Скрипка для дьявола

После того, что я услышал от Габриэля, мне было над чем подумать, и я, закрыв за собой дверь его комнаты, не спеша направился по пустым коридорам к себе, попутно обдумывая полученные сведения. Нелюбимый сын, предмет насмешек и домогательств в школе, испытавший предательство первой любви, предательство тех, кого он считал родными и постоянно ощущающий вину за совершённое над братом зло – при наущении всё тех же «родственников» - эта информация захлёстывала меня с головой. «Вот змеи!» - я стиснул зубы. Кто угодно бы свихнулся при таком наборе малоприятных событий. А Габриэль всё ещё выглядит нормальным, если не считать его склонности к самобичеванию. Психически он сильнее, чем можно было подумать. В семинарию он пришёл потому, что был не в состоянии оставаться жить в том доме, и потому что захотел искупить свой грех служением Богу. А в Него Габриэль верит, безусловно. Вся его жизнь протекала в гипертрофированной религиозной среде. Он привык к боли, причиняемой со стороны других, поэтому, нанося себе те повреждения – ужасные для людей, непривычных к боли – он чувствует лишь чуть более сильный дискомфорт. Он привык к жестокости. У него нет друзей и он избегает заводить какие-либо отношения, потому что «боится ошибиться». Ведь все остальные «друзья» его предали. А предательство сводилось всё к тому же – попыткам сексуального насилия. Стало быть, в понимании Габриэля, предателем был тот, кто желал его тела. Каждый, кто хотел поцеловать его, оказывался чудовищем. Вспомнив, как Габриэль шарахался каждый раз, стоило нашим телам соприкоснуться, я вздохнул: значит, он боится физических отношений и физической близости. Из всего этого следовало, что заполучить его мне не удастся, а если и удастся, то с большим трудом. Если я хочу и дальше оставаться его другом, то мне нужно смирить своё желание и перестать хотеть его. Но я не представлял себе, как это возможно. Сколько уже раз, когда он находился рядом, мне хотелось наплевать на все обещания и клятвы, что я дал себе, и поцеловать его, при необходимости подавив сопротивление. Но я со своей обычной улыбкой лишь жал на прощание длиннопалую шелковистую руку и уходил по ждущим меня учебным делам. Неужели Габриэль всё же решился довериться мне, несмотря на все прошлые разочарования? Не сильно мне верилось в это. Скорее, дело было в другом и у меня имелась догадка, в чём именно: как бы смешно это ни звучало, но всё дело в моём имени – Карл. Я вызывал у Габриэля доверие подсознательной ассоциацией с его прошлым наставником – отцом Карлом, пожалуй, единственным человеком, не разочаровавшим его на протяжении всего того тёмного периода, который ему довелось пережить. Меня зовут Карл и я также ношу сутану, пускай пока и ученическую. Это что-то, да значит. И данный факт не столько радовал меня, сколько расстраивал. Ведь я не хотел быть заменой отцу Карлу. Я хотел быть для Габриэля тем, кем являюсь. А для этого нужно было на что-то решиться. _____________________ Шли дни, но как бы я ни пытался отогнать от себя мысли о Габриэле, они не уходили и я уже отчаялся обрести хотя бы кратковременный покой, пока однажды не позволил себе поддаться пускай недолгому, но самообману. В тот день я решил выбраться в город. Семинаристское здание мне приелось за несколько месяцев безвылазного пребывания в четырёх стенах. Мои соседи по комнате уже наведывались в город несколько раз и каждый раз звали меня с собой, но я отказывался. И вот, когда они в очередной раз собирались на вылазку, я начал подумывать о смене обстановки. Из-за своих дурацких терзаний я чувствовал себя совершенно уставшим и настроение было унылым до крайности. - Думаю, в очередной раз надеяться тебя вытащить на свет божий бесполезно? – хмыкнул Линдслей, блеснув золотистыми глазами. - Да вот не знаю… Почему бы и нет, - решился я. - Неужели? – Джек даже рот открыл, но увидев, как я скривился от его гримас, засмеялся: - Ну наконец-то! Даже монахи ходят развлекаться в пабы, а ты всего лишь семинарист и сидишь безвылазно в этой каменной махине! Переодевайся, сейчас дождёмся Дарси и пойдём. Ты разрешение-то взял? - Разрешение? – я, расстёгивая подрясник, вопросительно посмотрел на него. - Чёрт, сразу видно новичка, - почесав в затылке, проворчал Линдслей. - Иди к управляющему и возьми разрешение на выход. А то ещё скажут, что сбежал, и наказание назначат. Ты же знаешь этих зануд. Я послушался совета Джека и наведался к управляющему. Тот, проверив, не числится ли за мной каких-либо нарушений, выдал мне листок с подписью, заявив, что если я где-нибудь в овраге по пьяни разобью себе голову, то это будет моя вина. Заверив его, что этого не случится, я поспешил уйти, глупо улыбаясь всю обратную дорогу мыслям о сварливом старике. У ворот меня уже ждала неразлучная троица моих соседей, которая с громким улюлюканьем и важным видом – словно впервые – вышла наружу, после чего я вверил свой досуг в руки приятелям, которые должны были познакомить меня со всеми занимательными местами поблизости. _________________ И вот, ближе к вечеру, мы – чуть пьяные после некоторого пребывания в местном пабе за кружкой пива - подошли к небольшому, двухэтажному старому зданию. - Это старые кварталы Блэкберна, - сообщил мне Линдслей и, хихикнув, добавил: - И сейчас мы покажем нашему святоше кое-какие нехорошие места. Ты же никогда не был в таких, ведь верно? Признайся! - Да иди ты! - фыркнул я, боднув пьяного Джека в лоб, чтобы он перестал наваливаться на меня, как дохлый конь. Оглядевшись по сторонам, я понял, что, по всей видимости, мы пришли в квартал красных фонарей: кругом в свете многочисленных фонариков над дверьми мелькали странные личности, в большинстве своём женщины, ввиду холодной погоды завёрнутые в шерстяные шали. Смеясь и переговариваясь, они показывали вульгарные, пошлые жесты прохожим, зазывая насладиться утехами плоти. «Со мной ты забудешь обо всем, сладкий!» - крикнула одна из девиц вслед какому-то пожилому джентльмену. Вот и мы – не успев ступить на эту землю нищеты и разврата – сразу же были окружены шлюхами, поющими медоточивые дифирамбы нашим персонам: «Ах, какие мужчины!» «Вы хотите чего-то особенного?» «Красавчики… Вы ведь семинаристы, нет? И почему в священники идут такие сокровища, а на свободе всякие уроды гуляют!» «Эй, птенчик, выберешь меня – не пожалеешь, – промурлыкала одна из проституток, поворачивая к себе мою голову за подбородок. У неё были рыжие волосы и родинка над губой. - После того, как святым папиком станешь – нельзя будет». Я выдернул подбородок, и она, расхохотавшись, воскликнула: «О ля-ля! Обожаю скромников! Какой милашка!» - Вы уж меня извините, но я тут не останусь, - прошипел я Джеку на ухо, - Эти женщины отвратительны. - Расслабьтесь месье Уолтон, они же шлюхи! – ухмыльнулся Джек, отвешивая шлепок одной из жриц и слыша в ответ заливистый, чуть грубоватый смех. – Их никто не учил манерам, они созданы для удовлетворения мужских потребностей, не более. - А как же элитные бордели? – спросил Альфонс, задумчиво скользя взглядом по разгуливающим проституткам. – Говорят, там всё по высшему разряду. - А у тебя есть столько денег? – хмыкнул Джек, неспешно скользя по улице. - Если есть, то ты угощаешь. - Откуда?! – поморщился Альфонс, - Я же не граф какой-нибудь и богатенького дедули на смертном одре у меня нет. - Ну тогда чего спрашиваешь. Вскоре мои приятели, выбрав себе по даме, меня покинули. Последним, как это ни странно, ушёл Джек: - Пошли со мной? И тебе шлюху подберём, - закуривая, предложил он, - Ещё вся ночь впереди – всё с лихвой успеем. - Нет, ты иди, а я ещё пройдусь, посмотрю, - отказался я, думая, что если не отвяжусь от великодушных друзей, то они точно затащат меня в этот крысятник. - Ну, как знаешь, - пожал плечами Линдслей и, махнув рукой, развернулся и направился к одному из домов. - Осторожнее там. Я не смогу играть роль утешителя с серьёзным выражением лица, если тебя изнасилуют. - Придурок, – пробормотал я, направляясь в противоположную сторону. Постепенно женщин стало меньше и, спустя две минуты пути, я увидел похожую картину. С одним лишь различием – улицу заполоняли мужчины всех возрастов: от тонких, милых мальчиков лет десяти-двенадцати, до взрослых мужчин. Но большую часть этого сборища составляли юноши моего возраста и чуть младше. Это что – мужчины-проститутки?! Я понадеялся, что глаза мои не стали круглыми как блюдца, поскольку я был намерен пройти незамеченным, не привлекая внимания. В мужской толпе это было куда проще, чем среди женщин. Но я не учёл одной важной детали… - Ого, - в моё плечо вцепилась чья-то рука и, резко развернувшись, я увидел какого-то мужчину в цилиндре. Блондин, со светло-зёлеными глазами, он как-то странно улыбался. – Какой смазливый мальчик. Из какого ты дома? Я бы тебя купил. У меня внутри всё замерло: он что – принял меня за проститутку?! - Я что – похож на шлюху? – процедил я сквозь зубы, сбрасывая его руку с плеча и незнакомец вопросительно поднял брови: - Не понял? - Я не шлюха, кретин, я посетитель! – бросил я и, развернувшись, направился прочь. Проходя же мимо одного из домов, остановился как вкопанный. Я даже испугался. На секунду мне показалось, что я увидел Габриэля. Но нет – это был просто похожий на него парень: примерно того же роста, телосложения и с подобной прической. Скрестив руки на груди, покрытой мятой рубашкой, он стоял у стены и болтал с другими мальчиками. Чёрт возьми, но как похож! Особенно в профиль. - Эй! – услышал я уже знакомый голос и, кипя от злости, повернул голову в сторону уже изрядно поднадоевшего мне мужика. Он остановился и сказал: - Я знаю, что ты не шлюха, но ты же всё равно ищешь партнера на ночь. Я предлагаю тебе провести время вместе. Взамен проси, чего хочешь. Тем временем, светловолосый парень, повернув голову, заметил, что я смотрю на него. Я решил отвязаться от приставучего типа раз и навсегда. - Послушайте, мистер, я уже, кажется, ясно дал понять, что не нуждаюсь в подобных предложениях и не собираюсь ни с кем спать! Вам ясно?! - Так-так, месье Блейк, что я вижу. Уводите моего клиента? – мои плечи внезапно обвили чьи-то руки и я, повернув голову, с содроганием увидел того самого парня, так похожего на Габриэля. Вблизи сходство практически исчезало: черты лица были другими, губы более пухлыми, а глаза, помимо голубого имели зелёный обод вокруг зрачка. - Не трясись, парень, ты только мой, - пропел он, очертив большим пальцем контур моей нижней губы. – А мистеру Блейку я могу предложить Генри – он тоже острижен à la boy-séminariste [1]. – он любезно и одновременно ехидно улыбнулся, видя, как поморщился мужчина-блондин. - Извини, но я не люблю малолеток, - сказал он, - Этому сопляку нет и пятнадцати. - Ему шестнадцать, - вроде бы оскорбился за коллегу парень. – Но желание клиента – закон. Не хотите – как хотите. С вашего позволения, мы пойдём. – и, с силой дёрнув за талию, он увлёк меня к дому, возле которого стоял до этого. - Эй, ты куда меня ведёшь? Я не говорил, что покупаю тебя! – возмутился я, пытаясь высвободиться из цепких рук своего спасителя. - Не дёргайся, иначе после ты точно от него не отцепишься, - процедил сквозь зубы парень. – Он смотрит нам вслед, – заведя внутрь дома, где стоял жуткий гвалт, он застонал и зажал уши руками: - Чёрт возьми, будь они прокляты со своими лужёными глотками! – он поднялся по деревянной лестнице и, открыв дверь, толкнул меня внутрь комнаты, зашёл сам и захлопнул дверь. Глубоко вздохнул, упал на кровать, застеленную зелёным одеялом, раскинув в стороны руки, и затих. - Я, конечно, тебе благодарен, но, пожалуй, пойду. – сказал я, направляясь к двери. - Так быстро? – поинтересовался он, закинув руки за голову и с живым любопытством глядя на меня. - Да. Я не нуждаюсь в услугах подобных тебе. - «Подобных мне»! – фыркнул парень. - Я слышу презрение? Но что тогда такой «бесподобный» сноб, как ты, забыл в этом квартале? - Меня привели сюда друзья. Я не знал, что здесь есть такие места. - Да ты, никак, девственник? – хмыкнул тот, садясь на кровати и устремляя на меня морской взгляд. - Не думаю, что это тебя касается, – ответил я. - Я пойду. Спасибо, что выручил. - Ты совсем идиот или притворяешься? – спросил он, глядя на меня, как на слабоумного, - Ты что – хочешь выйти за дверь и попасться тому мужлану прямо в руки? Он обычно долго вертится здесь. Но, если тебе так противно находиться в одной комнате с таким, как я, то не смею задерживать. Вали - я не привязывал тебя! – я молча смотрел на него. Он был прав – если я сейчас выйду наружу, то вполне вероятно, что тот тип снова привяжется. Парень, видя моё замешательство, усмехнулся и спросил: - Значит, всё-таки, тебе нужно что-то? - Нет, я же сказал, что не хожу по шлюхам! – выпалил я, почему-то чувствуя себя жутко смущённым. Хотя чего мне было стыдиться? – я не собирался спать с ним. - Тогда зачем пялился на меня так, будто привидение увидел? – фыркнул тот. Видимо, он не сильно мне верил. - Я случайно принял тебя за своего знакомого. Это было неожиданно. - Да ладно? Что – правда? – покуражился он и подошел ко мне. - И что же за знакомый? - Тебя это не касается. Ты просто похож на него. - Старый друг? - Вроде того. – я смотрел, как он опёрся о дверь напротив меня. - А может… ты влюблён в него? – он был близко. Так близко, что я почувствовал странный запах, исходящий от него. Очень странный, но чертовски приятный. На мгновение я даже забыл, что передо мной – парень, торгующий собой, как вещью, и что нахожусь я в публичном доме. - Запах. - не успев подумать, сказал я. - Что «запах»? – он слегка нахмурился, и это выражение вновь напомнило мне любимого мной Габриэля. - От тебя странно пахнет. - Наверное, невинностью, - слегка насмешливо, но словно бы всерьёз отозвался он. - Хорошая шутка. - фыркнул я, но тот снова улыбнулся и покачал головой: - Мне говорили, что от меня пахнет, как от невинного ребёнка - молоком. Многим это не нравится. Говорят, ощущение, что трахаешься с малолетним сопляком. Хотя я ничего такого не чувствую… - Молоком… вот как… - пробормотал я, находясь в лёгком ступоре. Так вот что это был за запах. От Габриэля пахло по-другому – смутно-сладостно, как от раздавленного цветка. Этот же запах был свежим и волнующе-нежным. Это было так странно – ощущать подобное благоухание от человека, живущего в грязном борделе и торгующего собственным телом. Я не уловил момента, когда он поцеловал меня, но это было, несомненно, приятное ощущение. И этот запах… Как бы ни стыдно мне было в этом признаться, но больше всего меня пленил именно он. Хотя Габриэль и пах по-другому, но от аромата этого «мальчика на ночь» моё воображение как никогда живо рисовало мне ту шелковистую кожу, золотые волосы и нежные алые губы. Я знал, чем рискую: посещение публичных домов грозило букетом заболеваний, но – держа в объятиях этого мальчишку, так похожего на Габриэля, я не мог противостоять искушению. Ах, Габриэль, если бы я мог так же просто прийти к тебе, раздеть и поцеловать тебя, как целую сейчас этого юношу – оскверненного, запятнанного множеством чужих рук, но пахнущего, как невинный агнец. Если бы я мог… Но для этого мне предстоит пройти немалый путь. А пока я просто хочу забыть обо всём и обмануться. «Карл…» - я поднял голову и увидел перед собой лицо Габриэля, тело Габриэля. Моё лицо гладили ладони Габриэля, пальцы Габриэля путались в моих волосах, губы Габриэля прижимались к моим губам. Пускай лишь на одну ночь, но я буду обнимать тебя. Если мне суждено сойти с ума, то разум свой я отдам без колебания, если моим вечным наваждением будешь ты. ____________________ Проснулся я от того, что меня кто-то осторожно тряс за плечо. - Эй, просыпайся, шлюхоненавистник. Уже утро. Тебя в этой твоей семинарии не причешут за долгое отсутствие? - А… да… - я с трудом открыл глаза и поднял голову от подушки. За окном стояли предрассветные сумерки, хотя было уже наверняка около шести часов утра. Сев на постели, я огляделся. Значит, мне не приснилось – я и вправду провёл ночь в борделе. – Я что – уснул? - Ага, - с довольной улыбкой отозвался белокурый парень, растянувшись под одеялом на животе во весь рост и покачивая в воздухе ногами. - Почти сразу после того, как кончил. - Ясно. – Значит, мне точно не показалось. Да и не думаю, что то совершенно невыразимое удовольствие, что мне довелось испытать в эту ночь, было сном. Я чувствовал его обнажённое, упругое тело, я целовал его и едва ли не сгорал от жара и наслаждения в соитии с ним. Теперь я понимал, почему мало кто может отказаться от плотской любви. Потому что никакой духовный трепет не сравнится по силе с трепетом тела. Да, возможно, он чище, но никак не сильнее. «Боже, что же я наделал…», - одеваясь, со стыдом подумал я. На самом деле, я почти не жалел, что поддался ласкам этого паренька, хотя сам себе признавался в этом с трудом. Он был мне приятен, несмотря на свою профессию. Он явно отличался от тех омерзительных женщин и слащавых до гадости мальчиков, разгуливающих по кварталу и вешающихся на плечо каждому встречному. - Как тебя зовут? – спросил я. Парень поднял брови и промурлыкал в ответ: - Габриэль. - Что?! – я даже дёрнулся, а он засмеялся и толкнул меня ногой. - Спокойно, я пошутил. Ты часто повторял это имя ночью. Так вот как зовут твоего друга, я прав? - Да, – ответил я, застегивая рубашку. – И всё-таки? - Тебе необязательно знать моё имя, - сказал он, и в его тоне мне послышалась едва уловимая грусть. – Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. Мы провели прекрасную ночь (должен сказать, для девственника ты неплох) и сейчас разойдёмся, чтобы больше никогда не увидеться, потому что у тебя уже есть тот, кого ты любишь. Поэтому я не скажу своего имени и твоё знать не желаю, усёк? - А ты жесток. - усмехнулся я, слегка удивлённый его реакцией. - Это не твоя семинария, приятель, это бордель – яма, в которой среди грязи и пороков копошатся разного рода твари. И я - одна из этих тварей. Незачем тебе мараться в этом дерьме. Поэтому одевайся и проваливай, пока тебя не прищучили высокопоставленные попы. - Говори, что хочешь, но ты явно другого рода тварь, - ответил я, останавливаясь возле двери. - За прошедшую ночь я видел много шлюх, и ты отличаешься от них. Проституция – лишь твоя работа, но не суть. Поэтому я хотел бы узнать твоё имя. - Какие пафосные речи, - ухмыльнулся он, завязывая простыню на бёдрах и сгребая пальцами деньги с прикроватного столика. Ступив с кровати на пол, юноша подошёл ко мне – изящный и красивый, с касающимися обнажённых плеч кончиками белокурых волос. Взяв мою руку, он вложил деньги мне в ладонь и стиснул на них пальцы. - Зачем? Это плата, - сказал я. Кривая усмешка изогнула губы юноши и он, приблизившись, прошептал: - Ты сам только что сказал, что проституция – лишь моя профессия. А я ещё не отмечал тебя в списке. Значит, ты ничего мне не должен. - Что? Но как? – я озадаченно смотрел на него, и парень на секунду прикрыл глаза с выражением бесконечного терпения, а после ответил: - Я переспал с тобой, придурок, потому что ты мне понравился, а не потому что ты мой клиент! А теперь вали. – Он подтолкнул меня к двери. - Так ты не скажешь, как тебя зовут? – вывернувшись, всё же спросил я. Он улыбнулся по-мальчишески непосредственной улыбкой, а после поцелуем приник к моим губам, давая мне возможность ещё раз ощутить его заманчивый аромат, так прекрасно сочетающийся с гладкой кожей. - Ты, определённо, мне нравишься… - прошептал он, целуя меня за ухом, а через мгновение я оказался в коридоре, недоумённо созерцая деревянные узоры и трещины на двери, за которой провёл сегодняшнюю ночь. Возвращаться было бесполезно, да и незачем – он был прав. И был прав, что не сообщил своего имени и не позволил мне раскрыть своё. Давая имя вещи или определенному человеку, мы привязываемся к нему. Эта связь может быть незаметной для нас самих и со временем истончиться, но наложенный ею отпечаток может повлиять на нашу жизнь самым неожиданным, порой даже кардинальным образом. Мы – люди - словно мокрая глина: соприкасаясь с чем-либо, оставляем на себе отпечаток, который, застывая после, остаётся в нас навечно. Узнав его имя, я бы не мог не вспоминать о нём. Узнав моё имя, он не смог бы не вспомнить обо мне и о том, что я говорил ему, а наговорил я ему достаточно. Я не понимал, как этот парень терпит такую жизнь – изо дня в день отдавать себя на растерзание незнакомым людям, которых нисколько не волнуют его чувства. Я сомневался, что ему нравится это. Он не из тех людей, которые могут получать удовольствие от насилия над собой. Я надеялся, что он сможет уйти от этого образа существования и найти себя в достойном деле. О, пожалуй, это было одно из моих наисильнейших желаний в тот день. Я желал счастья этому человеку. Я верил в него, как