлось вчера. - Я благодарен тебе за твою заботу, - тихо отозвался Лоран, глядя себе под ноги, после переводя взгляд на моё лицо, - Но я разочарован. - В чём же дело? - я остановился и он последовал моему примеру. - Метод Милтона не сработал. - Почему? С чего ты это взял? - я недоумённо всматривался в его лицо. В Лоране явно что-то изменилось. Трудно сказать, что именно, но я отчётливо понимал лишь одно: передо мной уже не тот ребёнок, которого я знал ранее. Лоран ощутимо повзрослел внутренне, и - я был уверен в этом - становился всё старше с каждой минутой. Метод Милтона сработал, но... в какую сторону?.. - Я продолжаю сходить с ума, - в бархатно-синих глазах появился оттенок отчаяния и Амати опустил голову. Я увидел, как он на мгновение сжал руки в кулаки. - Всё без толку! Они приходят ко мне! Они снились мне всю ночь! - Подожди, успокойся. Кто "они"? - я взял его за плечи и Морель слегка успокоился, после чего ответил: - Те, кого я убил. - Вот оно что...- выдохнул я, чувствуя подобие облегчения. - Я словно заново переживал это всё. Но почему-то раньше я этого не помнил...- он умоляюще взглянул на меня, словно я мог дать ответы на все его вопросы. – И я продолжаю вспоминать. Но почему они пришли сейчас? И... их так много! Так много! - его губы дрожали, а по щеке тонкой стрелой мелькнула прозрачная слеза, но он её словно и не заметил. - Я и не знал, как их много... Я... не знаю, как мне быть... Как принять это... Каким надо быть, чтобы совершить всё это? Ведь я теперь даже не помню себя в этом состоянии. - Пойдём, - сказал я, обнимая его за плечо и увлекая за собой к особняку. - У тебя остались Их портреты на память. Поднявшись в комнату Лорана, я нашёл ту самую нотную тетрадь у него на столе. В ней было всего два произведения. - Смотри... Ты помнишь это? - сев рядом с ним на кровать, я протянул ему тетрадь. Морель взглянул на исписанный нотами лист и спустя пару мгновений слабо улыбнулся, словно его измученной душе вдруг стало тепло и радостно. - Да. "Angelico". Она пришла, когда ты в Париже, стоя возле шкафа, надевал рубашку. - мы засмеялись и Лоран, смущенно тряхнув волосами, собранными в хвост, перевернул страницу. Постепенно по мере прочтения, его лицо становилось всё мрачнее и мрачнее. Он судорожно сглатывал слёзы. Ему было страшно от того, что он там видел - в этих чёрных нотах. После не выдержал и - оставив тетрадь, он закрыл лицо руками и заплакал - беззвучно, давясь виной и болью. - Веска... Почему?.. За что?.. Я вспомнил - её убил я. Она не пропала, Андре - я её убил! – его руки дрожали, он смотрел на них с ужасом, словно видел там кровь. - Я знал, - промолвил я. Лоран резко поднял голову, являя мокрое от слёз лицо. - Откуда? - Я закапывал тело. - мой ответ шокировал его и даже разозлил. Вскочив, Лоран нервно заходил по комнате: - И ты позволил мне сделать это?! Ты всё знал?! Ты всё знал и ничего не сказал мне?! Почему ты не сказал мне, что я снова убил?! Ведь ты обещал мне! - кричал он, с головой погружённый в отчаяние, - Обещал, что если я снова убью, ты заберёшь мою жизнь! Так почему я до сих пор дышу и смотрю на этот мир своими проклятыми глазами?!.. Почему ты не уничтожил меня?! Я знал, что со временем мне пришлось бы дать ответ на этот вопрос. И, похоже, время пришло. - Неужели ты думаешь, что я ещё более ужасен, чем то существо, которым ты был до восстановления? - негромко спросил я, с трудом заставив себя взглянуть в его кричащие вопросом "почему" глаза. Лоран ничего не