верил в самого себя, и надеялся, что ему - как и мне – Бог укажет верный путь. ________________ Когда я вернулся в семинарию, то был встречен сонными, но не без хитрецы выражениями лиц своих соседей по комнате. - А вот и наша ранняя пташка. Ты куда пропал прошлой ночью? Мы искали тебя, но ты как сквозь землю провалился. - А… я… - и замялся, не зная, что сказать и чувствуя, как лицу стало слегка жарковато. - Что – правда?! – Джек округлил глаза и пихнул ногой в бок Альфонса, - Неужели наш святоша соблазнился какой-нибудь симпатичной бабочкой? Я не ответил и прошел к своей кровати, на которой, сложенная, лежала сутана. - Карл? - Отстань. - Эй, брат, да не злись ты! Это нормально и стыдиться тут нечего, – протянул Линдслей, с лица которого не сходила довольная улыбка. Так и хотелось дать ему в нос. Но дело было даже не в стыде. Мне было не по себе от мысли, что я ничем не могу помочь тому парню, что сейчас, наверняка, досыпал на старой кровати в обшарпанном борделе, укрывшись колючим шерстяным одеялом. Ничем не могу помочь, потому что он сам выбрал этот путь. Ах, идеалистичные мысли девятнадцатилетнего юнца, но мне и вправду не хотелось, чтобы он оставался в той яме, полной тварей. Судьба жестока, но жить, помня о бедах и несправедливости, помня о потерях – это проклятие, с которым люди должны жить - и тут уж ничего не поделаешь. - Эй, брат, у тебя есть конспекты по латыни? Я куда-то потерял последнюю тему, а до сегодняшнего занятия нужно переписать… __________________ После этого случая с борделем, у меня отпало всяческое желание выходить за ворота семинарии. Хотя, я немного развеялся, это точно. Но мыслей в голове стало ещё больше. А ещё я испытывал непреодолимое желание увидеть Габриэля, но его, как назло, нигде не было видно, а к нему в комнату я идти не рискнул, опасаясь, как бы он не заподозрил неладное - будто я преследую его. Но на следующий день я всё же встретил его в столовой. Он сидел как всегда один за столиком и неспешно завтракал. Было видно, что аппетита у него особого не было, и вообще вид у Габриэля был какой-то болезненный. «Снова истязал себя», - подумал я, чувствуя, что аппетит у меня тоже стремительно пропадает. Потому, взяв пару тостов и чашку чая, я направился к свободному столику, когда заметил, что Бенджамин Хафнер, проходя мимо с двумя своими приятелями, наклонился к уху Габриэля и что-то сказал ему. Тот не пошевелился, но я заметил, что пальцы на чашке сомкнулись намертво. Габриэль стал белым, как мел. Эта скотина… Я направился к столику Фостера, намереваясь разогнать эту явно подзадержавшуюся компанию и заодно отвести душу. Этот буржуй мне никогда не нравился. Кроме того, он уже однажды домогался Габриэля и – судя по тому, что я видел в ночь, когда этот болезненный юноша открыл мне свою тайну – преследует его до сих пор. А этот идиот мне так ничего и не сказал об этом! Иногда мне хотелось отвесить Фостеру изрядный подзатыльник, чтобы он перестал молчать, как рыба, но понимал, что это не поможет: Габриэль такой, какой есть, и пытаться изменить его бессмысленно. Однако, не успел я сделать и шага, как Хафнер, столкнувшись с одним из семинаристов, опрокинул поднос прямо на себя и буквально вылетел из столовой, ругаясь так, что некоторые из преподавателей, подняв головы стали вглядываться в зал в поисках источника сквернословия. Я ухмыльнулся. Вот и вернулась тебе твоя же мерзость, сукин ты сын. Глупо полагать, что, делая гадости, сможешь избежать наказания. Габриэль же удивлённо смотрел на всё это, словно находясь в замешательстве. Решив больше не оставлять его одного, я подошёл к его столу и, поздоровавшись, спросил разрешения присоединиться к нему. Он рассеянно кивнул, словно бы не услышав, что я ему сказал и вновь уткнулся в свою чашку. - Ты сегодня необычайно тих, – осторожно заметил я. – Что-нибудь случилось? - Я не выспался, – ответил он, однако, бледность после встречи с Хафнером прошла и щекам вновь вернулся пусть и едва заметный, но румянец. – Больше ничего не случилось, – он не смотрел мне в глаза. Я чувствовал, что он лжёт. - Ты снова истязал себя, верно? – не выдержал я. - Я не истязаю себя, я обретаю покой. – отозвался он и, двинувшись, поморщился, при этом умудряясь каким-то образом сохранять свою обычную изысканную осанку. – Я не хочу говорить об этом. Боясь, что сболтну лишнего, я залпом выпил половину чашки. Я не понимал, как можно каждый раз так насиловать себя, пускай даже ради обретения забвения. Настроение было не самым лучшим, что у него, что у меня. Нужно было как-то разрядить атмосферу. - Те розы, что ты набрал в прошлый раз в саду… они прекрасно смотрелись на алтаре. Из них сплели праздничную гирлянду и венок на голову статуе Святой Марии. - Да, - он слегка улыбнулся. - За что мне всегда нравились монастырские сады – это за то, что в них очень красивые цветы. - Ты любишь цветы? – спросил я. - Даже не знаю…- Габриэль сдвинул брови на переносице, допивая чай и ставя чашку обратно на блюдце. - Нет, наверное. Я к ним равнодушен, просто… среди них чувствуешь себя в безопасности, вернее… просто хорошо. О нет, Габриэль. «В безопасности» - именно это ты и хотел сказать. Ты любишь цветы с шипами, цветы с огненными жалами и жёсткий тёрн, потому что это – их оружие. Ты, как эти цветы, не можешь обходиться без оружия. У тебя есть при себе перочинный нож, ты сам мне говорил о нём. Возможно, даже сейчас он лежит в кармане твоих брюк и ждет своего часа, чтобы запеть и вонзиться в горло любому, кто попытается сломать тебя. Чтобы выжить, красоте необходимы собственные тернии, ведь каждый цветок грозит быть срезанным. Такова участь всех безобидных растений и ты это прекрасно знаешь, Габриэль. За это я и люблю тебя. За твои шипы и нежные цветы. Самое прекрасное существо из когда-либо встреченных мной… Я не отпущу тебя, иначе после возненавижу себя самого за упущенный шанс быть с тем, к кому испытываю столь всепоглощающие чувства. - Я понимаю, о чём ты, - сказал я, и он кивнул, расплывшись в улыбке. - Хорошо, а то я не знал, как выразиться конкретнее. - Порой слова не так уж и важны, - заметил я, - Можно понять чувства и желания человека, лишь всмотревшись в его лицо, прочитав по глазам и жестам те эмоции, что он испытывает. - Должно быть, ты проницательный человек, Карл, раз владеешь этой тонкой наукой, – усмехнулся он, - Большинство людей нашего времени большое значение придаёт речи и соответствию манер этикетной норме. А она, как правило, подразумевает лицемерные улыбки и холодную вежливость. - Глупое общество, - фыркнул я. - Что хорошего - быть фарфоровыми болванчиками в кринолинах и фраках? Люди должны в первую очередь оставаться людьми – чувственными и настоящими. Это и есть жизнь. Всё остальное – игра по ролям, которые каждый выбирает себе сам, а приходя домой недавний куртуазный джентльмен сбрасывает с себя фрак и тесный воротничок, переодевается в простое платье и идёт в кабак веселиться в компании простолюдинов и гулящих девок. Там он выплёскивает свои эмоции, снимает напряжение, накопленное во всех этих светских клубах. Вот они – настоящие люди. Как бы ты ни старался играть свою роль исправно, природа всё равно берет своё. Только настоящее постоянно, и только непритворное делает нас истинно счастливыми. Габриэль, откинувшись на спинку стула, пристально смотрел на меня. Взгляд был странным, и я подумал - не перегнул ли палку в своих измышлениях? Порой, развивая ту или иную мысль, я так увлекался, что не мог остановиться, пока не доведу её до логического завершения. Многих это утомляло, но выражение лица Габриэля было таким серьёзным, словно в душе у него возникало что-то куда более сильное и опасное, чем просто скука или пренебрежение. - Вот значит, как ты думаешь, - сказал он совершенно нейтральным, спокойным тоном. В голосе не слышалось ни гнева, ни осуждения, ни презрения. Лишь лёгкая задумчивость. – Твои слова напоминают мне некоторые суждения моего брата. Ты…удивительный человек, Карл. - Почему ты так думаешь? – спросил я, немного изумленный его неожиданной откровенностью. Габриэль поднял взгляд, и я на мгновение вновь попал под гипноз его ангельского лика. - Ты честен с собой и не боишься проявлять свои истинные чувства, не боишься осуждения других. Это дорогого стоит. «Не боюсь осуждения?.. О, если бы. Кое-чьего осуждения я страшусь больше всего на свете…» - подумал я, пряча глаза за чашкой. Над головами семинаристов раздался звон колокола, возвещающий об окончании трапезы… ________________ Этот разговор не выходил у меня из головы последующие несколько дней. То и дело в памяти всплывали отдельные отрывки моих и Габриэля фраз, и с каждым разом я всё больше убеждался в том, что хорошо понимаю его и те чувства, что он испытывает. Возможно, даже лучше, чем он сам себя. Эта его неуверенность в собственных силах приводила в замешательство даже меня. Должно быть, потому что я был в этом плане более решительным, чем он. Мне очень хотелось передать эту уверенность ему, укрепить наши хрупкие и такие болезненные для меня отношения. Но не прошло и недели, как весь заботливо выстроенный нами мир чуть было не разлетелся в прах. Беря в расчёт нынешнее состояние Габриэля, я подумал, что ему бы тоже не помешало немного развеяться, и решил предпринять попытку вытащить его на прогулку в город. Мы как раз договорились встретиться за трапезой. Не обнаружив его во время обеда в столовой, я слегка забеспокоился и решил пойти к его комнате. Ещё на подходе к закрытому на реставрацию коридору, я услышал стук. Удары повторялись раз за разом, и когда я ступил в проём, то разглядел в сумраке человеческий силуэт, стоящий напротив двери Габриэля. - Открывай немедленно! - прошипел человек, и я с удивлением и яростью узнал в нём Бенджамина. Так вот почему Габриэль не появился на трапезе – этот ублюдок снова прицепился к нему! - Ты не можешь так поступать со мной! – прорычал Хафнер, - Сначала соблазнил, как шлюха, а после бросил! Да кто дал тебе право втаптывать меня в грязь! В ответ была лишь тишина, от которой Бенджамин разъярился ещё больше: - Плевать, я все равно получу, что полагается... Интересно, что ты будешь делать, если я сломаю дверь? - процедил он, - Она совсем хилая, Габриэль. Не думаю, что ты… - Интересно, что ты будешь делать, если я сломаю тебе шею? – спросил я у него из-за спины. – Она совсем хилая, Хафнер. – от неожиданности тот шарахнулся от двери и чуть не сбил меня с ног, благо я успел отскочить в сторону. - Кто здесь?! – он напряжённо всматривался в полутьму, пытаясь узнать меня. - Святоша к вашим услугам, сэр, - ответил я, нюхом чуя, что нарываюсь на неприятности. Почему-то в такие моменты мой язык становился моим врагом и по остроте далеко превосходил моё оружие. - Снова ты. – Тон Бенджамина был настолько пропитан злостью, что я даже на мгновение испытал некоторую жуть. – Что ты там пролаял о моей шее, щенок? Да, определённо. Переборщил я. - Оглох? Я тебя спрашиваю, дворняга! Дворняга... Решил надавить на моё происхождение. - Я думаю, тебе лучше убраться отсюда, и сейчас же, – стараясь сохранить спокойствие в голосе, сказал я. – Оставь его в покое. Во мне медленно поднималась злость. Если эта мразь ещё хоть раз заикнётся о моей семье… - Мне плевать, что ты думаешь! Не лезь не в своё дело, – огрызнулся он. – Пока папаше не пришлось отпевать собственное отродье… С меня хватит. Ослепленный яростью, я набросился на наглеца. Я бил, совершенно не думая о последствиях. Не знаю, каким образом я смог повалить Бенджамина, который был на голову выше и раза в два сильнее, но я знатно разбил ему лицо. Молотя кулаками, я слышал мерзкий хруст сломанного носа и чувствовал костяшками пальцев скользкую тёплую кровь, что лилась оттуда. Сам я отделался лишь разбитыми губами и оторванным рукавом подрясника. Невиданное везение, но для меня оно обернулось катастрофой во всех смыслах. В какой-то момент в драку вклинился выглянувший из комнаты на шум Габриэль. - Прекрати! Отпусти, ты же убьёшь его! Карл!!! – меня оглушил удар в челюсть, и я отлетел от Хафнера, но тут же вскочил на ноги. Кровь буквально кипела, словно выжигая вены и артерии изнутри. Мне казалось, что всё, чего бы я коснулся в тот момент, вспыхнуло бы разрушительным пламенем. Полностью ошарашенный, я смотрел на стоящего у противоположной стены Габриэля. Это он ударил меня. Расширенные в испуге голубые глаза говорили сами за себя: он боялся, что я могу наброситься на него также, как и на Хафнера. Должно быть, вид у меня и впрямь был безумный. - Карл, драки запрещены. Если кто-нибудь услышит и донесёт ректору, тогда… - Это я и сделаю, сукин ты сын! – прохрипел Бенджамин, поднимаясь на ноги и зажимая ладонью кровоточащий нос. Из-за повреждения речь была невнятной и он то и дело сплёвывал кровь. - Слишком долго ты у меня под ногами путался… - Заткнись! – я ринулся было снова на него, но Габриэль так вцепился в меня, что мне бы пришлось либо ударить его, чтобы высвободиться, либо остаться на месте. Я выбрал второе. - Ха-ха, тупая подстилка… Не хочешь, чтобы его отсюда выперли… Ты думаешь, он другой?! – Хафнер, медленно пятясь к выходу, засмеялся, плюясь кровью, словно змея ядом. – Да ты посмотри на него! Каждый раз, как он видит тебя, губы себе грызёт, как голодная собака! Спорю на твою задницу, если бы взглядом можно было раздеть - ты давно бы уже ходил голым! Габриэль, притискивающий меня к стене, чтобы я не сорвался с места, бросил на моё лицо полувопросительный-полуошарашенный взгляд, а после рявкнул так, что у меня в ушах зазвенело: - Закрой пасть, ублюдок! Не смей других втаптывать в собственную грязь! – это развеселило Бенджамина и он, сплюнув ещё одну кровавую порцию, процедил: - Придурок. Да он ещё хуже меня! Я хотя бы не был трусом, как этот жалкий щенок! – и, пошатываясь, скрылся на лестнице. Габриэль, тяжело дыша, разжал пальцы и отступил от меня на два шага. Я знал, что должен объясниться, но... - Габриэль… - я не знал, что делать. Ведь Хафнер сказал правду. - Скажи, что это не так. – Он смотрел на меня таким убийственным взглядом, что язык так и норовил пойти у него на поводу. Но я знал, что если скажу неправду, то потеряю всякую надежду когда-нибудь стать ему больше, чем другом. - Скажи мне, что это не так и он солгал!! – его губы дрожали, с трудом выговаривая слова. Он знал правду, но надеялся, что я совру, чтобы после убедить себя во лжи и забыть обо всем, как о страшном сне. Он так хотел видеть во мне только друга… - Он прав, - ответил я, и Габриэль застыл на месте, глядя на меня также, как смотрит на своего убийцу человек с ножом в груди – неподвижно, с гаснущей в глазах надеждой. – Я люблю тебя, Габриэль. «Сдохни, Карл», - насмешливо пронеслось у меня в голове. - Я люблю тебя. «Ну, давай - повтори это ещё раз, дай лишний повод для ненависти к себе!» - Я влюбился в тебя с первого взгляда – тогда, в дождливую ночь, в часовне. И я прошу только одного – не ненавидь меня. Я не трону тебя, не буду принуждать к чему-либо, я… - у меня внезапно перехватило дыхание. Я услышал громкий топот нескольких ног на лестнице и с трудом вытолкнул последние слова: - …не причиню тебе боли, обещаю. - Мистер Уолтон, - в дверном проёме стоял помощник главы семинарии. За его спиной топтался смотритель. - Прошу вас пройти со мной в кабинет ректора, и немедленно. _______________________ Ректор раздражённо ходил по кабинету, словно тигр по клетке, и читал нотации: - Вы хоть понимаете, на что подписались?! На церемонии поступления всем по нескольку раз объясняли, что драки запрещены! Если вы не умеете смирять свои чувства и эмоции, значит, вы потеряны для Церкви! Как вы можете брать на себя ответственность за состояние других, если сами за себя нести ответственность не умеете?! Я не ожидал от вас такого, мистер Уолтон! В моих глазах вы были одним из самых многообещающих студентов, но что я вижу теперь?! Что сподвигло вас на такой отвратительный поступок? - Сэр, мы разошлись с мистером Хафнером во мнениях касательно нашего отношения к людям моего происхождения и моей семьи. – ответил я совершенно вежливым тоном. Вежливым и бесцветным. - Даже это не оправдывает вас, мистер Уолтон. Я понимаю: оскорбление близких всегда тяжело – это низкий приём, но вы должны были быть выше этого! А вы полезли в драку, как дворовый мальчишка! Кроме того, вы нанесли мистеру Хафнеру весьма существенные повреждения – сломали нос и выбили зуб. Его встретил на лестнице смотритель, и нам пришлось отправить его в ближайшую больницу, так как из-за кровопотери он начинал терять сознание. И у вас, и у нас могут быть серьёзные проблемы с семьёй пострадавшего. Вы осознаёте это? - Да, сэр. - ответил я. - Также, вы должны понимать, что ваше дальнейшее пребывание здесь невозможно. - Да, сэр. – Эта фраза получилась слегка невнятно, так как у меня вновь перехватило дыхание. - Если вам все понятно, можете идти. Завтра, к девяти часам утра, вы должны быть готовы – за вами приедет экипаж. - Да. Поднявшись со стула, я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Вот и всё. Я сам вырыл себе могилу. Прости меня, Габриэль. Прости, что полюбил тебя. ____________________ Часы на стене показывали десять утра. Сердце упало куда-то вниз. Я что – проспал?! Мгновенно вскочив, я начал надевать подрясник, но после – вспомнив, что больше не учусь в семинарии – начал доставать свою повседневную одежду и вздрогнул, когда услышал смешок. Повернув голову, обнаружил в дальнем углу кельи лежащего на своей кровати Альфонса с книгой в руках. Был выходной день, и он никуда не спешил. Остальные, видимо, снова ушли в город. - Можешь не спешить, Карл. Экипаж уже уехал. – сказал он, кидая книгу в ноги и переводя взгляд на меня. - Как уехал?! И что теперь делать? – я совершенно растерялся, не зная, как поступить. Не пешком же мне до Нортгемптона идти. - А ты чего так переполошился? Неужели так жаждешь отсюда свалить? – он ухмыльнулся так хитро, что я подозрительно прищурился: - Альфонс, ты что-то скрываешь? В чём дело? - Я? Скрываю? С чего ты взял? – удивился он. - Говори или я!.. – не выдержав, рявкнул я, про себя отмечая, что нервы у меня после вчерашнего инцидента подрасшатались. Как же мне всё это надоело… - Эй-эй, успокойся ты! - он перестал улыбаться. - Тебя не исключили. - Как?.. Почему? – я изумлённо таращился на него. Сосед пожал плечами и ответил: - А шут их знает. Сегодня утром пришёл секретарь и сказал, что мистер Уолтон может остаться. - Причина? – я всё ещё не верил в собственное счастье. Альфонс почесал в затылке: - Исправная учёба и образцовое поведение до вчерашнего дня, но сомневаюсь, что дело в этом. Насколько я могу судить по рассказам выпускников, многих исключали за драки вне зависимости от их прошлых заслуг. Священник не может быть берсерком. Некоторые поговаривают, что это твой приятель, Роззерфилд, подсуетился. Якобы его видели заходящим в кабинет ректора после того, как ты ушёл. Роззерфилд же граф, знаешь? Родители влиятельные, деньги на деревьях выращивают, не иначе… Сам знаешь, как это бывает. «У него нет родителей!» - хотел было возразить я, но промолчал. Незачем Альфонсу знать подробности биографии Габриэля. Но если это так, и Роззерфилд здесь замешан - то зачем он это сделал? Зачем Габриэль настоял на том, чтобы я остался? Разве он не ненавидит меня после всего того, что я наговорил ему? Я всё-таки сделал это. Признался ему. Как бы я хотел, чтобы это произошло при менее неприятных обстоятельствах… О, Господи, сколько вопросов! Мне казалось, что я оглушён, что обезумел ото всех разом свалившихся на меня событий и вин. Я должен пойти к нему и спросить. Должен знать, что он не держит на меня обид. Я знал, что веду себя как маньяк, но представить свою жизнь без Габриэля было выше моих сил. И зачем только ты мне встретился, зачем стал моим другом… Потерять всё это в разы больнее, чем никогда не знать этого. Я шёл по пустому коридору, в который практически никто никогда не заходит, кроме тебя. Остановился у двери в комнату, где можешь быть только ты - и никого, кроме тебя. Другие бы просто не выдержали этих тесных четырёх стен без единого следа живой души рядом. Поколебавшись минуту, я постучал в дверь. Я волновался, как мальчишка и был сам себе смешон. Но никто ранее так не задевал меня за живое, как он, поэтому я решил бороться за этого человека до последнего. Подобные люди редко когда встречаются второй раз в жизни. Такого Габриэля может больше и не быть. - Я сказал - проваливай! – услышал я крик и ответил: - Габриэль, это я - Карл. Секундное молчание за дверью, а после я услышал приближающиеся шаги и голос: - Уходи. - Прошу, Габриэль, дай мне всё объяснить и спросить у тебя кое-что. После я уйду и не вернусь больше, если ты захочешь этого. – я был полон решимости, хотя минуту назад умирал от страха быть отвергнутым. Вдруг я услышал, как заскрежетал, поворачиваясь, ключ в замке. Дверь приоткрылась, и в проёме показался Габриэль. Он был без сутаны – в рубашке и брюках. - Что тебе нужно? – бледность словно подчеркивала мрачное выражение лица. Он выглядел больным и осунувшимся. Но почему он всё ещё кажется мне самым прекрасным существом на свете?! Боже, я безумен. Сорвался с цепи. - Я хочу поговорить. – И, встретив недоверчивый взгляд, добавил: - Клянусь, я не сделаю ничего плохого. Я просто хочу объясниться. Ты дорог мне и я… не хочу, чтобы ты меня ненавидел. – опустив глаза долу, он отступил в сторону, пропуская меня в комнату. Я вошёл, слыша звук закрывшейся двери за спиной. В этой комнате ничего не изменилось, только на столе лежало несколько полосок использованных бинтов со следами крови. Он ранен? - О чём ты хотел поговорить? – он скрестил руки на груди, выжидательно глядя на меня. Но кое-что изменилось в его отношении: теперь он держался со мной настороженно, словно с собакой, которая в любой момент может молча укусить. Напряжён и закрыт от меня. И это я довёл его до такого… - Я хотел спросить: ты… как-то связан с тем, что меня оставили в семинарии? – судя по всему, мой вопрос застал его врасплох, потому что Габриэль изменился в лице и мгновенно отвёл взгляд: - С чего ты взял? - Потому что… - я замешкался, не зная, как корректнее сформулировать далеко не самое учтивое предположение, услышанное мной от Альфонса. - Потому что я граф, не так ли? – насторожённый, взгляд Габриэля стал презрительным. – Разумеется, люди моего происхождения всё решают посредством денег, верно? - Я так не думаю, Габриэль, - спокойно ответил я, - Но ты угадал мнение большинства по поводу моего нахождения здесь. - Если тебя беспокоит мнение большинства, то я тебя здесь не держу. Дверь там. - Меня интересует не это. Зачем ты помог мне? Разве ты всё ещё хочешь меня видеть? – я так пристально смотрел на него, что он в очередной раз не выдержал взгляда и молча отвернулся. - Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! – рявкнул я, дёргая его за рукав. Это было неожиданностью даже для меня самого. Но его молчание сводило меня с ума. Нет ничего хуже неизвестности и нет ничего тяжелее тишины, когда всё вокруг призывает кричать. - Отпусти меня! – воскликнул он, отдёргивая руку, - Да, это я попросил ректора оставить тебя! - Неужели ты и впрямь заплатил ему? – я даже замер. Отказываюсь верить в это. - Нет, - ответил Габриэль, потирая запястье, словно ему было больно, - но он передо мной заискивает. На что этот маразматик надеется, я не знаю. - Зачем? – меня интересовало только одно – причина. - Ты не должен быть наказан, потому что не виноват. - Но ведь это неправда. Я первым набросился на него… - О боги, ты меня вообще слушаешь?! – внезапно закричал он, - Я не хочу, чтобы какой-то придурок вроде Хафнера, который до сих пор здесь только по наущению своего папаши, помешал исполнению твоей мечты – стать священником! Это благородная цель и я не мог… - Только поэтому? Что за ересь?! Ты же лжёшь, Габриэль! Ну почему ты не можешь просто признаться, что не хочешь моего ухода, потому что я тебе нужен?! – закричал я ему в ответ. Удивительно, как на наши вопли не сбежалось всё крыло. От моих слов Роззерфилд замолк на мгновение, а после – явно смешавшись и смутившись окончательно - уже более уравновешенным тоном ответил, нервно описав небольшой круг по комнате: - Потому что это не так. - Значит… - начал я, но осёкся, потому что заметил то, что в пылу спора не увидел, а именно, что запястья Габриэля с внутренней стороны сплошь изрезаны и едва-едва затянулись заживляющей коркой. «Господи, он что - совсем ненормальный?!», - подумал я, хватая его за руку: - Что это? - Нет, отпусти! – он попытался вырвать руку, но на этот раз я крепко сжал её. - Ты пытался убить себя?! Говори! – я буквально обезумел от этой мысли, встряхивая его, как тряпичную куклу. - Я же сказал – нет! – заорал он, взмахивая правой рукой. Рядом с моим ухом свистнуло лезвие и я едва успел увернуться, после чего обездвижил ему и вторую руку, ухватив за запястье. - А вот и твой шип… - пробормотал я, пытаясь отдышаться. - Пусти меня! – он не оставлял попыток вырваться. Мне это надоело, и я прижал его за руки к стене: - Не делай этого больше, слышишь? - Пусти! - Тогда выслушай меня спокойно! – прикрикнул я, и он, наконец, затих. Я продолжил: - Когда… при нашей встрече в семинарии, ты сказал, что здесь ради Бога - ты солгал, Габриэль. Солгал, даже не подозревая об этом. – Он смотрел на меня полными страха глазами, но я уже не мог остановиться. Я скажу ему всё сейчас, либо же никогда. – Не обманывайся. Ты здесь ради себя и только. Ты думаешь, что сможешь исцелить свою израненную душу служением Господу и самобичеванием, но это не так. Не от Бога зависит твой покой, а от тебя самого. Перестань уже бояться и жить прошлым, Габриэль, прошу тебя – оно уже мёртво!.. - Уходи! Убирайся! Сейчас же! – он зажмурился и отвернулся от меня. Он не хотел ничего слушать. - Слышишь?! – я сжал его запястья, впиваясь ногтями в воспаленную кожу. Он стиснул зубы и, наконец, поднял на меня взгляд. И было в нём что-то… Эта боль его не тревожила, вернее… - Сгинь, ублюдок. Чтобы я больше тебя не видел… – процедил он сквозь зубы, сжав руки в кулаки и сверля меня полным ненависти взглядом. – Ты говорил, что не причинишь мне боли, но делаешь это снова и снова… - Да неужели? А может, она тебе нравится? – прервав, прошептал я ему, наклонившись к скрытому под светлыми волосами уху. - …Боль? – выпустив его руки, я ушёл, захлопнув за собой дверь. ____________________ Так прошло почти полмесяца. Скудное октябрьское тепло ушло, настала пора холодных дней ноября, что пели студёным ветром в щелях между рамами и стучали в стекло пальцами ледяных осенних ливней. Круглые сутки стояла тёмная пасмурная погода, которая не сказать, что вгоняла меня в тоску, но вызывала странную апатию, от которой пропадало не то что желание учиться, но и в принципе что-либо делать. Поэтому, на время забросив усердную учёбу, я большую часть времени проводил в библиотеке за книгами или просто спал в келье, под звуки дождя порой видя странные сновидения о бредущих куда-то по пустырю сквозь сырость и мглу людских силуэтах в мокрых плащах, что стелились за их хозяевами по земле, точно сломанные крылья. Габриэля я видел редко, но он даже не смотрел на меня, не говорил мне ни слова. Что и следовало ожидать – для него я стал предателем, одним из тех монстров, несущих в своих сердцах тьму и порок, которых он так боялся. Но я всё равно любил его и ничего не мог с этим поделать. Это чувство убивало меня, каждый его взгляд – будь он презрительным, осуждающим или отсутствующим, был как корабельный гвоздь в тело и я уже не раз думал о том, что настигни меня внезапно смерть, я был бы рад ей. Я стал молчалив и едва ли проронил сотню слов за эти две с половиной недели, за что получил от соседей прозвище «Тень отца Гамлета». Я и впрямь ходил как призрак из одного места в другое, почти не обращая внимания на окружающих. Это был период некоего душевного затишья. Я словно что-то пытался похоронить в себе, закопать, заставить своим молчанием это «нечто» забыть обо мне. Я и не осознавал, что всего лишь пытался убаюкать поселившуюся где-то глубоко в сердце боль. Где-то на глубине длины лезвия перочинного ножа… ____________________ «Ба-бах!» Я вскочил, в панике таращась в темноту. Меня словно оглушило по голове обухом, ужалила пчела. Пошарив руками вокруг себя, я понял, что сижу на кровати, а по стёклам ливень барабанит так, что, казалось, они вот-вот разобьются. «Какой сильный дождь…» - подумал я, спуская ноги на пол и подходя к окну. Комнату осветила яркая вспышка и в одно мгновение ударил такой оглушительный раскат грома, что я подскочил от неожиданности. «Чёрт возьми, я же никогда не боялся грозы!» - с нервной улыбкой подумал я, тряхнув головой и прогоняя наваждение. «Я всегда жутко боялся грозы. Я понимал, что это всего лишь проявление стихии… но дикий… животный ужас… завладевал всем моим существом…» - всплыли в голове непонятно откуда взявшиеся отрывки фраз. Я замер. Это же… как я мог забыть… В ту же минуту я, набросив поверх рубашки ночной халат, тихо вышел из комнаты и направился по тёмным коридорам, стены которых то и дело окрашивались синевато-белыми вспышками, в крыло аристократов. Коридор, закрытый на реставрацию был абсолютно чёрен ввиду отсутствия в нём окон, но меня это не беспокоило: я уже знал каждый его угол. Наивный – неужели надеюсь, что Габриэль меня пустит после того, что случилось в последнюю нашу встречу? Усмехнувшись, я подумал: «Дворняга… я и впрямь, как верный пёс». Остановившись, я постучал и спустя пару секунд уловил слухом признаки жизни за дверью. - Кто там? – голос слегка дрожал, и я понял, что не ошибся, решив прийти именно сейчас. - Это я, Карл, - ответил я и с удивлением услышал скрежет поворачивающегося в замке ключа, а после Габриэль оказался в моих объятиях – такой испуганный, что я едва не рассмеялся от удивления. Я словно обнимал ребёнка – от ужаса вжавшегося лбом мне в плечо, намертво вцепившегося пальцами в фланель халата на моих руках. Он ничего не говорил, но дышал так, словно только что убежал от погони. Кажется, я всё-таки вовремя. - Не бойся, - я попытался отстраниться, чтобы взглянуть ему в лицо, но Габриэль только сильнее прижался ко мне и быстро прошептал: - Не уходи! Прошу тебя, не уходи! - Я не уйду. Побуду с тобой, - пообещал я, заходя в комнату и закрывая за собой дверь. Не выпуская из рук, я обнял его крепче, чувствуя, как он спрятал лицо у меня на плече. В этой холодной синей темноте он был уязвим как никогда – роза без шипов, жемчужина без раковины. Как я мог перестать любить его – этого перепуганного насмерть ангела и забыть обо всём, что было? Это невозможно. Очередной раскат грома вновь разрезал слух, словно разрывая барабанные перепонки, и Габриэль сдавленно вскрикнул, так больно впившись пальцами мне в плечи, что я не удержался и судорожно вздохнул. Мелькнула ослепительная молния. - Тише, всё в порядке, всё хорошо…- чуть охрипшим от шепота голосом твердил я, как заклинание, поглаживая своего Эндимиона [2] по мягким волосам и напряжённой спине и чувствуя, как бешено колотится его сердце после пережитого испуга. - Карл… - едва слышно позвал он, и я ощутил на шее его тёплое дыхание. - Что? - Почему... ты пришёл? Я тяжело вздохнул. Знать бы самому. - Потому что была гроза. Я знаю, что ты её боишься. - Прости меня, Карл, - прошептал он, - Что прогнал тебя в тот раз. Я не хотел, я… испугался, думал, что ненавижу тебя. Это не так. - Знаю, – отозвался я, целуя его в затылок. Как это было прекрасно – обнимать его и безо всякой опаски наслаждаться ароматом золотых волос и тёплой, нежной кожи, не боясь, что он оттолкнёт и одарит тебя взглядом, полным презрения. - Я ждал тебя. Очередной громовой раскат и очередные стрелы его пальцев в плечо вместе с тихим вздохом. Мне это начинает нравиться. Никогда бы не подумал, что боль может быть такой приятной. Прекрасный цветок, вонзивший шипы в моё сердце и мои мысли. - Я так люблю тебя, Гавриил… - прошептал я ему на ухо. - Я тоже... – сдавленно послышалось в ответ. Эти слова словно ударили меня под дых, и я, отыскав в темноте его уста, пригубил их горячую, такую живую и чувствительную сладость – вновь и вновь с восторгом чувствуя, как ярче и безумнее с каждым мгновением, с каждым раскатом грома становятся эти ощущения. Раз за разом сердце замирало в груди, почти останавливаясь, а после вновь начинало свою адскую пляску. Обрушившийся на меня весь шквал чувств и эмоций я мог описать лишь одним словом: люблю. Только его, только Габриэля – и никого более. Люблю здесь и сейчас – в этой комнате, в этом смешении страха и смятения, неистовой нежности и желания. Люблю всего и без остатка, и в гневе и в спокойствии. Прерывистое горячее дыхание и ощущение его языка у меня во рту сводили с ума, а осязание живой и тёплой, нежной кожи и шелковистых волос вызывало неконтролируемую дрожь возбуждения. Как же долго я этого ждал… Как жаждал прикоснуться к нему, испить его поцелуя. Так насыщаются изысканным сицилийским вином – медленно, до самого дна, до последней капли. Я так счастлив, что, кажется, не могу дышать - снова и снова покрывая судорожными, горячечными лобзаниями вспыхнувшие от смущения и возбуждения шелковистые щёки, губы и шею. Габриэль время от времени едва слышно постанывал, ошарашенный моей настойчивостью, то вцепляясь пальцами мне в волосы, словно желая причинить боль, то обвивая руками за шею и начиная ласкать прикосновениями пальцев моё лицо, отдаваясь моим поцелуям и страсти безоглядно. Так замёрзшая роза приникает шипом к груди соловья, насыщаясь растворенной в его горячей крови любовью. Ах, Габриэль, я готов отдать тебе всего себя, до последней капли, только люби меня. Пускай даже если это будет последним чувством в моей жизни. Любовь – это маленькая смерть. Я готов принять тысячу таких, лишь бы они были от твоей руки, твоих губ и твоего сердца. Люби меня… Охваченный желанием, я расстегнул пару пуговиц на его рубашке и приник губами к гладкой груди, чувствуя ладонями, как под тончайшей тканью живёт и пульсирует кровью в жилах тело моего возлюбленного. Коснувшись языком нежного, словно маленький бутон соска, я накрыл его ртом, слегка прикусывая, а после, чувствуя, как Габриэль испуганно вздрогнул и напрягся, готовый вот-вот оттолкнуть меня, мгновенно поднял голову и вновь прижался к его губам, не давая прийти в себя, очнуться от этого сладострастного и блаженного сна. Расстёгнута последняя пуговица, и батист рубашки, скользя, словно белый призрак в темноте, медленно сползает с плеч, а я – прикасаясь руками к этому непорочному, юному телу, пью до дна горькое и хмельное вино с запахом полыни, чувствуя свежие шрамы на бархатной жемчужно-белой спине. Задев один из шрамов, я услышал стон и ощутил губы Габриэля на своём горле. Обвивая руками шею, он, забывшись, целовал меня, увлекая в пучину тёмной страсти всё глубже и глубже. Роззерфилд содрогнулся всем телом, когда я зарылся пальцами в белокурые волосы на затылке, спускаясь затем вниз по спине, снова и снова задевая едва зажившие раны от плети. - Да, ещё… - слегка прогнувшись в пояснице, прошептал он мне в губы. - Сделай также… а… да… да… - Сначала раздень меня, - тихо сказал я в ответ, лаская кончиками пальцев рубцы и дразня его отголосками приходящей боли. - Я хочу почувствовать тебя… твоё тепло…- он колебался и я – всё ещё обнимая за талию, взял его за руку и, пропустив тонкие пальцы между пуговиц своей рубашки, дал ему ощутить обнаженную кожу у себя на груди. – Посмотри… ты чувствуешь? – я поцеловал его за ухом, осязая проходящую по хрупкому телу неконтролируемую дрожь и как он слегка приподнял голову, в приступе пронзительного блаженства. Такой чувствительный, словно остался без кожи. – …Как сильно оно бьётся. Это сделал ты… Благодаря тебе оно так живёт и мечется. Не бойся меня… - я поцеловал его в горячие, разморённые губы, смакуя каждую секунду этой восхитительной агонии. - Я люблю тебя, мой Гавриил, мой ангел… «Моя боль…», - пронеслось у меня в голове, и я ощутил, как распахнулся ночной халат, и пальцы Габриэля заскользили по пуговицам на моей сорочке, обнажая ранее томившуюся в хлопковом укрытии кожу и разжигая во мне своими прикосновениями тысячи огней. Он гладил ладонями мои соски и живот, а я задыхался от накатывающего желания и, целуя его с каждым разом всё более яростно, увлёк на кровать. В этой комнате, полной вспышек и ударов грома, мы были совершенно одни и только вдвоём вкушали бессловесную тишину уст друг друга, окунаясь с головой в жаркое тепло разгорячённых тел, прохладные складки простыней и шелест учащённого дыхания. - Габриэль… - я склонился над ним и, глядя ему в глаза, проскользил рукой по обнаженному, гладкому плечу. Возбуждённый, взволнованный, испуганный. Только мой… Лишь мой… Я бережно прикоснулся к его губам, успокаивающе поглаживая по светлым волосам. Чего же ты боишься, глупый ангел? Ведь ты же сам хочешь этого – весь горишь от желания свершения своего страха. - Чего ты боишься, Габриэль? – тихо спросил я, глядя в освещённое вспышкой лицо своего возлюбленного. Его уста шевельнулись в ответ: - Тебя. Я невольно улыбнулся и сказал, погладив ладонью его щёку и коснувшись пушистых ресниц, так отчаянно трепетавших, когда я прикасался губами к его губам: - Если боишься, то «уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня…» [3] - но он этого не сделал. Он продолжал молча смотреть на меня, чуть приоткрыв тёмные от возбуждения губы: такого чувственного, соблазнительного рта я не видел ни у одной девушки, ни у одного святого с фрески. «Как лента алая губы твои, и уста твои любезны» [4], - я наклонился и легко поцеловал их, смакуя этот момент всеобщего напряжения, как голодный странник наслаждается запахом яств, прежде чем начать пир. Он так чист, но так пленителен… И ему суждено в эту ночь пребывать в моих объятиях. Воистину, это лучшее из всего, что я мог бы пожелать. Касаясь губами обнаженной чувствительной кожи, я спустился вниз по его груди и животу и потянул за шнурок на поясе спальных брюк. Но только я отодвинул ткань вниз, как Габриэль внезапно дёрнулся и вскочил, схватив меня за запястье. - Нет! Не… делай… этого, – теперь его лицо отражало лишь панику и безграничный, полубезумный страх. Я - удивлённый подобной реакцией и поначалу слегка растерявшийся, взяв его в свою очередь за руку, тихо сказал, прикоснувшись губами к изгибу тонкой брови: - Но ты уже на пределе. Как и я. Если сейчас прекратить, нам обоим будет плохо. - Да… но… я не стану этого делать…- он судорожно замотал головой, склонив голову и закрывая глаза ладонями, - …Даже с тобой. Никогда… Это выше моих сил… Я не могу… - Всё в порядке, - я отнял его руки от лица и поцеловал их, - Я подожду, Габриэль, и не стану этого делать. А пока позволь мне довести дело до конца. Иначе ты не заснешь сегодня, – он поднял на меня виноватый взгляд и моя досада мгновенно прошла. Как же нужно было запугать человека в прошлом, чтобы он осознанно избегал того, что дарит одно из наибольших удовольствий в мире… Но после я не пожалел о своём выборе. Стоны Габриэля и ощущение его горячего члена во рту были не менее восхитительны, чем обладание им иным способом. После того, как он кончил и немного отдышался, я был вознаграждён ответной услугой в виде поцелуев, объятий и постепенно дал понять моему невинному другу, что хочу большего, после чего неспешно взял его за запястье и положил горячую ладонь себе на пах, где под тканью рубашки изнывала от жаркого томления плоть. Так - лаская рукой мой фаллос и не выпуская моих губ из своих, он довел меня до полного исступления. Таким образом, время от времени одаривая друг друга ненасытными лобзаниями и утоляя остатки любовного голода, мы уснули, забыв о непогоде и разрезающем слух громе до самого утра. ____________________ Открыв глаза, я обнаружил, что Габриэль уже проснулся. Всё ещё обнаженный, он сидел, обвитый простыней и, повернув голову, смотрел в окно. Осеннее слабое солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески, заливая комнату мягким сероватым светом, от чего все предметы казались чуть расплывчатыми. - Доброе утро, - сказал я и он, слегка вздрогнув, обернулся. Встретив его растерянный взгляд, я почувствовал словно укол иглой и спросил: - В чём дело? – но он не ответил. Решив попытаться его успокоить, я сел на кровати и приблизился, чтобы поцеловать Роззерфилда в щёку, но он мягко зажал мне рот рукой и отстранился, не глядя на меня и качая головой. Его руки чуть заметно дрожали и я ощутил лёгкий холод где-то внутри себя. - Уходи. - Что? – мне показалось, что я ослышался. Это… какого чёрта происходит?.. Ответ я получил через мгновение: - Мы не должны были этого делать, Карл. Мне так неловко… Я… я не понимаю, как так вышло. Двое мужчин не могут быть вместе, да и я не хочу этого. – От его отчуждённого тона у меня чуть не свело судорогой все мышцы. - Что за чушь? Разве не ты говорил, что любишь меня?! – я не мог поверить своим ушам. Мне показалось, что я схожу с ума и вот-вот рассыплюсь на тысячу осколков, словно разбитая мраморная статуя – настолько был силён удар потрясения. Габриэль, наконец, поднял на меня глаза и ответил: - Наверное… нет. Я не понимал, что говорю. Мне просто было страшно. Прости. – Это было последней каплей. Через мгновение он покатился по кровати от удара в скулу, а я, встав, быстро оделся и ушёл, не оборачиваясь и не давая себе пожалеть о содеянном. __________________ Я чувствовал себя абсолютно пустой оболочкой. Внутри тоненькой ледяной иглой пела боль. Но пела тихо. Так тихо, что от этого было в тысячи раз хуже, чем если бы я пребывал