ответил и я продолжил, с таким трудом выталкивая из себя слова, что они звучали почти зло: - Ты говоришь мне убить, но ты подумал обо мне?! Я люблю тебя и никогда бы не смог не то что забрать твою жизнь, но и позволить случиться твоей смерти! Как я смогу жить без тебя? Неужели тебе совсем безразлична моя боль и моя любовь, которую я питаю к тебе? И, если я убью тебя, то кто тогда искупит твои грехи? Умереть легко: раз - и нет человека. Но кому от этого станет лучше? Ты думаешь, это станет искуплением? Вовсе нет - это будет просто бегством! Бегством от своих страхов и своей вины. Ты должен жить, Лоран. Ты нужен этому миру. Миру нужен твой талант. А мне необходим ты, - я вздохнул, приходя в себя после потока слов, накопившихся во мне за всё то тёмное время, что творилось это кровавое безумие. После я продолжил, глядя в лицо ошарашенному Лорану: - Тогда ты был раздроблен, и я находил в себе силы любить тебя таким. Сейчас же ты восстановлен, хоть пока ещё не окреп в своей новой ипостаси. У тебя появился шанс начать новую жизнь, Лоран. - я смотрел на него - растерянного и сомневающегося. Я больше не знал, что сказать, а он молчал. - Даже если останусь, - наконец тихо промолвил он, садясь обратно на кровать, - Я не смогу жить, как прежде. Ты должен понимать это, Андре. Чувство вины будет преследовать меня до самой смерти. Убитые моей рукой не оставят меня в покое. Мне... не спастись. - он скованно развёл напряжёнными руками и замотал головой, словно говоря: "Я не вижу выхода! Я не знаю, что делать!". - У каждого есть шанс на спасение, любовь моя, - не отступал я, - И ты можешь искупить эту вину. Своей музыкой. - Лоран поднял голову, вопросительно и недоверчиво посмотрев на меня, а после переведя взгляд на открытое окно: в пасмурную серую комнату ворвался прохладный ветер, всколыхнув прозрачные занавеси. - Они витают где-то там, с этим ветром. Их уже не вернуть - ни одного из них, они по-своему свободны. Но твоя музыка может обеспечить им вечную память. А большего мёртвым и не нужно. В ответ на это Лоран только молча кивнул, опустив глаза и сжимая в приступе болезненного смирения мои пальцы в своих. Он не мог ничего сказать. Жизнь продолжалась. Всё, чего ему хотелось сейчас - это исчезнуть из этой комнаты, как можно дальше - навстречу очищающему ветру. Встав с постели, он потянул меня за руку, за собой. А я ушёл вслед за ним - как и всегда, оставив тетрадь с кровавыми разводами "Fiori morte"[13] шелестеть страницами на сквозняке. [1] Да нет же! (фр.) [2] Чистейшая душа (лат.) [3] Гроб повапленный – о ком- или чём-либо, скрывающем за внешне привлекательным видом самые отрицательные, дурные качества – от евангельского сравнения лицемеров с гробами повапленными (т.е. побеленными), «которые снаружи кажутся красивыми, внутри полны костей мёртвых и всяческой нечистоты» (Евангелие от Матфея, XXIII, 27). [4] Мой любезный граф (фр.) [5] Триктрак – игра, аналогом которой сейчас являются нарды. [6] Vie modeste et pensées élevées - скромная жизнь и высокие мысли (фр.) [7] У. Шекспир «Гамлет, принц Датский», акт 1, сцена 3. [8] У. Шекспир «Сон в летнюю ночь», акт 1, сцена 1. [9] «…Деметрий и Лизандр, но и сам Тезей…» - персонажи пьесы У. Шекспира «Сон в Летнюю ночь». [10] Гри-гри — талисман вуду или амулет для защиты владельца от зла или на счастье. [11] Кучер имел ввиду незнатное происхождение Андре. А тот решил, что говорят про его ориентацию (прим. автора). [12] la mortel – роковая (фр.) [13] Цветы смерти (ит.)