в ярости, орал и крушил всё подряд. Она убивала меня – медленно и мучительно, растягивая и усугубляя боль, продлевая, заставляя чувствовать малейшие её оттенки. Захлопнув дверь, я вышел из коридора и на минуту прислонился лбом к холодной каменной стене, чтобы найти хоть какую-нибудь опору. У меня не осталось сил. Я не могу даже держать себя в равновесии. Прошло пять минут, и я постепенно, хотя и с трудом, пришёл в себя, словно ледяное спокойствие стены становилось моим спокойствием. Господи, за что ты меня так наказал? Лучше бы я никогда не знал любви, лучше бы я никогда не видел его и не знал о его существовании. В тот день, когда ты надоумил меня заглянуть за канделябр в часовне, ты убил своего раба. Зачем?!! В приступе ярости впившись пальцами в просветы между камнями, я, едва не ободрав кожу, рывком вынул руки и направился к себе комнату, думая, что никогда ещё лицо мое не было столь обманчиво-равнодушным, как в этот раз. _________________ С того рокового утра я перестал слушать и слышать, смотреть и видеть. Я слишком, слишком сильно хотел услышать эти слова любви, чтобы не поверить им в момент смятения и нахлынувшей на меня страсти. И был отравлен – в чаше с вином оказалась капля яда. Я напоминал себе улитку, которая забилась в раковину залечивать раны и из этого убежища собственных мук меня не могли вытащить даже мои друзья, сколько бы ни пытались достучаться – я неизменно отвечал им молчанием или неохотной краткой репликой. Я анализировал, раз за разом прокручивая в памяти слова, сказанные Габриэлем тем утром и не знал, что мне делать. Нет, я не сдался – по глупости своей, а может, по слишком большому уму, не знаю. Но я продолжал искать пути к сердцу Габриэля – этого неблагодарного цветка, сначала давшего мне испить своего аромата, а после безжалостно ужалившего шипом в самое сердце. Испокон веков считалось, что любовь – высшее благо и счастье… Глупости. Нет страшнее наказания, чем неразделенная любовь. А я именно любил Габриэля. Если бы это было банальной похотью, то после той ночи я бы с лёгкостью оставил его. Но нет. Мне не давало покоя его внутреннее состояние и его чувства. Идиот, какой же я идиот… Однако, не значило ли это, что я ещё могу называться достойным человеком и что пока не продал душу дьяволу?.. __________________ Я с головой погрузился в учёбу в надежде, что мысли о собственных проблемах будут вытеснены бесконечным потоком научного материала. С Габриэлем я решил больше не встречаться, целиком и полностью вознамерившись наверстать упущенное. И не без успеха. О нём я почти не думал, только перед сном, когда, возвращаясь в свою комнату, падал на кровать и в кратком промежутке между сном и реальностью, позволял себе вспомнить о нём. «Каждый из нас бичует себя, как может: я – знанием, Габриэль - плетьми», - после я обычно проваливался в сон. Но долго я так жить не мог. Подобный образ жизни нагонял на меня тоску и делал меланхоличным и унылым до крайности. Условно я выучил библиотечные лабиринты от и до, а также знал лучше нашего книговеда, где стоит тот или иной том. Моя голова буквально лопалась от поступающей в неё информации, на занятиях я скучал, поскольку знал наперёд весь материал глав на пять-шесть. За отличную учёбу ректор удостоил меня довольно высокой стипендии. Но чем выше становилась моя эрудированность, тем хуже обстояло дело с нервами. Дошло до того, что я едва не запустил увесистой книгой в одного из студентов, которому вздумалось корчить рожи во время моего ответа. Я никогда не замечал за собой обостренного самолюбия. Сам не понял, как это произошло. В моменты гнева моё сознание выключалось и тело начинало делать то, что ему заблагорассудится. В итоге, я снова оказался в уже знакомом мне кабинете ректора, перед его столом. - Я не могу понять вас, мистер Уолтон… - ректор снял с носа тонкие очки и аккуратно положил их перед собой на стол. – То вы образцовый студент, то безрассудный берсерк на грани отчисления. Быть может, вам необходима помощь? Или на этот раз вашего родителя оскорбил мистер Филпорт, ведь вы едва не угодили ему острым углом книги в висок? Объяснитесь. - Я… не знаю, как это получилось. Думаю, я немного устал – не спал последние три дня. – ответил я, чувствуя себя в наивысшей степени глупо. Я сам не понимал, что со мной творится. Должно быть, я схожу с ума и мне действительно нужна помощь в лечебнице для психопатов. - Переутомление… вот как… - пробормотал ректор, озадаченно потирая ладони, - Вы одарённый человек, мистер Уолтон, но порой совершаете поступки, недостойные ваших талантов. Мне бы не хотелось отчислять вас, поэтому давайте договоримся… - он, наконец, поднял на меня водянисто-серые глаза, - Я даю вам три дня отгула, а вы обещаете мне больше не устраивать безобразных сцен насилия над окружающими, иначе я буду вынужден принять меры. Вас устраивает это? - Да, сэр, - ответил я, думая, что выполнить это будет нелегко, если вновь возникнут обострения отношений с моим окружением. - Я постараюсь. ___________________ Я спал и видел сон. До безобразия чувственный, слепой сон. Я просто спал, зарывшись лицом в подушку и чувствуя кожей тусклый дневной свет, падающий из окна, рядом с которым находилась моя постель. А после, в одно мгновение, моей щеки коснулась тёплая, живая рука, и я ощутил запах увядших октябрьских роз вместе с запахом холодного ливня, что теперь имел обыкновение умывать природу хотя бы раз в день. А после – всё пропало. Я так хотел проснуться, чтобы поймать этого человека за руку, но не смог… Он ушёл, а я снова провалился в глухое забытьё. Когда я проснулся, день уже клонился к вечеру. Мои приятели, завистливо хмыкая, ввалились в келью и начали наперегонки срывать с себя уже порядком поднадоевшие им сутаны, сменяя их на обыкновенную одежду. - С добрым утром! Ты не опухнешь – столько спать? – поинтересовался Джек, натягивая спальную рубаху на смуглое тело. Вероятно, остаток дня он намеревался провести в комнате. – Мы тут, понимаешь, пашем, а он балду гоняет! - Не завидуй, - зевнул я, и, закинув руки за голову, снова лёг на подушку. – Я перед этим вкалывал за пятерых, так что имею право. К тому же, мне дали отгул. - С какой стати?! – возмутился Линдслей, - Я тоже бы не отказался! - За заслуги перед Отечеством и лично Его Высочеством ректором, - я показал ему язык и поморщился. – Хотя я мог бы обойтись и без этого… «То, чего я хочу, не может предоставить ни один ректор», - чуть было не сказал я, но вовремя спохватился и прикусил язык, а тем временем Джек уже перекочевал на мою койку и, усевшись в ногах, достал из кармана трубку и запалил её. - Курить запрещено, - ехидно сказал я, желая больше поддеть его, чем укорить, за что получил довольно ощутимый пинок в бедро. - Не свисти, зануда. Я и так уже неделю к табаку не прикасался. Дай расслабиться, – облокотившись спиной о стену, он глубоко и с явным наслаждением затянулся, выпуская в потолок струйку седого дыма. Альфонс и Дарси куда-то ушли – может быть, в общую гостиную, а может, по своим каким-то делам. - Ну, слава богу, смылись. Альфонс разговаривает, как базарная баба – аж уши закладывает. – заявил Джек и я усмехнулся. Меня тоже раздражала суета и громкие звуки. - Ты что же, так и проспал весь день? – поинтересовался он у меня и я моргнул в ответ: - Ага. - Нет, ты определенно не человек, а феномен какой-то… - пробурчал Линдслей и, толкнув, протянул трубку, - Будешь? Хороший табак - купил на ярмарке, у какого-то цыгана. Думал, надует, морда черномазая, ан нет! Подумав, я согласился и, сев на кровати, взял трубку у него из рук и затянулся. И впрямь – приятное ощущение. - О, кстати, забыл сказать. Тебя тут приятель твой заходил навестить. Ну, этот, белобрысый красавчик. - ЧТОО?! – от неожиданности я даже подавился дымом и закашлялся, пытаясь прочистить дыхательные пути. - Мы сказали, что ты спишь, но пустили. Просто… у него такое странное выражение лица было, словно он нам не поверил. Но, когда увидел, что ты и впрямь спишь, вроде успокоился. Мы опаздывали на занятия, потому ушли, а он остался. Подозрительный какой-то парень. Я вспомнил свой сон – прикосновение и странно знакомый запах. И как я не догадался сразу – это был Габриэль! Ну почему, почему я не проснулся сию же секунду и не поймал его за руку! Зачем он это сделал – зачем пришел сюда? Чтобы дотронуться до меня? Что всё это значит? Я был готов вцепиться пальцами в собственные волосы, и лишь присутствие рядом со мной Джека мешало выплеснуть весь поток эмоций наружу. Видимо, мои глаза лихорадочно заблестели, поскольку Линдслей спросил: - Ты чего это так оживился? - Он не говорил, зачем приходил? – осведомился я. Джек покачал головой: - Нет. Просто пришел и спросил: «Карл у себя?». Ну, мы и ответили. - Ясно… - пробормотал я, находясь в абсолютном смятении. Пойти к нему и узнать, зачем приходил или… Стоп. Зачем? Разве не он тогда сказал мне уйти, тем самым дав понять, что не хочет меня видеть? Я не собака, чтобы бегать за ним и ждать, когда мне соизволят бросить очередную кость. Если я ему нужен, пускай отрывает свою покалеченную задницу от стула и идёт сам. Мне надоело быть заменой его ненаглядному святоше из закрытой школы. Сейчас же я хочу просто курить и ни о чём не думать. ___________________ Однако, судьба свела нас раньше, чем он успел ещё раз почтить меня своим визитом. Буквально на следующий день после моего незапланированного отпуска я столкнулся с ним в семинаристской библиотеке, между стеллажами. Узнав у библиотекаря, где найти нужный том, который требовался для подготовки к одному из занятий, я, зажав под мышкой уже выбранные ранее книги, бесшумно скользил вдоль книжных рядов, отыскивая нужный. В библиотеке стояла едва ли не гробовая тишина – в послеобеденный час студентов было мало – почти все отправились отдыхать в свои комнаты, а те, у кого ещё были занятия, разошлись по аудиториям. Где-то далеко за моей спиной слышался приглушенный старческий кашель смотрителя, который сидел за своей конторкой и приводил в порядок формуляры. Скрадывающие шаги ковровые дорожки. Запах старой бумаги и старых чернил, запах книжной пыли. Спёртый воздух. Однако, мне нравилось здесь бывать. В библиотеке всегда было тихо, и я ощущал хотя бы относительный порядок в своих мыслях, пускай и крайне неустойчивый в последнее время. Свернув за стеллаж, я, наконец, попал в нужный ряд и буквально в одно мгновение понял, что в голове вновь воцарился полный сумбур и даже напала какая-то лёгкая паника – напротив одной из секций стоял Габриэль и листал книгу. Его бледные руки в полутьме массивных стеллажей из кипарисового дерева казались двумя слабо мерцающими цветками лилии. Он неспешно переворачивал страницы, время от времени делая закладки из клочков бумаги, которые доставал из рукава чёрной сутаны. Господи, да за что?! Почему он оказался именно здесь, и именно сейчас?! Мысленно кипя не то от ярости, не то от волнения, я направился к нему. «Двадцатый ряд, седьмая секция» - было написано на обрывке бумаги, которую мне дал в качестве проводника смотритель. Роззерфилд стоял как раз напротив неё. Бесовские козни, не иначе. Остановившись, я провёл взглядом по полкам, ища нужную книгу, стараясь не обращать внимания на предмет моих волнений и грусти. Несмотря на то, что стояла тишина, я почувствовал, как он вздрогнул. По дыханию. Вероятно, зачитался и не заметил, как я подошёл. - Карл?.. Я молчал. Не потому что ненавидел его или мне не хотелось с ним разговаривать, не потому что я был обижен. Я просто не знал, что сказать, потому что того, что я бы хотел ему сказать, было слишком много. Он вздохнул и поставил обратно на полку один из двух томов, что держал в руках, оставив тот, из которого, словно белые пёрышки, торчали закладки. - Прости меня. - За что? За то, что ты снова испугался? – не удержался я и едва заставил свой голос оставаться на уровне шёпота, потому как тональность выше каралась изгнанием из книжной обители. В ответ на мою реплику Габриэль опустил взгляд хрустальных глаз в пол, и я чуть не швырнул в него стопкой набранных книг. Что за, чёрт возьми, монашеское поведение?! Хоть раз ответь мне прямо, без этих своих уклончивых штучек! Вот что творилось у меня в голове, пока я молча созерцал это покаянно опустившее голову создание, прижимающее к груди пропылённый фолиант. - Я действительно боюсь. Я не знаю, что со мной происходит в последнее время. Боюсь сойти с ума. – прошептал он и я заметил, что тонкие пальцы нервно стиснули уголок книги. - От чего? - От всего, что происходит. Между нами. Ты нравишься мне, Карл, но я боюсь перейти черту. Потому что боюсь потерять себя и вновь почувствовать, что ступил не на ту дорогу. А ещё - я просто боюсь тебя. Не знаю, почему. Зато я знал. Понимал, что все те похотливые ублюдки, что домогались его, подсознательно соединялись для Габриэля в каждом следующем лице, испытывающем к нему желание. И чем больше таких людей, тем хуже у него обстояло дело с любовными отношениями. Он не знает этого, потому что просто не может это осознать. - Я сам плохо понимаю, что происходит – словно нахожусь в бреду, но… прошу, не держи на меня зла. Это всё, что я хотел сказать. Держать зло? На тебя? Идиот, да я люблю тебя так, что хочется головой об стену биться! - Прощай. Что значит «прощай»?! Снова хочешь меня бросить?! Габриэль слабо вскрикнул, когда я схватил его за плечи и притиснул спиной к стеллажу, впиваясь в изумленно раскрытые губы безумным, отчаянным поцелуем. Мне было всё равно, если нас застанут, я окончательно потерял разум за считанные секунды и чувства ко мне вернулись лишь от грохота книг, которые выпали у меня и Габриэля из рук. Но что это были за ощущения! Вновь чувствовать его горячие губы и дыхание на своем лице, ощущать запах уставших от собственной сладости цветов. Господи, я хочу пребывать в этом состоянии вечно! Мой рай в кольце его объятий. Подари мне лишь этого ангела, только его. Большего мне и не надо. Обхватив руками голову и путаясь пальцами в золоте волос, я целовал его в смятенные, горящие губы, слыша учащённое дыхание и как он судорожно хватается за одежду на моей груди, неосторожно срывая цепочку с крестом. Дрожь. Паника. Страх. Желание. Страсть. Потом снова страх… Сжимая в ладонях его лицо, я покрывал поцелуями раскрасневшиеся от возбуждения щёки, чувствуя в ответ не менее жаркие, испуганные своей смелостью лобзания, ощущал мягкие ресницы, опущенные веки и приоткрытый в экстазе рот. Лгун, лгун, лгун, только посмей ещё раз сказать, что не любишь меня. Не так целуют нелюбимых, не так льнут телом и чувствами к похотливым чудовищам. Ты только мой и больше ничей. Весь, без остатка. Твоя боль, твоя любовь и твой страх – всё это только моё и твоё. Не забывай об этом. Внезапно он вздрогнул и, оттолкнув меня, быстрым шагом – почти бегом – зашагал в другой конец ряда. Растерявшийся и ещё не отошедший после того жаркого наваждения, в котором находился, я недоумённо смотрел ему вслед и лишь спустя пару секунд услышал шаркающие шаги с того конца ряда, откуда я пришёл. - В чём тут дело, что за грохот? – из-за поворота показалось сморщенное лицо смотрителя, а следом и его сгорбленный старческий стан в чёрном подряснике. - А… - я застыл, будучи не в силах вымолвить ни слова. - Ну? – нетерпеливо повторил библиотекарь. - А… Извините, сэр, не удержал стопку и они рассыпались… – я указал пальцем наверх, - …Когда я доставал книгу. - Дурак, это же бесценные собрания сочинений Папы! Если они порвутся хоть на краю, я с тебя шкуру живьём спущу! – угрожающе проскрипел старик. - Нет-нет, всё в порядке, они просто рассыпались, не о чем беспокоиться, я всё приберу! – поспешил заверить его я, думая, что только с библиотекой мне проблем не хватало. – Старик, ворча, заковылял обратно за свою конторку, а я – будучи всё ещё слегка ошарашенным, начал собирать рассыпанные фолианты. Книга с закладками, которую Габриэль собирался взять, тоже осталась среди них. Средней толщины, в красном переплёте из тонкой кожи. Новый завет. Открыв на одной из закладок, я прочёл: «Хоть я и говорил на языке людей и ангелов, но не дано мне было любви. И стал я словно звенящей медью или же бренчащим кимвалом. И хоть я и имел дар предвидения, и понимал все тайны, и даны мне были знания... И хоть имел я силу, способную рушить горы, но не дано мне было любви. И был я ничто. А сейчас пребывают во мне и сила, и надежда, и любовь. Но величайшее из них – есть любовь»[5] . – от этих строк я ощутил слабую ноющую боль в груди и, машинально прижав к ней руку, понял, что мой крест исчез. Вот чёрт, только этого не хватало... Если я его не найду, то меня могут отчитать за несоблюдение ношения формы, а я, как назло, обещал ректору быть пай-мальчиком. В итоге, исходив ряд вдоль и поперёк, я ничего так и не обнаружил и, остановившись в конце ряда, ненадолго впал в прострацию, пытаясь вспомнить, где мог его потерять. Из забытья меня вывел быстрый и легкий звук шагов и, появившийся из-за стеллажа человек едва не врезался в меня , но затормозил в сантиметре от моей меланхоличной туши, привалившейся к полкам. Я не поверил своим глазам – это снова был Габриэль. Увидев меня, он расширил глаза и беззвучно задвигал губами, силясь что-то произнести, но не имея возможности от удивления. Растерянно заморгав, я машинально протянул ему книгу, а он – в ответ подняв правую руку, разжал ладонь, и я увидел слабо блеснувшее в тени серебро креста. - Я… случайно…- наконец выдавил он, но мне не нужны были оправдания. Обняв его, я не встретил никакого сопротивления и, зарывшись лицом в ароматные волосы у нежной шеи, подумал: «Но величайшее из них – есть любовь…» ___________________ Мы ожили. Мы любили друг друга. Габриэль, как мне казалось, наконец-то смирился с тем фактом, что просто друзьями мы быть не можем. Слишком уж много личного и тёмного было между нами. И тут не только от меня зависело всё положение. От Габриэля тоже. Он просто уже не мог относиться ко мне как прежде после всего того, что нам пришлось пережить вместе. Не так уж и много вытерпели, скажете вы, но для нас – как для меня, так и для него – даже это малое отняло неимоверно много душевных сил и здоровья. Но я ни минуты не жалел об этом, ни об одном поступке, ни об одной своей ошибке. Даже о том, что мне пришлось совершить, чтобы окончательно освободить Габриэля от его демонов – совершенно безрассудный, безумный поступок. Я уничтожил корень его внутренней боли, этот сад зла. Я сжёг его. ____________________ После того случая в библиотеке я словно очнулся от долгого и тяжкого сна. Я был счастлив, по-человечески счастлив. Габриэль по-прежнему был тих и задумчив, но его задумчивость уже не носила характер черной меланхолии. Я знал, что он всё ещё колеблется и сомневается, но внутренне уже сдался и даже получает удовольствие от того, как всё складывается. О, Габриэль, мой милый Габриэль – что же ты делаешь со мной… Каждый раз, находясь рядом с ним, порой случайно касаясь пальцами его руки, например, в переполненном до отказа коридоре, я ощущал, что горю, словно осужденный на смерть еретик. Только это уже была не мучительная казнь, а приятный, согревающий огонь со сладостной толикой нетерпения. Порой, когда он замечал это, то немедленно отводил взгляд и на шелковистых щеках медленно проступал едва заметный румянец. Помнится, глядя на это, мне в голову взбрела совершенно глупая, по-детски непосредственная мысль: «Удивительно – у него даже нет щетины! И впрямь, как ангел. А если она и появляется, то, наверняка, мягкая и почти не колется». Я старался не пугать своего нерешительного друга желаниями, которые пробуждались во мне, стоило лишь увидеть обнаженный участок жемчужного оттенка кожи – его кожи, будь то мочка уха из-под золотой шевелюры или запястье с тонкими венами из строгого рукава сутаны. Но порой я всё же терял контроль над собой: не успевая подумать, внезапно хватал его за руку или плечи. Возвращал к реальности меня лишь читающийся в голубых глазах вопрос или легкий испуг и необходимость вести себя должным образом, находясь среди людей, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Хотя Габриэль и принял мои чувства, он всё ещё боялся близости, поэтому я старался обходиться с ним как можно нежнее, несмотря на то, что в моём представлении с мужчиной так носиться не пристало. Но Габриэля и нельзя было назвать типичным мужчиной. Он был… слишком не уверен в себе, слишком раним и чувствителен к боли, несмотря на то, что любил её, как я уже уяснил из нашей с ним первой ночи. Поэтому я не решался прикасаться к нему. Я боялся что-то сломать в этой хрупкой, хрустальной организации. Пожалуй, лишь благодаря своим отношениям с Габриэлем я научился терпению и самоконтролю. Никогда бы не подумал раньше, что этот тонкий юноша, этот болезненный ангел может воспитать в ближнем своём такую чудовищную силу воли. Лишь в минуты взаимного наваждения я давал волю своим чувствам и заставлял умолкнуть здравый смысл. И эти минуты были бесценны и по-настоящему восхитительны. __________________ - Габриэль. – я коснулся его плеча и он, вздрогнув, поднял голову от книги и обернулся. - А, это ты, Карл… - У тебя была не заперта дверь. Очень неосмотрительно с твоей стороны. - Ты не постучал. - Я стучал, но ты не ответил. – возразил я. - Прости, я, наверное, увлекся и не заметил… - Я принёс твою книгу, - я протянул ему ту самую книгу в красной обложке, которую он взял в тот день в библиотеке. – Она… мне очень подходит. В ней много мыслей, близких мне. - Если это так, то ты истинный христианин. – ответил Габриэль, поворачиваясь ко мне, беря Новый завет и опуская взгляд на обложку. - Нет, - ответил я, - Есть кое-что, с чем я не согласен и, пожалуй, никогда не соглашусь. - С чем? – он поднял голову и, внезапно встретив на пути мои губы, вздрогнул. Я поцеловал Габриэля, чувствуя его смятение и удивление, а после, отстранившись, ответил: - Потому что по этим правилам мне нельзя любить тебя, а я не готов принести такую жертву. Даже за рай. - Но ведь можно любить и по-другому, - робко возразил Габриэль слегка дрогнувшим голосом, из чего я понял, что он разволновался не на шутку, - Не прикасаясь друг к другу. – от этих слов я едва не рассмеялся. - Я человек, Габриэль – из плоти и крови. Когда люди любят по-настоящему, они не могут не прикасаться к тому, кого любят. Я тоже раньше думал, что смогу любить тебя лишь глазами и сердцем…- я нежно провел кончиками пальцев по его щеке и заправил за ухо золотистую прядь волос, - Но после понял, что ошибался… - Прекрати. – недовольно пробормотал он, отворачиваясь. - Нет, - взяв лицо в ладони, я поцеловал его в край карминных уст, - Обними меня, мой ангел, ну же…- помедлив, он всё же послушно поднял руки и обвил меня ими за шею, глотая мои поцелуи один за другим, подставляя ласкам нежное горло и тонкие веки с трепетными ресницами. Мне отнюдь не льстило осознание вероятности того, что он просто терпит мои надоедливые приставания как что-то неизбежное, и потому я – сделав над собой усилие - отстранился, отпуская его, но был немало удивлен, когда Габриэль сам прижался губами к моей шее, путаясь пальцами в русых волосах у моего лица. Это было так…томительно и страстно, что я, отбросив в сторону все сомнения, обнял его за талию и, подняв со стула, повлёк за собой, не отпуская и не разрывая нить сладкого удовольствия от его поцелуя. Комната размеренно наполнялась вечерней тьмой, которая лучше любого вина постепенно опьяняла нас. Интересно, Габриэль, помнишь ли ты ту ночь? Я помню всё в мельчайших деталях: твой голос, твоё разгорячённое тело… то ощущение, когда ты цепляешься за меня так, словно от этого зависит твоя жизнь. Всего лишь поцелуи в сумраке, полном молний и раздирающего сердце грома, но ты пылал жарче, чем цветы в полуденный зной, и твои губы, прижимавшиеся к моей груди были пламенней розы самого сумрачного тона. Я расстегнул пуговицу у ворота его сутаны. Этот крест на тонкой цепи был похож на холодный стальной замок, препятствующий моим желаниям. И ключ от него был у Габриэля. Взяв за цепь, я потянул его на себя, впиваясь Роззерфилду в губы жадным, говорящим лучше любых слов поцелуем. Скажи «да», только скажи это и я без колебаний сдерну с тебя тяжкие серебряные цепи запретов и сомнений. Всего лишь короткое слово, всего лишь выдох между поцелуями, едва заметное движение губ – и ты будешь мой. - Карл…- он посмотрел на меня затуманенными, небесного цвета глазами и на их дне я увидел отражение самого сладкого сна. Прикасаясь к его губам, чувствуя жар от его лица и сбитое взволнованное дыхание, я потянул за цепочку и сорвал её с шеи Габриэля, вырывая у него изумлённый возглас. - Подожди, что ты делаешь?! Мой крест… - Давай немного побудем в раю. Будь сейчас только моим… Ты ещё вернёшься к нему – к своему кресту… – я целовал его в растерянные губы, прижимая к себе за тонкую талию и узкие бёдра, - Лишь люди несут свой крест. Ангелам этого не дано. - Ты…- он – словно в бессилии - стиснул в кулаках чёрное сукно на моей груди и уткнулся мне лицом в шею. - …ужасен, Карл. - Прости меня, - я, зарывшись руками в его восхитительно-мягкие волосы, заставил приподнять голову и приник ртом к судорожно бьющейся жилке на тёплой, нежной шее. – Но я больше не могу ждать. Я хочу тебя. Я знал, чего он боялся, но не собирался этого делать, как бы мне самому ни хотелось. После того, что мне довелось испытать с мальчишкой из борделя, одна лишь мысль о возможности сделать тоже самое с Габриэлем приводила меня в ужас и почти благоговейный экстаз одновременно. Сейчас мной владело жаркое животное томление, а близость Габриэля и его голос – глубокий и звонкий, по-мальчишески чувственный от возбуждения и страха, с каждой минутой срывали мои печати одну за другой. - Нет… Карл… прошу тебя… Карл… - шептал он, пока я – торопливо расстёгивая пуговицы на его облачении, целовал его, заставляя дрожать от противоречивого блаженства и последних сомнений, ощущая, как он судорожно хватается за мою одежду предательски немеющими пальцами и как постепенно поддаётся моим объятиям и моей власти. Оглаживая ладонями обнажающиеся участки тела, я опустился на кровать, сажая его сверху и, слегка укусив за сосок, ощутил, насколько он возбуждён. Габриэль внезапно застонал, когда я провел ногтями по заживающей лопатке и, запрокинув голову, почти воскликнул: - Карл, нет! – он словно обезумел, он почти молил меня взять его. – Я… больше… - не слушая дальше, я опрокинул его на кровать и набросился на своего любовника с новой яростью, почти не замечая, что одежда покидает меня с впечатляющей скоростью. Я прижимался к его обнажённому телу и пил его соблазнительный жар, словно ядрёную, дурную кровь – жадно, взахлёб и искренно. В какой-то момент, когда мы остались полностью обнажены, и я позволил себе минуту наслаждения видом его чувственного стройного тела и разметавшихся по синим от сумерек простыням золотистым локонам, Габриэль привлёк моё лицо к себе и каким-то совершенно жутким тоном прошептал: - Не делай этого... иначе я убью тебя. – по моей щеке внезапно скользнуло что-то смертельно-холодное, и я почувствовал, как по коже пронесся озноб. Он не шутил: Габриэль действительно прирежет меня, если я позволю себе лишнего… Но это был секундный страх – возбуждение возобладало над разумом и в следующее мгновение я, повернув голову, провёл языком по блестящему лезвию перочинного ножа, слыша, как задохнулся Габриэль от этого жеста. - Не бойся, ангел мой, я помню… - я осторожно высвободил из его руки нож и, наклонившись, провел плашмя холодным лезвием по нежной шее и груди, улавливая отчаянную дрожь, прокатившуюся по хрупкому телу моего возлюбленного. - Я доставлю тебе удовольствие другим способом… – я скользнул горячим языком по прохладной после ножа коже и теснее прижался бёдрами к бёдрам Габриэля, ощутив, как он обхватил меня руками за ягодицы и невольно подался навстречу. - Вот как я брал бы тебя, если бы ты захотел этого… - прошептал ему на ухо я и плавно подался вперёд, прижимая его плоть к своей. Габриэль в ответ застонал и выгнулся так, что я едва не зарычал. О, лучше уж страдать на дыбе, чем смотреть на такое и не иметь возможности овладеть желанным целиком и полностью! - Карл… ааа… Карл… - то, как он произносил, почти выдыхал моё имя, приоткрыв в муке наслаждения пересохшие губы, доводило меня до исступления и я, чуть раздвинув его ноги, ласкал рукой внутреннюю сторону бёдер, чувствуя его пальцы, блуждающие по моей влажной спине и ягодицам. Постепенно ускоряя темп, я уже слышал не то стоны, не то крики, и видел в полутьме лишь Габриэля: эта напряжённая шея, судорожно закушенные губы и закрытые в блаженстве глаза на запрокинутом лице. Да… вот так, моя прелесть… О, что же ты делаешь со мной, мой красавец, мой порочный цветок… Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, не хочу просыпаться от этого жаркого сна. Блаженство, наконец, достигло своего пика, и я почти сразу ощутил наваливающуюся на меня слабость и темноту. Зарывшись из последних сил в волосы Габриэля пальцами и поцеловав в мягкие и пылающие губы, я позволил своему истерзанному удовольствием сознанию и телу постепенно, медленно погрузиться в сон. ____________________ Я проснулся, когда солнце только показалось из-за горизонта. Никогда не забуду то утро. Я чувствовал себя Адамом, впервые ощутившим вкус яблока во рту. Он лежал рядом и я созерцал всю красоту мира, приобретшую для меня форму человеческого тела. Тела Габриэля. Спящий, он как никогда был прекрасен и стройное, изящное тело в скудных объятиях тонких простыней свело бы с ума даже святого. На другом конце постели, среди чёрных складок одинокого подрясника тускло поблёскивал нож. «Интересно, откуда он его достал? Наверное, из кармана своей же сутаны», - мимолетно подумал я, но тут же отогнал мысли на этот счёт и вернулся к созерцанию предмета своей любви, но понял, что он уже не спит. Наверное, я скрипнул кроватью, когда приподнимался. Лёжа на боку всё в той же позе, он глядел на меня, смаргивая остатки сна с ресниц. Я в ответ молча смотрел на него и меня в глубине души радовала полная нейтральность его взгляда – никакого страха, паники, укора или глупой сентиментальности. Всё же это прекрасно, что он мужчина. Был бы он женщиной, уже не было бы того ненормального, совершенно безумного смешения чувств, которые бы вызывало во мне всё его существо, не было такого необъяснимого очарования, которое бы я слышал в каждой ноте его голоса. Есть люди, которым просто нельзя рождаться иными. Габриэль был одним из них - словно пронзительная, ранящая грань, которую ни в коем случае нельзя переступать. Я любовался им, как картиной, как самым прекрасным из цветов. И, вспоминая, что творил с ним ночью, в глубине души боялся, что он снова прогонит меня. Но он молчал и просто смотрел на меня, тем самым буквально сводя с ума неизвестностью – я не мог понять, о чем он думает. Я хотел позвать его по имени, но почему-то передумал – мне показалось, что звучанием голоса я могу разрушить очарование момента, и поэтому я просто вытянул руку и провёл кончиками пальцев по его щеке, а после – не встретив сопротивления, скользнул по изгибам шеи и плеч, рукам, изящным кистям и красивым пальцам. Неужели и впрямь возможно быть настолько совершенным существом? Чем больше я влюблялся, тем менее реальным он мне казался. С таким же успехом я мог бы влюбиться в своего крылатого хранителя, сидящего в ночные часы где-то рядом с моим ложем. «Когда я вспоминаю о тебе на постели моей, размышляю о тебе в ночные стражи, ибо Ты помощь моя, и в тени крыл твоих я возрадуюсь» [6], - внезапно пронеслось у меня в голове обрывком воспоминания, и глаза мои закрылись не то от смущения, не то от удовлетворения. По-прежнему не говоря ни слова, я склонился над ним и прикоснулся губами к его рту, понежил веки и бархатные щёки, а после, осмелев, приник глубоким поцелуем к алым устам, чувствуя, как его пальцы скользнули по моей шее, зарываясь в волосы у корней. - Почему ты любишь меня, Карл? – тихо спросил он, когда наши губы разомкнулись. – Разве меня можно любить? - Можно, - ответил я, убирая золотистые пряди со лба. – И нужно. - Почему? - Потому что рядом с тобой я чувствую себя счастливым. Ощущаю себя живым. – Я смотрел в прозрачно-голубые глаза, а они поили меня лёгкой грустью и сожалением. - Тебе это только кажется… – прошептал он, отпуская меня и садясь, сначала обхватывая себя руками, а после просто подтянув колени к груди. Складывалось ощущение, что он хотел спрятаться, защититься, но не знал, как. - Да почему ты так решил?! – не выдержал я, - Почему ты думаешь, что тебя нельзя полюбить? Или… ты считаешь, что я любить не умею? - Нет, я не это имел в виду, - покачал головой он, как-то слегка умоляюще взглянув на меня, словно прося не заводиться. – Мне просто кажется, что тебе должна быть противна моя слабость – да любому бы она была противна! Я не имею права быть таким – я же мужчина! Но… я быстро сдаюсь, я многого боюсь и многого не понимаю. Нет зрелища омерзительнее, чем безвольная, неспособная ни на что тряпка! Однажды ты устанешь от меня, Карл. Я просто выпью тебя и все твои силы. - Да, суровым парнем тебя не назовёшь, - нехотя признал я, - Но тебя можно любить и таким, поверь. Я…не знаю, что такое в твоём представлении настоящий мужчина, но для меня это человек, который держит своё слово и готов защищать слабых во чтобы то ни стало. Так что дело тут вовсе не в мускулах и не в страхах. Все мы чего-то боимся – не бывает на свете бесстрашных людей. Если ты веришь мне – я помогу тебе забыть твои ужасы, - я протянул ему руку ладонью вверх. - Но прежде чем ты ответишь мне, я хочу сказать тебе одну вещь: не нужно бояться счастья. Если что-то делает тебя счастливым, тогда это что-то – хорошо. И следует хотя бы попытаться бороться за это. Обещай мне. Он долго смотрел на мою расправленную ладонь, словно изучая линии на ней и пытаясь угадать – обману я его или нет, судьба или не судьба нам быть вместе. Но после Габриэль всё же вздохнул и поднял глаза на меня: - Хорошо, - ответил он, вкладывая свою руку в мою. - Я попробую, Карл. _____________________ Прошло несколько дней. В семинарии, на грани осени и зимы, началась череда экзаменов и проверочных работ, нещадно съедавших всё свободное время и порой мне мечталось просто упасть и умереть, но больше не запихивать в голову ни одного проклятого проповеднического слова из трудов святых и известных духовников, которыми нас пичкали, как рождественских гусей яблоками. Казалось, что жизнь стала состоять из двух вещей – сна и учёбы, учёбы и сна. Замкнутый круг. Целые дни я проводил на занятиях, а после шёл в библиотеку – полную в данный период студентами, где на долгие часы пропадал за дополнительной учёбой и возвращался в келью уже к полуночи – совершенно вымотанный и с головной болью. Все эти дни я не видел Габриэля и в отдельные моменты начинал дико скучать по нему, но после мои мысли вновь занимал требуемый материал и я погружался в нудную пучину науки. Мне хотелось встретиться с ним, но я не мог сейчас позволить себе даже зайти к нему на пару минут, не то что остаться на ночь. Первой причиной была усталость, в последнее время приобретшая статус хронической, а второй – мои соседи. На следующее утро после моей последней ночи с Габриэлем, ко мне сбоку подкрался Джек и с отрешенным видом поинтересовался: - Ты где по ночам шляешься? - Что?! – я даже выплюнул воду, которую секунду назад отпил из стакана. Мы находились в келье и собирались на занятия. - Я уже какой раз замечаю, что твоя кровать пустует по ночам. Ты что – подружку себе завёл вне семинарии? - Нет, с чего ты взял… – отмахнулся я, поставив стакан и продолжая застёгивать пуговицы на сутане. – Мне просто иногда не спится, и я тайком пробираюсь в библиотеку, чтобы почитать. Здесь даже свечу запалить нельзя – вы возмущаться начнёте. - Вот как, тогда понятно. – с усмешкой поднял брови Линдслей, натягивая рубашку. - А я уж было понадеялся, что ты исправился, но, видно, небо скорее рухнет, чем наш святоша соблазнится земными удовольствиями, – парни заржали, как табун лошадей и я - в досаде кляня их далеко не святыми словами, вышел из комнаты. Думал, никто не заметит моих редких ночных отлучек. Теперь придётся быть осторожнее, хотя бы на время. И экзамены были как нельзя кстати. __________________ Скрипнул стул напротив и я, подняв голову от книжных страниц, с удивлением обнаружил перед собой Габриэля. - Ты не против, если я сяду здесь? Везде уже занято. – с лёгким смущением, словно бы мы были плохо знакомы, спросил он. Я огляделся и понял, что столы и впрямь уже заняты до отказа учебными компаниями студентов. Чудо, что ко мне ещё никто не подсел. Должно быть, причиной был всего один стул, помимо моего, и скверное расположение духа, в котором я пребывал теперь постоянно и неизменно. - Ты что – специально искал место, чтобы не сидеть рядом со мной? – хмыкнул я, переворачивая страницу и искоса наблюдая, как он кладёт на полированную поверхность стола стопку книг и бумаг, а после как-то немного устало опускается на стул напротив. - Нет, это не так, – он выглядел утомлённым, наверное, из-за усилившейся нагрузки в последнее время. Все студенты сейчас выглядели чуть лучше Безносой и были вялы и неразговорчивы. – Нет причин. Я невольно улыбнулся, сосредоточенно разглядывая сейчас ни о чём не говорившие мне буквы. Причины были, но обстоятельства вновь решили по-другому. Габриэль не переставал меня поражать своими иррациональными, но вызывающими умиление поступками. Значит ли это, что я всё же задел в его недоверчивой душе какую-то струну? Я думал, что запомнить сегодня ни одного слова из монографии Бонифация VIII не смогу, но спустя некоторое время постепенно увлёкся и, переворачивая в очередной раз страницу, случайно поймал на себе взгляд Габриэля. Он тут же опустил глаза в свой текст, но моё спокойствие уже было разрушено, а после того, как я заметил ещё пару странных взглядов, не выдержал и спросил: - В чём дело? - Ты о чём? – он непонимающе нахмурился и я усмехнулся. Дурачка корчить любой может, но со мной этот номер не пройдёт. - Ты во мне взглядом как минимум уже три дырки просверлил. Ты хочешь что-то сказать? - Нет, это как-то само выходит… - пробормотал он, заметно смешавшись, - Когда ты делаешь так… - он поднял руку и заправил часть волос себе за ухо. Это вышло так неожиданно волнующе, что я отвёл взгляд и спрятал его среди букв. - Ах, это… просто привычка. – протянул я, стараясь скрыть, что нервничаю. – С такой-то стрижкой… - волосы и впрямь слегка мешали восприятию текста, когда, выбиваясь из-за уха, свешивались вдоль лица и щекотали щёки. - Мне нравится, как ты это делаешь, – внезапно шёпотом сказал Габриэль, и я удивлённо вскинул взгляд на его лицо. Судя по его виду, он сам испугался того, что произнёс. - Габриэль… - немного ошарашенно выдохнул я. Да что с этим парнем творится сегодня? - Прости, не подумал… глупость сказал, - быстро пробормотал он, и я, усмехнувшись, пожал плечами: - Да нет. Мне приятно, спасибо, – но что-то в его взгляде меня зацепило и я, тайком понаблюдав несколько минут, с удивлением понял, что моё присутствие и мои жесты волнуют его, если и вовсе не возбуждают. Воспользовавшись прикрытием крайне удобной стопки всевозможных книг, что громоздились на столе, я вытянул вперед руку и дотронулся до его пальцев, лежавших на шероховатой поверхности переплета, чувствуя, как он вздрогнул и поднял на меня свойственный лишь ему в минуты близости полуиспуганный взгляд. Я услышал, как сбилось его дыхание и провел кончиками пальцев по шелковистой коже кистей и тонкому запястью, вырывая нервный вздох и ощущая, как сам возбуждаюсь от этой тонкой игры всё больше и больше с каждой минутой. - Что ты делаешь… - едва слышно выдохнул Габриэль, всеми силами делая вид, что читает. Но его глаза сами щурились от скрытого желания и, разумеется, никакой текст уже не воспринимали. - А ты не видишь? Ласкаю тебя, – также тихо ответил я, водя подушечками пальцев по линиям на его ладони. - Здесь полно людей… - Им нет до нас дела и они не видят нас. – сказал я и скользнул пальцами под рукав его сутаны, за манжету рубашки. Внезапно, Габриэль резко встал и, взяв свои записи, скрылся за стеллажом, среди скоплений галдящих студентов. Я же – озадаченно посмотрев ему вслед, покачал головой и вновь машинально склонился над книгой, хотя уже ничего не мог запомнить в таком состоянии. Снова бросил меня. Нужно быть последним идиотом, чтобы влюбиться в подобного засранца. Но, почему-то, даже зная, что он подобен яду, я понимал, что никогда не смогу отречься от него. Сильная смесь нежности и невыносимой жестокости, силы и слабости пьянила мой разум, не давая мне сомневаться. Я был очарован этими противоречиями. И, похоже, навсегда. _________________ Я думал, что после того случая он еще долго не приблизится ко мне, но я ошибался. В ту же ночь я вновь обрёл возможность встретиться с Габриэлем. Я проснулся, почувствовав холодный сквозняк из приоткрытого окна и едва не вскочил, потому что внезапно увидел в темноте белый силуэт. Спросонья мне почудилось, что это привидение и я буквально застыл от страха, обезумевшими глазами вглядываясь в тонкую фигуру, которая медленно приближалась ко мне, неслышно ступая по каменному полу. Оно шло ко мне через комнату и я смутно чувствовал едва уловимый запах увядших октябрьских роз, а через мгновение понял, что это вовсе не привидение, а Габриэль - едва слышно шурша батистом ночной сорочки в пол, приблизился к моей кровати и тихо склонился надо мной. - Зачем ты пришёл сюда? Нас могут увидеть, - едва слышно спросил я, ловя его руку за запястье. Но он не ответил. И тогда я – поддавшись секундному порыву, поцеловал эту прохладную расслабленную руку, а после – стараясь как можно тише скрипеть пружинами, поднялся с постели и, обняв его за талию, потянул прочь из комнаты. Будет слишком непросто объяснить ситуацию моим соседям, если они обнаружат поутру нас вдвоем в моей постели. Габриэль был бос и я, подняв его на руки, чтобы он не простыл, мимолётно удивился его хрупкости. Он был словно создан для любви, потому что я не мог испытывать иного чувства, вот так прижимая его к себе и чувствуя такое манящее, живое тепло его тела. Но меня не оставляло ощущение, что Габриэль ведет себя странно. Он немного напугал меня – безмолвно стоя возле моего ложа среди ночи. Почему… И тут я понял, что он спит. Прямо сейчас – опустив голову мне на плечо, пока я иду по темным коридорам к его комнате – он спит! «Так он что – сомнамбула?!» - ошарашено подумал я, сворачивая в закрытый на реставрацию коридор и толкая ногой нужную дверь. «Вот так новость». Опустив его на уже остывшие простыни, я услышал, как он зашевелился, просыпаясь. - Кто… кто здесь…- пробормотал он, в полусне нащупывая мою руку. - Спи, любовь моя. - Карл?.. - Да, это я. – я склонился над ним и поцеловал в расслабленные полуоткрытые губы. – Ещё ночь, спи. – в ответ на это Габриэль молча потянул меня за руку и я – смирившись, что в свою комнату мне на сегодня путь заказан, лег рядом с ним и, обняв своего ангела, ещё некоторое время наслаждался его близостью и ароматом глубокого и спокойного дыхания, после чего провалился в сон… _________________ На следующее утро, проснувшись, я даже и не вспомнил, о том, какой наступил час. Время для меня превратилось в прекрасную и бесконечную вечность: хотелось лежать, заморозив в себе это состояние абсолютного покоя и безмятежности, не думая ни о чём, не беспокоясь о будущем и не помня о прошлом. Существовать лишь в этом «здесь и сейчас», неизменно ощущать приятную тяжесть обнимающих тебя за талию рук, облачённых в рукава из тончайшего батиста и слышать тихое шелестящее дыхание у своей щеки. Это было счастьем. Пожалуй, самым настоящим из всех, что я испытывал когда-либо. Всё еще находясь в полусне, я провёл ладонью по изгибу бедра Габриэля, наслаждаясь приятной мягкостью белоснежной ткани, сквозь которую слегка просвечивало тёплое и расслабленное тело моего возлюбленного. Ах, что за сладкая пытка… Я притянул его поближе к себе и поцеловал в тонкие спящие веки, смакуя каждое мгновение пьянящего момента. В это утро всё было цвета белых простыней, жемчуга и бледного золота. Примерно так я всегда представлял себе небеса. Габриэль… Я не заметил, когда он проснулся, но, ощутив воздушный поцелуй в шею, воспринял подобную нежность так спокойно, словно ожидал этого и, взяв в ладонь податливую руку, приник в ответ губами к ладони, а после – расстегнув узкую манжету на тонком запястье, провёл, лаская, кончиками пальцев вдоль нежных вен, видя краем глаза, как Габриэль, разомкнув губы, прикрыл глаза от удовольствия. Он такой чувствительный… Знал ли он, какое наслаждение доставляет мне своими реакциями? Этими спутанными волосами и пропитанными райской негой губами, трепетными ресницами… Глядя на него, я раз за разом понимал, что и не жил до этого толком. Раньше моё сердце было мёртво. Я был просто вежливым, отстранённым и высокомерным мальчишкой, который в душе мнил себя всесильным, потому что не привязывался ни к кому по-настоящему. И имя этой мнимой силе было жалость. Она была лишь видимостью любви. Я жалел тех, кто нуждался во мне, но душа моя была закрыта от них. На самом деле, быть сильным – не значит быть неуязвимым. Я понял это, встретив тебя, мой ангел. И теперь, когда я наконец обрёл тебя, я готов сражаться за тебя с кем угодно, даже с самим собой и твоими страхами. Ты видишь - теперь моя любовь безжалостна. Но так ли ты представляешь себе любовь?.. Я осторожно и нежно прихватил зубами мочку его уха, а после слегка подул, тревожа влажный след холодком, слыша, как тихо и судорожно вздохнул Габриэль, а затем, повернувшись на бок, вжал меня руками за плечи в подушку и, склонившись, коснулся губами и кончиками мягких волос моего лица. Я с радостью подчинился, приоткрывая губы и с жадностью пробуждающейся страсти поглощая его поцелуи один за другим, как измученный жаждой пустынник. Когда он отстранился на мгновение, я увидел затуманенный, небесного цвета взгляд, наполненный всё той же странной, фатальной для моего самообладания томностью, как тогда, когда мы сидели друг напротив друга в читальном зале и я ласкал его руку своей, испытывая удачу на прочность. Полный желания и потаённой страсти лик. Я готов был созерцать его вечно. А после мы занялись любовью. Габриэль сочетал в себе такую нежность и страстность одновременно, что временами мне казалось, будто я схожу с ума – настолько сильное, почти смертельное блаженство я испытывал от прикосновения его разгоревшейся под кожей крови, того, как он прижимался ко мне и как скользила вниз, обнажая изящные плечи и соблазнительные ключицы почти паутинно-невесомая ткань. Это было несравнимо даже с соитием, которому я предался когда-то с человеком, похожим на того, кто сейчас сидел на мне и, откинув голову назад, с таким безумным самозабвением отдавался на растерзание моим губам и рукам. Это лучше, это гораздо лучше, чем самый сладкий сон, чем пряная, самоотречительная, порочная плоть. Быть отмеченным твоими губами и прикосновениями тонких нервных пальцев – отдельное благословение. А обладание тобой – то счастье, о котором я грезил, пожалуй, с самого детства, глядя на прекрасные фресочные лики. Он ласкал меня нежно и пылко, покрывая поцелуями мой живот и руки, касаясь влажным и горячим языком моего фаллоса, а после беря его в рот, тем самым лишая меня самообладания окончательно. Он мог буквально убить своими ласками – так невинно и одновременно с непостижимым мной умением Габриэль пробуждал в моём теле все казалось бы спавшие ранее инстинкты и потайные вулканы, словно бы это было для него привычным делом. На часах был уже первый час дня, когда мы немного пришли в себя и, обессиленно лёжа в объятиях друг друга, вспомнили, что занятия начались еще в восемь и осталось всего два часа до окончания учебного дня. Это было плохо, но моё затуманенное сознание мало волновали столь прозаичные в данный момент вещи. Всё, что сейчас имело значение – лежащий на мне молчаливый Габриэль, который, как и я, не произнес за всё утро ни одного слова, кроме изредка срывающегося отчаянным шёпотом с губ моего имени. Я же – апатично глядя на светящийся белым прямоугольник окна, медленно и лениво скользил рукой по изгибам его спины, очерчивая кончиками пальцев чуть влажные лопатки и собранную в беспорядке ткань перекошенной сорочки. - Карл. - М? - Как ты сюда попал? Я же запирал на ночь дверь. - А?..- я немного растерялся от такого неожиданного вопроса, но тут же понял, что он ничего не помнит из того, что было прошлой ночью. – Ты сам ко мне пришёл. В мою комнату. Я увёл тебя оттуда, потому что мои соседи… - Что? Когда это я приходил к тебе?! – Габриэль резко поднялся на руках и сел, непонимающе и требовательно глядя на меня из-под спутанных волос. – Я ничего не помню. - Ты и не должен этого помнить, - успокаивающе усмехнулся я и вслед за ним приподнялся на руках с постели. – Ты страдаешь сомнамбулизмом. - Что?! – Габриэль вытаращил глаза, - Не может быть! - Почему? – приподнял брови я, - Многие люди сомнамбулы, особенно в детстве. Это…вполне естественно. - Никогда бы не подумал, что брожу во сне…- пробормотал Габриэль. – Что я делал в твоей комнате? - Я проснулся от сквозняка и, увидев тебя, поначалу даже испугался. Ты пришёл и остановился возле моей кровати. Я спросил у тебя, что ты здесь делаешь, но ты не ответил. Тогда я вывел тебя из комнаты. Ты двигался очень медленно и был босым. Я взял тебя на руки, чтобы ты не простыл, и лишь вблизи понял, что ты спишь. Ну а после, соответственно, отнёс тебя в твою комнату. Дверь ты оставил открытой, когда уходил. Я принёс тебя, но ты не хотел меня отпускать и тогда я решил остаться с тобой до утра. Дальше ты всё сам знаешь. – Я закончил свой рассказ и посмотрел на Габриэля. Он выглядел до крайности смущённым и, нервно потерев шею ладонью, сказал: - Извини, что доставил столько хлопот. Мне так неловко… – Он не смотрел на меня и я, не выдержав, рассмеялся. - Что? – непонимающе поглядев на меня, с досадой спросил Габриэль. - Ягненок пустил в овчарню голодного волка, да ещё и извиняется, что мяса мало. – фыркнул я и, притянув за голову к себе, коснулся лбом его лба. – Быть с тобой рядом для меня – счастье. Проблемы ты причиняешь, когда начинаешь бегать от меня. - Заткнись и не говори больше таких странных вещей! – отпихнув меня, воскликнул Габриэль и, встав с кровати, направился к умывальному тазу со стоящим в нём кувшином воды, попутно натягивая расстёгнутую сорочку обратно на плечи. Я лишь ухмылялся, глядя на его застенчивость. Кто бы мог подумать, что он такой стеснительный. Но, если вспомнить, о нём никто никогда не заботился, кроме, разве что, его наставника в школе для мальчиков. Габриэль не привык, чтобы его любили, то есть, оберегали и волновались о его чувствах. И сейчас это ставит его в тупик. В итоге, он вновь сбегает, в данном случае – к кувшину с водой. Наблюдая за тем, как он остервенело умывается, а после хватает полотенце со спинки ближайшего стула, я не мог удержаться от улыбки. Мне, определённо, нужно было загладить свою вину. Встав с постели, я подошёл к нему и, обняв сзади за плечи, негромко сказал: - Извини, я не хотел тебя смутить. Я больше не стану говорить об этом, но ты теперь должен помнить о том, что я тебе сказал. - Ладно, – уже более мирным тоном ответил он, и я, примирительно поцеловав его в щёку и забрав полотенце, опустил ладони в таз с прохладной водой. ___________________ Ближе к трём часам меня вызвали в кабинет ректора. Я сидел в библиотеке, нагоняя пропущенный материал, когда ко мне подошёл секретарь и сказал, что господин ректор меня ждёт для серьёзного разговора в своём кабинете. Я подчинился со смутным чувством беспокойства. Наверняка будет выяснять, почему меня сегодня не было замечено ни на одном занятии. Поднявшись на последний этаж, я прошёл по коридору, свернул за угол и был немало удивлён, когда увидел у входа к ректору Габриэля. Облокотившись спиной о стену, он, сонно прикрыв глаза, чего-то или кого-то ждал. Судя по всему, секретаря. - Вот и мы, - сказал тот, проходя к двери, - Прошу вас, – я и Габриэль, обменявшись полувопросительными-полувстревоженными взглядами друг с другом, прошли в кабинет и остановились перед столом. - Добрый день, господа студенты. - Добрый день, сэр, - по очереди отозвались мы. - Вы знаете, зачем я сюда позвал вас, мистер Уолтон? - Догадываюсь, сэр. – ответил я. Ректор перевёл взгляд из-под очков на Габриэля. - А вы, мистер Роззерфилд? – тот слегка скованно кивнул, на что получил утвердительный кивок ректора в ответ: - Что ж, прекрасно, меньше времени будет затрачено на пояснения. Ну и… что же такого могло случиться, что вы двое не явились на занятия? И не просто пропустили две-три дисциплины – а целый учебный день, а?! Ладно Уолтон – уже и драки были и штрафы, но вы-то, мистер Роззерфилд! От вас я никак не ожидал подобной безответственности! - Мы проспали, сэр, - ответил я, прерывая гневную тираду. - Проспали? Вы спали вместе, мистер Уолтон? – прищурился ректор. - Нет, - у меня от неожиданности перехватило дыхание. - Тогда почему вы позволяете себе говорить за вашего коллегу? Пускай мистер Роззерфилд сам озвучит причину своего отсутствия на занятиях, – он перевел взгляд на Габриэля и тот, наклонив голову, ответил: - Да, Карл прав, сэр. Я действительно проспал. Если понадобится – я отработаю пропуски. - Да, дайте нам какую-нибудь работу или поручение. - подхватил я. Ректор тяжело вздохнул, снимая очки и, подумав некоторое время, сказал: - Поручение, говорите… Что ж… Есть тут одно. Но для этого вам придётся съездить в Лондон. Не далековато? - В самый раз, сэр, – ответил я, замечая, что Габриэль странно побледнел при упоминании о столице. - Что ж, тогда отвезёте письмо, которое я вам дам. Головой за него отвечаете! Отвезёте его по адресу Флит-стрит, десятый дом. Там спросите мистера Рэнди Н. Бейкера и отдадите ему этот конверт. Лично! Никаким секретарям, никаким горничным и тому подобное - только лично. В конверте важные налоговые документы. Не будет Бейкера – приходите в другой день, только оповестите меня, что задержитесь в Лондоне. Вам понятно, господа? - Да, сэр, - отозвались мы, думая, что задачу на нас возложили если и не очень тяжёлую, но крайне ответственную, и если не сможем сохранить по какой-то причине посылку в целости и сохранности, начнутся поистине катастрофические проблемы. По крайней мере, для нас. Тогда и меня, и Габриэля точно исключат. Но, раз уж дали согласие, делать нечего. - Что ж, тогда, раз вы всё поняли, идите. За конвертом зайдёте завтра, в девять утра. Вы должны быть уже готовы к отъезду. Экипаж будет ждать вас у ворот. - Хорошо, сэр, до свидания, – после чего мы вышли из кабинета и направились по своим делам, обдумывая свалившуюся на нас обязанность. ___________________ Следующим утром, проснувшись в своей комнате, я испытал даже некоторый дискомфорт от непривычности. Удивительно – стоило мне провести одну ночь в его объятиях, как я уже начисто забывал, что вообще когда-либо спал один и жил отдельно. Габриэль… ядовитый сок лилии. Стоило лишь раз вкусить его поцелуя - и я оказался отравлен. В день, когда состоялся разговор с ректором, он не позволил после отбоя остаться с ним, аргументируя тем, что не желает вновь «проспать». Добиться от него удалось лишь поцелуя – и тот был больше похож на борьбу, лишь раззадорившую моё, как я уже понял, в отношении него ненасытное либидо. Но Габриэль мгновенно встрепенулся и стал неуправляем, стоило моим пальцам расстегнуть верхнюю пуговицу на его подряснике, и – прошипев что-то про животные порывы, выставил меня из комнаты, пожелав уже из-за двери спокойной ночи. Безжалостный засранец. На часах уже была половина девятого и я, одевшись в «мирскую» одежду, начал поспешно собираться, укладывая вещи в матерчатый саквояж. Насколько я знал, в Лондоне было не теплее, чем в Блэкберне, поэтому, набив сумку, в основном, тёплой одеждой, я вышел из комнаты и направился к кабинету ректора. А на лестнице столкнулся с Габриэлем. - Ой! О, извини… - Ничего, - покачал головой он. Сонный и не выспавшийся, впрочем, как и я сам. А ведь просыпаясь вместе, мы выглядели куда свежее… - Ты к ректору? – не зная зачем, спросил я, хотя ответ был очевиден. - Да. Нам нужно забрать конверт, - хмуро отозвался он и начал спускаться вниз по ступеням. Габриэль, как и я, облачился в повседневную одежду, от чего у меня возникло странное чувство дежа вю и вспомнился грозовой вечер в часовне. На то мгновение моя душа наполнилась радостью – мне почудилось, что мы больше не вернёмся сюда – а после погасла, наполнившись мрачным, дурным предчувствием: ведь находиться здесь – это то, о чем я мечтал с детства, глядя на отца. Тогда почему же мне так тоскливо в этих стенах?.. Но всё это сейчас не важно – я и Габриэль уезжаем в Лондон, и у меня будет возможность вспомнить ещё раз этот грешный, полный недостатков и зла мир познания. Я всегда был человеком, стремящимся узнать истину – а значит, я никогда не был человеком Бога. Ведь познав истину, я познал зло, а счастье со знанием несовместно. _____________________ Когда мы ступили за пределы семинарии, не выспавшийся, то и дело давящий зевоту кучер грузил наши саквояжи в сундук на запятках кеба и правил замок на дверце, а я в тайне не мог найти себе места от непонятной мне самому тревоги. Габриэль, сидящий напротив меня, выглядел всё таким же хмурым, как и с самого начала дня. Как я заметил, он оказался не в восторге от возможности снова оказаться в Лондоне и я подозревал, что причины этого крылись в его далеко не радужном прошлом. - Estne aliquid tibi molestum? (Тебя что-то беспокоит?) – спросил я его на латыни. Почему-то мне не хотелось, чтобы кучер, возящийся рядом, вникал в наш разговор. - No ... (Нет...) – он поднял голову и в странно тусклом взгляде на мгновение блеснул вопрос, - Cur Latine loqueris? (Почему ты говоришь на латыни?) Я не ответил, только молча посмотрел на кучера и Габриэль, понимающе кивнув, вернулся к созерцанию дорожных камней и пыли за окошком кеба. Ему не хотелось никуда ехать – я это чувствовал также ясно, как и собственное смятение. Всего лишь три месяца, но казалось, что мы, словно заточённые с рождения в темницу узники, вышли на свободу и теперь не знаем, что с ней делать. Так птицы, не вкушавшие ранее воли, боятся очутиться за пределами клетки. Неужели я умудрился прожить за это короткое время такую долгую жизнь… Наконец, экипаж тронулся, по твёрдой, замёрзшей земле застучали копыта. А потом остались лишь мы, пасмурное небо и стелившийся под ним и вокруг нас туман... Тогда я подумал, что вот она, пожалуй, та грань, вслед за которой следует шаг с обрыва с пропасть. - Мы ещё можем вернуться назад, - внезапно сказал он, глядя на меня холодными озерами глаз. Я молча покачал головой. «Поздно, мы уже шагнули, Габриэль». Помню, что эта неизбежная борьба страшила меня и, будь у меня такая возможность, не будь со мной Габриэля, я предпочел бы смерть. Неотрывно смотрел я на проносящуюся мимо туманную гладь реки, которая, петляя, спустя день этой конной прогулки уже будет отравлена стоками многонаселённого города Лондона. И жаждал, чтобы эта зловонная тьма поглотила меня навсегда. Спустя несколько часов утомительного пути я ненадолго задремал, оставив Габриэля за чтением, а, проснувшись, обнаружил, что и он не выдержал монотонных покачиваний кеба и уснул, держа в расслабленных пальцах книгу. Она медленно ползла вниз с колен при каждом толчке и я, подавшись вперед, аккуратно высвободил её и взглянул на теснящиеся по периметру листа строки, беззвучно шевеля губами при прочтении: «Уходит жизнь – уж так заведено, Уходит с каждым днём неудержимо, И прошлое ко мне непримиримо, И то, что есть, и то, что суждено…»[7] - отложив в сторону томик, я невольно усмехнулся. Петрарка… Вечно мечется меж двух огней: религиозным долгом и своими чувствами. И, к большому моему несчастью, я его понимаю. Все мои усилия прийти к гармонии между долгом и своими желаниями каждый раз заканчивались провалом в пользу желаний. Ах, Габриэль, Габриэль… моё наказание и мой нектар одновременно. Пересев на сиденье рядом с ним, я обнял его расслабленное тело за плечи, позволив медленно, сонно и ищуще опустить тяжёлую голову себе на плечо и погрузиться в ещё более глубокое и сладкое забвение. И, глядя на его прекрасное лицо в паутине сна, в памяти всплыл ещё один сонет. Помнится, когда я впервые наткнулся на него при изучении истории духовенства в эпоху Возрождения, то невольно перед глазами у меня встал образ Габриэля: «Безжалостное сердце, дикий нрав Под нежной, кроткой, ангельской личиной Бесславной угрожают мне кончиной, Со временем отнюдь добрей не став…» - сонета до конца я не помнил, а этот отрывок отпечатался в сознании, кажется, раз и навсегда. Он действительно безжалостен – этот бледный, тонкий ангел с чувственным и терпким, словно свежая ножевая рана, ртом. Не из тех, кто говорит слова любви; не тот, кому нужен хозяин и, конечно же, из тех, кому никогда не понадобится враг, потому что он уже есть с рождения – в каждом зеркале, в каждом речном отражении. Нарцисс из Аида. О да, в этом весь ты, Габриэль. И лишь поэтому боль от твоих шипов так сладка. И я не в силах от неё отказаться. ________________________ В Лондон мы прибыли, когда часы на башне уже били одиннадцать вечера. Мокрые, грязные мостовые столицы влажно переливались в слабом свете газовых фонарей. Я никогда не был в Лондоне, но даже увидев его впервые, не почувствовал восторга, скорее, уныние. Скользящие по улицам поздние прохожие были хмурыми или сонными, как и наш кучер и нагоняли тоску. И здесь нам предстояло провести несколько дней… Вздохнув, я – пользуясь замешательством кучера с багажом за задней стенкой кеба – приобнял покрепче спящего Габриэля за плечи и коснулся губами безмятежно-гладкого лба. - Просыпайся, bel ami [8], мы приехали, - хрипло сказал я, глядя, как задрожали его ресницы и задвигались пересохшие от длительных сновидений губы, которые мне немедленно захотелось смочить вином, либо же поцелуем, чтобы они снова приобрели свою сочную нежность, которая всегда так манила меня к себе. - Уже? – с явным сожалением пробормотал Габриэль и быстро отстранился, прошептав: - Извини, - а после выскочил из экипажа. Я возвёл глаза к потолку – он всё ещё шарахается от меня, словно бы я никогда не обнимал его прежде. Он никогда бы не стал чьим-то до конца, так с чего же я взял, что моя более чем непримечательная персона – исключение? Внезапно от этой мысли меня объяла сладкая ноющая боль в груди, и я нервно улыбнулся, спрыгивая со ступеньки повозки на землю. Да я просто мазохист. Мы стояли перед огромным каменным особняком в три этажа, который неспешно устилал каплями начинающийся ночной дождь. - Так это твой дом? – спросил я, окинув взглядом массивное строение и, переведя глаза на своего светловолосого спутника, замолчал. Габриэль был чертовски бледен и, широко открыв глаза, смотрел на здание, после чего, опустив голову, как-то сдавленно ответил: - Д-дом. Но что-то было не так. - Почему вы привезли нас именно сюда? – отведя кучера в сторону, требовательным шёпотом спросил я. – Неужели нельзя было выбрать для этого гостиницу? - Все вопросы к ректору семинарии, сэр. Куда мне сказали, туда я и доставил вас. По его словам, это законный дом мистера Роззерфилда… Господа, ваш багаж занести внутрь или?.. - Да, несите, Бэзил. – внезапно сказал Габриэль и зашагал вверх по ступеням мнимо-бодрой походкой. Я, не имея иного выбора, кроме как последовать их примеру, устремился следом. Внутри дом производил более чем безжизненное впечатление. Это был самый настоящий особняк с привидениями: было ясно, что в нём не жили уже очень длительное время. Складывалось ощущение, что когда-то очень давно обитавшие в нём люди просто взяли и ушли, оставив все свои вещи: неубранный бокал с уже испарившимся виски возле холодного камина, сюртук на спинке посеревшего кресла, покрытое тончайшим слоем пыли столовое серебро… Место вечного сна. Негромкое покашливание отвлекло меня от изучения окружающей меня обстановки. - Не сочтите за грубость, граф, - промолвил кучер, обращаясь к растерянно замершему посреди комнаты Габриэлю, - Но вам бы здесь не помешала прислуга. За то время, что вы отсутствовали, дом самую малость пришёл в запустение, не находите? - Нахожу, - холодно и отрывисто ответил Роззерфилд, и мне на мгновение почудилось нечто угрожающе-царственное в его осанке и наклоне головы. – Вот вы сейчас этим и займётесь – поиском прислуги. Прежде чем я отпущу вас. - Да, сэр…- смущённо пробормотал кучер себе в воротник. По-видимому, он сам уже был не рад своему длинному языку. – Я как раз знаю несколько человек, которые могли бы поработать на время вашего пребывания здесь. - А кто они? – поинтересовался я. - Мои знакомые, сэр, - отозвался Бэзил, шмыгая носом, - две весьма милые леди. Уже имеют опыт в работе по дому, сейчас заправляют небольшой частной пекарней, но, думаю, они не будут против оставить её на пару-тройку дней. - Ясно, - протянул Габриэль, вынимая руки из карманов сюртука. – Приведите их завтра утром, Бэзил, и можете быть свободны. Где планируете провести ночь? - Думаю навестить старого друга неподалёку, сэр. – тут же промолвил кучер. – У него и заночую. Сто лет не видел его. Постарел небось… - О, как трогательно, – совершенно бесцветным тоном сказал Габриэль и мне захотелось дать ему пощёчину. Иногда поражало: как может создание, сияющее такой красотой, вызывать порой такое…как бы это сказать, отвращение, что ли? Нет, я вынужден признать, что никогда не испытывал отвращения к нему. Моим неизменным чувством была, скорее, неутолимая и безнадёжная страсть. В тот момент я не слышал в этом голосе жизни и мне хотелось вернуть её во что бы то ни стало. С трудом смирив это неразумное желание, я отвернулся от собеседников и подошёл к окну, сквозь стекло которого увидел запущенный, но не лишённый красоты сад. Должно быть, летом он весьма пышен в своём цветении. Сейчас же я мог лицезреть лишь изящные скульптуры по греческому образцу, спрятанные то тут, то там в голых ветвях зарослей плюща, камелий и роз. О, если бы я был в силах выразить то странное ощущение, что мне довелось испытать в те мгновения! Я почувствовал, что коснулся чего-то значимого для Габриэля, почти узнал что-то очень важное. Словно мимолётно дотронулся до его боли. Но почему же пребывание здесь причиняет тебе такие страдания?.. Тем временем, кучер, попрощавшись с Габриэлем и пообещав заявиться завтра в девять утра с прислугой, ушёл, оставив нас одних осматривать поместье. - Надо бы, наверное, вещи разобрать… - пробормотал я, стараясь разрушить тяжёлое, вязкое молчание, воцарившееся после того, как прощально хлопнула входная дверь за Бэзилом. - Да, пожалуй… - также негромко отозвался Габриэль и, подойдя к двери, запер её ключом. - Ну и где же спальни? – поинтересовался я, беря один из чемоданов за ручки и оглядываясь вокруг, словно надеясь узреть рядом желаемую комнату. - Не знаю. Наверное, как и в большинстве случаев – наверху, – последовал неожиданный ответ. Габриэль, в свою очередь подняв свой чемодан, направился к лестнице с массивными витыми перилами и начал подниматься по ступеням. Я поспешил за ним. - То есть, как это – не знаешь? – удивился я, - Разве это не твой дом? - Формально – мой, - отозвался Габриэль, упорно таща вещную ношу вверх. – Но лишь по документам и только. - То есть, ты раньше никогда здесь не был? – спросил я, выходя на площадку второго этажа и останавливаясь, чтобы отдышаться. - Да, - просто ответил он, оставляя чемодан возле лестницы и проходя мимо меня. Наши шаги гулко отдавались от каменных плит пола. Я и Габриэль обходили этаж за этажом, комнату за комнатой. На первом этаже были холл, кухня, столовая и комнаты прислуги; на втором этаже располагались комнаты отдыха и спальни для гостей. Три хозяйские спальни, рабочий кабинет, библиотеку и обширную ванную мы обнаружили только на третьем ярусе. - Да-а, неплохой дом тебе достался… - протянул я по окончании осмотра, когда я и Габриэль вернулись к лестнице, чтобы оттащить свои чемоданы по комнатам. - Он твой. - Чего?! – я аж уронил свою ношу. – Не шути так! - Я и не шучу, - равнодушно пожал плечами Роззерфилд. – Я его ненавижу, – он открыл дверь одной из спален и скрылся за ней. Я промолчал, вспомнив историю жизни, рассказанную мне Габриэлем однажды на рассвете. Так вот в чём дело… Это поместье – тот самый дом покойного графа, доставшийся Габриэлю после того, как его брат отказался от наследства и переписал его на Габриэля. Вспоминая предысторию всего этого, мне стало не по себе и я, наспех сняв верхнюю одежду и достав всё необходимое, крикнул, что иду в ванную и быстро скрылся. Мне нужно было побыть одному и хорошенько обдумать всё происходящее. С самого отъезда из Блэкберна меня не покидало смутное чувство подвоха, и теперь я понял, в чём он состоял. Эти дни обещают быть нелёгкими, далеко не такими лёгкими для Габриэля, как хотелось бы. Уже поздно ночью, выходя из ванной, я по дороге в свою комнату заглянул в спальню к Габриэлю, чтобы сообщить ему, как он и просил, что купальня освободилась, и что он может распоряжаться ею по своему разумению. Но, пройдя в тихое, покрытое ночным мраком помещение, я понял, что мой ангел не выдержал гнёта накопившейся усталости и уснул, не раздеваясь, на большой кровати. Никогда не любил такие – мне они казались неимоверно неуютными и холодными. Казалось, их невозможно было согреть лишь теплом своего тела. Спящий Габриэль казался ужасно утомлённым, словно каждый день нёс на своих плечах непомерную тяжесть, и моё сердце каждый раз сжималось от неутолимого желания избавить его от неё. Но я не знал, как. Подойдя к постели, я склонился над ним и дотронулся до его прохладной бледной щеки, провёл кончиками пальцев по юношеским, раскрытым со сне губам, а после - поцеловав в подбородок, возле рта - ушёл в отведённую мне комнату. Я был бы готов целовать тебя вечно, мой нежный херувим, но сегодня лучшей колыбельной для тебя будет покой и ночная тишь. Спи, мой ангел. Спи, моё безмолвное, слепое отчаяние. _________________ На следующее утро я проснулся, как и планировал, от громкого стука в дверь. Выйдя из комнаты Габриэля вечером, я осознал, что если лягу спать на третьем ярусе, то могу не услышать, как придёт поутру Бэзил с новоявленной прислугой. Потому, решив пожертвовать комфортом на одну ночь, спустился вниз и устроился в одной из служебных комнат, где повалился на кровать и мгновенно заснул. Вскочив на стук, я набросил поверх ночной рубашки халат и поспешно устремился к входной двери, за которой расслышал голоса: - Джон, они точно там? Уже пять минут прошло… - Уверяю тебя, Дороти, вчера вечером они на моих глазах ступили в этот дом. - Мистер Бэзил, а граф правда так красив, как о нём говорят? - Что за вопросы, Бетти?! Юной девице не пристало интересоваться подобными вещами! Да и потом, откуда кому-то известно, как он выглядит? Насколько я знаю, граф первый раз здесь… - А вот пристало, пристало, мистер Бэзил! Любопытно же… Но раз вы говорите, что он здесь раньше не был, значит, всё это сплетни… ах, печально… Должно быть, очередной прыщавый наследник богатого господина. - Придержите язык, дорогуша! Роззерфилд-старший, между прочим, был видный мужчина, если мне не изменяет память!.. - одёрнула девицу женщина и я, фыркнув, повернул в замке ключ и рывком открыл дверь. Сплетники так и подскочили на месте и дружно уставились на меня расширенными от испуга глазами. - Доброе утро, Бэзил. Вижу, вы всё же выполнили обещание и привели помощников. Благодарю вас. - Не стоит, сэр. В мои обязанности входит предоставить вам всё необходимое для проживания здесь. Кстати, познакомьтесь – это Дороти Хэндрикс, ваша домоправительница, - полная пожилая женщина с острым, словно у совы взглядом сделала немного неуклюжий книксен, - а это её внучка – Бетти, - темноволосая девушка лет пятнадцати очаровательно улыбнулась мне и, грациозно совершив реверанс, кокетливо опустила вниз ресницы. Я улыбнулся в ответ и, кивнув, направился к лестнице, чтобы известить Габриэля о приходе прислуги. Всё же, в этом доме хозяином был он, а не я. «Не шибко-то он на графа и графиню похож…» - услышал я тихий шёпот и, резко обернувшись, увидел, как пожилая Дороти чуть склонилась к уху недовольно скривившегося Бэзила. - Вы правы, мадам. Я действительно не похож на графа Роззерфилда… Хотя бы потому что не являюсь его сыном, – и, оставив смущённую женщину и хихикающую Бетти дожидаться работодателя, поднялся по лестнице на третий этаж. - Габриэль! – постучав в дверь, позвал я, но, не дождавшись ответа, толкнул дверь и вошёл в комнату. К моему удивлению, кровать была заправлена, а сам хозяин, завернувшись в край тяжелой бордовой портьеры, спал, сидя на широком подоконнике и прижавшись виском к холодному стеклу. - Габриэль… - подойдя, тихо пробормотал я и погладил его по щеке в надежде разбудить. Почему он оказался на подоконнике, хотя, когда я уходил, он спал в постели безмятежным сном ребёнка? Неужели проснулся среди ночи? - Карл…- прошептал он, не спеша открывать глаз, - В чём дело? Что ты здесь делаешь? - Тебе нужно проснуться. Бэзил привёл прислугу. Тебе необходимо выйти к ним, - сев напротив него на подоконник, сказал я. - Да… Сейчас. Ещё пару минут… - сонно и устало пробормотал он, вновь склоняя золотоволосую голову к стеклу и засыпая. Габриэль был бледен и словно измучен. Будь он цветком, я мог бы заявить, что это первый на моей памяти розан, который увядает так же прекрасно, как и цветёт. И всё же, кем бы ни было это существо, он был первым, кто смог вызвать во мне любовь – настоящую, глубокую, беззаветную и оттого столь тяжкую и болезненную для моего сердца и разума. «Мой ангел…» - заворожённый его морфеевой красотой, я приблизился и коснулся губами налитых тяжестью жемчужных век, а после, ощутив, как он выпал из паутины забытья, стиснув в пальцах покрытые тонкой сорочкой плечи, припал к его сонным бархатным устам, чувствуя, как он медленно и оттого необычайно нежно отвечает на мои бесцеремонные ласки. Находясь в плену изящных рук, я совершенно забыл о том, что внизу всё ещё ждёт деловая троица и потому, услышав стук в дверь комнаты, в которой мы находились, отпрянул от Габриэля, как ошпаренный. - Господа, вы здесь? Прошу прощения, но прошло уже столько времени, а вас всё нет… - Д-да…в-всё н-нормально. Я…сейчас спущусь вниз. Ожидайте в холле! – заикаясь, выпалил Роззерфилд, безуспешно пытаясь застегнуть пуговицы на помятой рубашке, но пальцы его не слушались. - Как скажете, сэр. – шаги кучера стали удаляться, пока не стихли совсем. В спальне воцарилась тишина. Я искоса смотрел на Габриэля, а он, едва справляясь с проймами, сверкал холодными глазами в ответ. - Никогда больше так не делай. Здесь это может плохо закончиться. – до искусственности ровным голосом сказал он, слезая с подоконника и надевая оставшийся со вчерашнего дня на спинке кресла сюртук. - Это везде может плохо закончиться. Ведь мы не ангелы, и потому нас не поймут и не примут. – усмехнулся я. - Да, мы не ангелы, - застегнув последнюю пуговицу на сюртуке, повторил Габриэль. – Мы священники. – И скрылся за дверью, оставив после себя звенящую тишину. Как же всё-таки холодны и нелюдимы эти огромные особняки… - Значит, я ошибался. Мы похожи, – откинув со лба волосы, пробормотал я. - Ангелы – не люди, священники – не мужчины… - и, захлопнув за собой дверь, вышел к лестнице. Значит ли это, что ангелы и священники в чём-то тождественны?.. Тем временем, Габриэль уже спустился навстречу горничным и кучеру. - Ой, бабушка, смотри! Это точно граф! Ах, красавец! Значит, Сью не соврала! – восторженно, громким шёпотом, выпалила Бетти, отчаянно тряся старушку за рукав. Та шикнула на неё и сказала, обращаясь к Габриэлю: - Прошу прощения, граф. Не слушайте её. Это всего лишь вопли восторженной глупышки. – проворчала она. Бетти надулась и обиженно отвернулась. - Ну что вы, всё в порядке, мэм. Мне даже приятно, - ответил Габриэль, хотя по его тону я понял, что ему абсолютно всё равно. – Моё имя – Габриэль Роззерфилд. Мистер Бэзил сказал, что, возможно, вы согласитесь последить за порядком в этом доме до тех пор, пока я и мистер Уолтон не уладим свои дела и не вернёмся в семинарию… - Семинарию? Неужели вы священник?! – внезапно влезла в разговор Бетти, заставив меня, Дороти и Джона тяжело вздохнуть. - Эта девчонка неисправима… - досадливо пробурчала женщина. - Д-да... - немного замявшись от неожиданности, ответил Габриэль. – Ещё не священник, но вскоре собираюсь им стать. - О, это очень печально, - сказала девушка, - Господин, вы слишком красивы, чтобы идти в священники! – Габриэль внезапно рассмеялся и молча покачал головой. - Сэр, ну так вас устроят эти леди? – спросил Бэзил, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. - Да, думаю, устроят, – отозвался тот и снова повернулся к женщинам: - Мы здесь ненадолго, поэтому от вас потребуется только прибраться в доме и готовить обед мне и мистеру Уолтону. Большего я от вас не жду. На время нашего пребывания можете жить в специальных комнатах на первом этаже, а можете возвращаться к себе домой – в этом выбор за вами. Жалование выдам перед отъездом – соответствующее объему проведённых работ. Вас устраивают условия? - Да, сэр, - кивнула Дороти. – Тогда, если вы не возражаете, мы приступим к своим обязанностям. Дом не на шутку застоялся без хозяев, в один день нам его не вычистить. - Да, разумеется, - согласился Габриэль и отступил в сторону, словно бы освобождая дорогу. – Благодарю вас, Бэзил. Вы нас просто спасли. - О, не стоит, не стоит… - смущенно пробормотал тот, бодро тряся руку Роззерфилда. – Ну что ж… Время не ждёт. Поеду я. - Доброго пути вам, - махнул вслед рукой кучеру Габриэль. Поднимавшаяся по ступенькам Бетти задела меня плечом и я, чуть было не соскользнув со ступени, на которой стоял, подвинулся в сторону и озадаченно замер, поймав её странный, пристальный взгляд через плечо. Бог ты мой, неужели эта малышка мной интересуется? Только этого ещё не хватало! Хотя Бетти и симпатичная, но она, вроде, глаз на Габриэля положила… Я, улыбнувшись краем рта, отвел от неё взгляд и посмотрел на Роззерфилда. И тут же почувствовал, какую ошибку совершил. - Я к Бейкеру, - отрывисто бросил он и метнулся вниз, но этот тон неприятно резанул мне слух, как звук рвущейся бумаги. Не успел я моргнуть, как его уже и след простыл, только хлопнула входная дверь. «Чёрт! Идиот!» - я едва не рявкнул это вслух. И ругал я не Габриэля – так близко воспринимающего всё к сердцу, а себя. Чего я ещё ожидал, добиваясь его расположения?! Я забыл, чего ему стоило уступить мне. Ему – всю жизнь ненавидящего подобных мне. Отдаться – пускай и не до конца - не в нежные женские ручки, а в мои грубые лапы, переступив через свой страх и неприязнь. Ублюдок - только и могу, что пялиться на других... Я же обещал ему. «…не причиню тебе боли, обещаю». Проклятие. _________________ После ухода Габриэля я не мог найти себе места от беспокойства. Меня терзало чувство вины, и милашка Бетти, то и дело откуда-то выныривающая с очаровательной улыбкой, вызывала лишь раздражение. Чтобы не провоцировать себя лишний раз на глупые поступки, о которых после буду жалеть, я набросил на плечи тёплый плащ и направился к Бейкеру по уже известному мне адресу. Дверь открыл дворецкий и на мой вопрос ответил, что - да, молодой джентльмен со светлыми волосами заходил, но, отдав хозяину то, что принёс, ушёл в неизвестном направлении. Поблагодарив мужчину сквозь стиснутые зубы, чертыхаясь про себя, я вышел на улицу и огляделся, понятия не имея, где искать Габриэля. Я и Флит-стрит с трудом нашёл, поскольку никогда не бывал в Лондоне ранее, а уж человека в большом городе... Флит-стрит была заполнена людьми. Одни спешили куда-то по своим делам, другие куда-то ехали в больших пассажирских экипажах, вскакивая на подножки уже почти тронувшегося с места транспорта, а третьи просто стояли и беседовали. То тут, то там сновали деловые юристы с кожаными папками и тощие мальчишки-газетчики с объемными сумками через плечо. Светлые волосы то тут, то там. Но ни один из локонов не отливает золотом… Пробродив до вечера по дождливому Лондону, я, замерзнув и изрядно устав, наконец вернулся обратно в поместье, где ворчащая Дороти сообщила мне, что мистер Роззерфилд уже два часа как находится дома. Я молча и хмуро кивнул и - поднявшись на третий этаж - вошёл в спальню. Габриэль, как и утром, сидел на подоконнике, только не спал, а читал. Однако, услышав стук закрывшейся двери, даже не поднял взгляда от пожелтевших страниц. - Почему ты пошёл к Бейкеру один? Почему не подождал меня? – спросил я, подойдя и едва заставив свой голос звучать спокойно. - Ты снова врываешься без стука, - совершенно бесцветным тоном протянул Габриэль, переворачивая страницу. - Ты не ответил мне. - А я обязан? - Да. Габриэль наконец поднял глаза от книги и по взгляду я понял, что он просто в бешенстве. - Обязан?.. Тебе?.. - он сказал это так тихо и так презрительно, что у меня всё замерло внутри, и я мгновенно ощутил всю низость своего ответа. - За что ты злишься на меня? – я решил сменить тему и перешёл сразу к делу. В мои планы не входило рушить отношения из-за вопроса, кто кому что обязан и обязан ли вообще. - Кто тебе сказал, что я злюсь? – одна из бровей Роззерфилда взлетела вверх и я, не выдержав, даже тихо зарычал: - Чёрт возьми, ты меня с ума сводишь своими выходками! Я всего лишь посмотрел на неё, что в этом предосудительного?! - Ничего, кроме того, что было написано на твоём лице, - негромко сказал он, скрестив руки на груди и поворачивая голову к окну, чтобы не глядеть на меня. - И что же было на нём такого?! - Что ты хочешь её, – я собрался было возразить, но осёкся, ведь он был прав. - По-моему, это вполне естественно для мужчины – хотеть женщину, – пожал я плечами, но, скорее, от безысходности, чем от уверенности в собственных словах. - И при этом спать с мужчиной тоже естественно, да?!.. – вскочив с подоконника на ноги, наконец не выдержал Габриэль, а после забился у меня в руках, пытаясь убрать мою ладонь ото рта. - Не кричи! – прошипел я, удерживая его. - Пусти меня, ублюдок! - Да успокойся ты и дай мне всё объяснить! – сказал я и сильно встряхнул его за плечи, а после упёрся руками в стену, не давая ему сбежать. - Я не собирался ничего делать, спать с кем-либо или что-то ещё в том же духе! – он молчал, глядя на меня широко открытыми, яростными глазами – совсем как в одну из наших келейных ссор в семинарии. – И знаешь, почему? Потому что есть ты! Я ни за что не предам тебя. Я просто не хочу этого. Не хочу ни с кем… чёрт тебя подери! – я пытался подобрать слова, но был настолько зол, что они терялись, не доходя до языка, и в лицо ему летели лишь малопонятные обрывки, - Ты думаешь, мечтой всей моей жизни была любовь к мужчине? Нет! Но я ничего не могу поделать – я люблю и всё! Я осознаю, каково тебе было это принять и… быть со мной. Прости, что так вышло. – Я выбился из сил окончательно и замолчал, будучи неспособным более выдавить из себя хоть слово. Эта правда истощила меня так, как не истощала ещё ни одна ложь. Габриэль по-прежнему не проронил ни звука, сверкая глазами. Сколько мы так простояли – молча, глядя друг на друга – я понятия не имел, но знал, откуда взялась эта затяжная тишина – из-за страха и нерешительности. Боязни сказать слово и возобновить только улёгшуюся бурю. Я не знал, что делать, он не знал, как поступить. О, мадонна! Эта тишина режет, словно нож! Внезапно я услышал слабый возглас и с изумлением понял, что поцеловал его. Зачем я это сделал – не знаю. Всё вышло совершенно спонтанно. На секунду растерявшись и не зная, что думать, я решил принять это за знак и, притянув тяжело дышащего Габриэля к себе, вновь приник к его губам, чувствуя, как он будто обречённо, как-то отчаянно прижимается к моим. А я хотел только его. Кровь после скандала бурлила и стучала в висках, выжигала вены и артерии изнутри, подначивая на нечто большее, чем драка и я, запустив пальцы в мягкие волосы возле шеи, прошептал, целуя Габриэля за ухом, чувствуя, как он судорожно вцепился руками мне в лопатки: - Я весь день искал тебя. Но на улице не было ни одного человека с таким золотым цветом волос. Какие угодно… всех оттенков пепла, но не этот... Ты какой-то неправильный англичанин. – Он ничего не сказал в ответ, лишь взяв моё лицо в ладони, впился ртом мне в губы, заставляя мой разум отключиться окончательно и отдаться во власть разрушительного и оттого такого сладкого возбуждения. О, мой ангел… - Ты только мой… - прошелестел, обдавая горячим дыханием моё ухо, Габриэль. – Если предашь меня, я тебя убью. - Et sedebitis sicut corona spinea in fronte mea (И пребудешь терновым венцом на моём челе), - с улыбкой добавил я, и он небольно укусил меня за ухо. - No. За окном незаметно сгустилась тьма, а девственно-белый воск свечей, казалось, никогда и не знал пламени. Я едва мог разглядеть его лицо – настолько густой была темнота, но мои губы безошибочно находили его горящие уста, а ладони неизменно прикасались к ожившей тёплой плоти – всё, что ранее казалось в нём холодным и неприступным, во мгновение ока обратилось в трепет. От биения сердца до ресниц, словно я поймал в ладонь мотылька. Ты просто создан для полёта, mon frisson, [9] и я постараюсь доставить тебе это удовольствие. Оторвавшись от моих губ, Габриэль сделал шаг назад и сел на подоконник, притягивая меня к себе за ворот. Слабый свет далёкого фонаря и выглянувшей из-за туч луны нежно осветил его лицо и расстёгнутую рубашку с полоской белой кожи на груди. И этот взгляд… боже, совсем не ангела – змея, способного с лёгкостью заманить в свои сети любого, кем движет любопытство. - Сколько ещё ты собираешься пытать меня?.. - не то прошептал, не то простонал я, скользнув рукой под полу его рубашки и покрывая голодными поцелуями шею и ключицы, изнывая от пленительного ощущения тепла его тела и сладковато-терпкого запаха. Что за блаженная мука… - Я хочу тебя. - Нет. – руки наши скользили по телам, словно желая охватить их целиком и полностью. - Отдайся мне… - я лихорадочно прижимал его к себе, напиваясь его губами, словно вином и чувствовал себя совершенно одурманенным. - Нет… – он скользнул рукой за пояс моих брюк, и всё моё тело пробрала жаркая дрожь. - Ты дьявол... – На что он тихо рассмеялся в ответ и начал ласкать меня, покрывая пылкими, чуть влажными поцелуями мои обнажённые его усилиями плечи и грудь, казалось, обвивая меня своими тонкими изящными руками, словно виноградная лоза. А я - раз за разом - шептал ему каждым своим поцелуем, то властным, то нежным: «Доверься мне. Сдай свои границы и не бойся меня – тогда я покажу тебе, что такое наслаждение. Я не могу не любить тебя, но желание твоего тела, твоей плоти ничуть не слабее желания твоего сердца. Стань моим целиком и полностью, и тогда я покажу тебе, что есть счастье». - Дьявол здесь ты, а не я… - чуть пьяным шёпотом сказал он мне, проводя ладонью по коже на моём боку, от чего меня бросало то в жар, то в холод. – К чему ты пытаешься склонить меня, а, Сатана-священник? - К тому, что убрало бы последнюю стену между нами, - ответил я, беря его лицо в ладони и проводя по шелковистой щеке кончиками пальцев, любуясь его небесной красотой при слабом свете фонаря, сгорая от нетерпения и жажды по его телу. - Не противься, это приятно, - я начал целовать его лицо, шею, грудь, спускаясь всё ниже и ниже и слыша, как сбилось его дыхание, и как он замер, напрягшись, словно мраморная скульптура. Тонкие пальцы впились мне в плечо и в волосы, не давая снять последнее препятствие в виде белья – лёгких кальсон из тонкого хлопка. Тяжело вздохнув, он опустился на колени рядом со мной, склонив голову – почти обнажённый и такой уязвимый, хрупкий в этих белых остатках одежды, что страсть во мне слегка утихла, пробуждая привычную нежность и желание обнять его, убрать из этой покорности всю сломленность, которой, как ядом, наполнялась каждая капля его крови и вызывала у меня неприятную тревогу, чувство какой-то надвигающейся беды. - Габриэль, - тихо позвал я его, и он поднял голову, переведя на меня взгляд. Левое плечо и локоны вьющихся волос слегка серебрились в лунном свете, струящемся на подоконник и ковёр, словно пролитое молоко. – Габриэль… Чего ты боишься? Он едва шевельнулся, словно спящая ночная птица: - Скажи… знакомо ли тебе чувство невыносимости существования? – помедлив, едва слышно спросил он, глядя на меня так пронзительно, что я уже не в первый раз почувствовал болезненное сжатие в груди, а после задумался: - Возможно. Но я бы никогда не смог отказаться от жизни, – наконец ответил я, внимательно глядя на него и пытаясь прочитать истинные намерения в этом кротком образе. - Карл, у меня есть к тебе одна просьба на эту ночь… - он протянул руку и дотронулся до моего лица так, что я невольно потянулся и сомкнул пальцы на его запястье, приникнув губами к белой ладони. Как же мне нравилось, когда он вот так прикасался ко мне – по собственной воле, так искренно и нежно, словно ангел, пролетая, задевает крылом. За один лишь такой жест я готов был сделать для него всё, что угодно. - Чего ты хочешь? – я поднял на него глаза, и Габриэль, приблизившись, прошептал: - Помоги мне забыть обо всём. Я не хочу здесь находиться, не хочу помнить ни кто я есть, ни этого вонючего города, пропахшего помоями и лошадьми. Я так устал нести груз своих мыслей и воспоминаний. Прошу тебя. - Как ты хочешь, чтобы я сделал это? – спросил я и поцеловал его в угол рта, слегка дивясь переменам. Габриэль раньше никогда ни о чём не просил меня, всегда был таким самодостаточным и гордым… Поэтому я едва ли мог отказать ему. - Стань моим палачом. - То есть? – я отстранился, недоумевающе посмотрев на него, хотя в глубине души понял, о чём он. Габриэль же, наоборот - придвинувшись, ответил: - Ты знаешь, чего я хочу, Карл... Сделай мне больно. Прошу тебя… – я хотел было возразить, но от его близости у меня перехватило дыхание, а внизу живота сладко заныло. В голове всплыл образ Габриэля, выгибающегося и стонущего под ударами моих плетей. Я понял, что не на шутку завёлся. Чёрт бы его побрал, в кого он меня превратил?! Я не могу этого сделать снова! И даже напиться не смею, если не хочу потерять контроль над собой и натворить непоправимое. - Ладно, libertine [10], - смирился я. - Но и у меня есть условие… - взяв его за подбородок и скользнув кончиком носа по нежному изгибу горла, почти промурлыкал я, мимолётно смутившись от своего совершенно непристойного тона. Этот проклятый монашек когда-нибудь доведёт меня до беды, и я сорвусь. Тогда уж он не отвертится. - Какое же?.. – спросил он, послушно садясь на меня сверху. И зачем я только заставляю его это делать? Провоцирую сам себя. – Ты станешь моим послушным рабом… – я прижал Габриэля вплотную к себе, видя его изумленно распахнутые глаза, - Моей жертвой, птицей в клетке моих пальцев, с которой я буду делать всё, что пожелаю. Захочу – высеку, - я с размаху шлёпнул его чуть пониже спины, вырывая судорожный вздох и ощущая впивающиеся мне в кожу на плечах ногти. – Захочу – поцелую… - я жадно впился в горячие уста своего любовника, оглаживая ладонями его обнаженную спину, после чего, медленно скользнув руками под тонкое бельё, начал бессовестно ласкать и сжимать в пальцах упругую и нежную плоть, чувствуя, что сам сейчас взорвусь от возбуждения. Габриэль был не менее взбудоражен – через ткань я ощущал его напряжённый член, упиравшийся мне в бедро, а голое, горячее тело под моими руками так и толкало на животное поведение. – Не боишься, libertine? - No… - жарко выдохнул он сквозь поцелуй. Белый, словно молоко, красный – как кровь, сладкий нектар ядовитых цветов. Я хочу тебя такого – покладистого и развязного! Едва ли осознавая под его поцелуями, где я и кто я такой, я подхватил его на руки, позволив обвить себя босым ногам и, пройдя через всю комнату, остановился, проглатывая ещё одно страстное лобзание, после чего бросил своего распалённого ласками прелестника на кровать и развязал тугой узел шнура на тяжёлом бархатном пологе. - Что ты делаешь? – спросил он, и в голосе мне почудилась нотка беспокойства. - Ничего, любовь моя, лишь исполняю свои маленькие прихоти, - отозвался я, после чего лёг рядом с ним и в который раз уже осыпал поцелуями его гладкое тело, нежные щеки и влажные губы. - А… Карл… - выдохнул он с проходящей по телу дрожью от моих ласк. Он всегда повторял моё имя, испытывая сильные чувства и ощущения. И от этого мне хотелось любить его ещё больше. - Доверься мне, mon frisson… - прошептал я, закидывая его руки за голову и крепко привязывая их шнуром от полога к спинке кровати, - …И смирись. Сегодня ты только мой. – закончив связывание, я снял со спинки стула один из шейных платков (кажется, он был Габриэля) и, возвратившись к объекту своего желания, окончательно погрузил его во тьму, завязав глаза. - Что ты… Карл… Что ты собираешься сделать? – испуганно спрашивал он, приподняв голову от подушек. Как же давно я мечтал об этом: я и он - одни во всём доме. Нет нужды сдерживать ни стонов, ни криков, не опасаться, что кто-то зайдёт в самый неподходящий момент или услышит нескромный разговор… Полная свобода. - Не бойся, любовь моя. Я всего лишь доставлю тебе удовольствие. Только не дёргайся… – поцеловав возле губ, тихо сказал ему я и, достав захваченный с собой вместе с платком перочинный нож Габриэля, провёл его остриём по изгибу носа своего возлюбленного, очертил холодной сталью чувственный, нервный рот и по подбородку спустился на шею, до груди. - М-мой нож… - по тому, как приоткрылись его губы и чуть прогнулся в пояснице торс, как поднялась под одеждой его плоть, я понял, что это нравится Габриэлю и, присовокупив к будоражащему холоду лезвия жар своих ласк, уже слышал не просто затруднённое дыхание, но и прорывающиеся время от времени сквозь него сдавленные стоны, когда я случайно царапал его остриём. Убрав нож, я ласкал поцелуями его живот, проникая языком в ямку пупка, тревожа его влажным, горячим кончиком нервные окончания, что наверняка отдавались сладкой болью внизу живота того чаровника, что извивался в моих руках и с каждым разом всё теснее прижимался ко мне своей плотью, говорил со мной своим телом, просил не останавливаться и быть менее сдержанным в своих фантазиях и действиях. И после такого ты хочешь, чтобы я противостоял желанию взять тебя? Это невыносимо… Имя тебе - Искушение. Я склонился над ним, расстегнул бельё и стащил вниз совершенно лишнюю сейчас одежду. Вид его восставшей плоти и стройных ног привели меня в такой экстаз, что я – медленно проведя ладонью по голени, приник губами к лодыжке и также неспешно проложил дорожку из поцелуев и ласк до самого бедра - всё выше и выше, время от времени покусывая за чувствительную внутреннюю сторону. Габриэль – крепко связанный по рукам, хватался пальцами за верёвки, и – то и дело приподнимая в сладостном отчаянии голову, что-то шептал опьяневшим от ощущений голосом. А мне нравилось вот так лишать его разума – то целуя, то дразня укусами – безвредными и нежными, заставляющими трепетать его хрупкое существо особенно сильно, как в моменты преддверия оргазма. Габриэль вскрикнул и застонал, когда его ногу внезапно обожгло нечто, чего он не мог увидеть. Всё, что он мог – это крепче вцепиться в верёвки немеющими пальцами и прошептать: «Ещё». Я истязал его своим ремнём до тех пор, пока он не обезумел от возбуждения и не взмолился: - Хватит! Я больше не выдержу… я не знаю, что делать… ммм… - он был настолько возбуждён, что его пугало это сокрушающее чувство переполненности – муки и наслаждения одновременно. Он был на грани помешательства, он сходил с ума в моих руках. Я отбросил ремень в сторону и погладил его порозовевшие от ударов ягодицы, успокаивая воспалённую кожу и лаская её прикосновениями губ, скользя языком вдоль поясницы и позвоночника и ощущая такое же упоительное, страстное безумие. Габриэль был снова так близко, что я чувствовал мощную пульсацию его крови под кожей и отчаянное биение сердца. Прижимаясь всем телом, я дразнил лёгкими укусами его шрамы на спине и скользил рукой по округлому изгибу ягодиц и между ног, касаясь сочащегося смазкой члена, от чего каждый раз ловил сдавленные стоны и мольбы о желании снять это невыносимое, хотя и сладостное напряжение. Решив, что на сегодня с моего грешника достаточно мучений, я перевернул его на спину, снял с глаз повязку и развязал руки, а затем развёл его колени в стороны и обхватил ртом горячий и твёрдый член, чувствуя, как в мои плечи судорожно вцепляются его обезумевшие пальцы. Хватило нескольких движений, чтобы мой мечущийся в агонии любовник достиг пика своего блаженства и со стоном обмяк на кровати. Я думал, после такого напряжения он мгновенно уснёт, но нет. Мой ангел вытянул вперёд руки и, притянув меня к себе, нежно поцеловал в губы, а после спустился вниз, и завладел моей плотью, лаская горячим, влажным языком напряжённый и требующий разрядки орган. От его манипуляций, руки, которыми я упирался в подушки, подломились и мне, чтобы не упасть, пришлось ухватиться за спинку кровати. Уткнувшись лбом в деревянную поверхность, я едва ли находился в сознании от ласк внизу живота и спустя минуту, вскрикнув, излился, чувствуя, как каждая мышца наливается приятной тяжестью. - Mea tentatio…[11] - прошептал я, немного придя в себя и благодарно прикасаясь губами к его щеке и устам. Габриэль, что-то неразборчиво выдохнув в ответ, обнял меня и уткнулся лицом мне в шею. Пожалуй, сегодняшнее пребывание в царстве снов станет одним из самых крепких на моей памяти. Ведь я разделю его с Габриэлем. _________________ Следующим утром, открыв глаза, я не обнаружил Габриэля в постели, рядом. Он – уже почти собравшийся – ходил по комнате, застёгивая серебряные запонки на манжетах рубашки и что-то искал. - Доброе утро, - сказал я, наблюдая за ним. - Доброе, - он остановился, посмотрел на меня, а после продолжил поиски. Моя бровь непроизвольно поползла кверху и я окинул взглядом комнату, пытаясь угадать, что же такого потерял Габриэль. Небольшой беспорядок: моя оставшаяся со вчерашней ночи на подоконнике одежда, шёлковый шейный платок возле кровати, послуживший посредником в наших далеко не невинных играх… Тут я заметил, что ворот рубашки Габриэля расстёгнут. Наклонившись, я подобрал с пола находку и спросил: - Не это ищешь? – он снова взглянул на меня и, внезапно прояснившись лицом, кивнул и направился к кровати с явным намерением взять его. - Спасибо, я уже думал, что забыл его где-то, – сказал он, протягивая руку за платком, но я резво убрал его: - И где же ещё монсеньор Роззерфилд может забывать свои платки, как не у себя в спальне? - Я ни с кем не сплю и ты прекрасно знаешь этот мой принцип. – невозмутимо отозвался он, подойдя ещё ближе и попытавшись выхватить платок у меня из руки. - Так уж и ни с кем? – поймав за ворот рубашки, я приблизил своё лицо к его, глядя ему в глаза. Габриэль вырвался, забирая платок, но я успел заметить едва видный румянец на его щеках. Снова неприступен, словно ледяная башня… Чёрт возьми, он сводит меня с ума! Есть ли предел его очарованию? - Ты отправил письмо ректору, что мы задержимся? – спросил он, не глядя на меня. - Да. Вчера, – ответил я. – Бэзил обещал доставить в целости и сохранности. Расписку-подтверждение получения бумаг мистером Бейкером, думаю, мы сами доставим. - Прекрасно, – проронил тот, застёгивая пуговицы на чёрном твидовом жилете. - Надеюсь, мы как можно скорее отправимся обратно. - Семинаристский экипаж вернётся дня через три, не раньше. – промолвил я и, прищурившись, поинтересовался: - Скажи, почему ты… Но ответом мне была только закрывшаяся дверь. - Чёрт… - глубоко вздохнув, я упал обратно на подушки и убрал волосы от лица. С каждым днём Габриэль казался мне всё более угрюмым, чем прежде. Я чувствовал, что нам нельзя оставаться в этом доме, но почему-то медлил с отъездом. «Я не хочу здесь находиться…» Мне мнилось, что я могу узнать что-то крайне важное, благодаря пребыванию здесь. Да, так я думал… И едва не поплатился самым дорогим за свой эгоизм. _________________ Гулкий топот по каменной мостовой. - Эй, а ну, стой, паршивец! – я, остановился и удивлённо обернулся, не понимая, к кому обращаются. Надеюсь, не ко мне. Не успел я подумать об этом, как в меня что-то с размаху врезалось, сбив с ног, вызвав удушье и боль в районе солнечного сплетения. Чертыхаясь, я быстро вытянул вперёд руку и поймал агрессора за край грубого пальто. - Ай! Отпусти меня! Отпусти! Отпусти! Отпусти! – существо рвалось у меня из рук, как одержимое, молотило по плечу кулачками и отчаянно верещало. - Ай! Ой… Да успокойся ты! – воскликнул я, пытаясь совладать с ним. Мне казалось, что я пытаюсь удержать большого разъярённого кота: - Я не обижу тебя! – он наконец успокоился и я понял, что мой соперник был всего лишь ребенком – маленьким мальчиком, лет шести-семи. - Сэр, отпустите меня, - жалобно попросил он, - Я больше не буду красть у этого жирдяя. - Какого жирдяя? – ошалел я, но тут за спиной послышался топот и раздался громкий, прерывающийся тяжёлым хриплым дыханием голос: - О, благодарю, сэр, вы его поймали! – полный, запыхавшийся от бега мужчина в белом фартуке подошёл ко мне и, рьяно жестикулируя, продолжил, задыхаясь: - Этот гадёныш уже не первый раз таскает у меня хлеб. Да ещё и самый дорогой! Ну ничего, каналья, теперь-то я тебя выпорю, как следует… Давайте этого щенка сюда и извините за беспокойство. Я в замешательстве обернулся на воришку, которого всё ещё крепко держал за тощее плечо и понял, что мальчик в тихой панике – с таким ужасом он смотрел на пекаря. Вздохнув и в какой уже раз по непонятной причине сокрушаясь своему мягкосердечию, я спросил, обращаясь к возмущенному хозяину булочной: - Сколько стоил украденный хлеб? - Девять пенсов, но… Сэр, не лучше ли вам предоставить мне самому разобраться с этим негодником? Не хватало ещё порядочным людям платить за проступки воров, которые… - Значит, я не порядочный человек, - перебил его я, вкладывая деньги в руку мужчины, после чего стал удаляться, утаскивая за собой мальчишку. Заведя за ближайший угол, я, наконец, отпустил виновного и тот, потирая плечо, хмуро, но уже не яростно смотрел на меня исподлобья слезящимися серыми глазами. - Как тебя зовут? - Том, - буркнул он в ответ. – И что теперь, мистер? У меня нет денег, чтобы отплатить вам. - Мне не нужны деньги, – покачал я головой. – Отплатишь как-нибудь в другой раз. Например, не попадаясь больше на краже. А теперь иди отсюда. – Том, удивлённо вскинув брови, как-то рассеянно кивнул и, развернувшись, припустил через улицу прочь. - Эй! – крикнул я. Он остановился, подтягивая съехавшую на лоб слишком большую для него фуражку и обернулся, - булочную смени! – он снова кивнул и скрылся среди прохожих. Я же, посмеиваясь, продолжил свою прогулку. Мне было до странного спокойно на душе и одновременно меня грызло беспокойство за Габриэля. Сегодня утром он даже не смог скрыть своей подавленности, как, оказывается, делал практически всё время. Он ушёл так быстро, что я даже не успел узнать, куда он направился. Габриэль уже раз пропадал неизвестно куда – вчера. Но скольких нервов мне стоил тот день, одному богу известно. И я снова позволил ему исчезнуть, не сказав ни слова. Ничем хорошим это не кончится. Габриэль не появился в поместье к обеду, не появился и к пяти часам. Когда же его не было и на ужине, моё терпение лопнуло. Я не мог больше сидеть на месте и ждать. Не обращая внимания на возмущенное ворчание Дороти о нетронутой еде, я надел тёплый плащ (Габриэля, поскольку мой был в чистке) и вышел на освещённую фонарями улицу, намереваясь разыскать непутёвого графа во что бы то ни стало. Плевать, сколько времени может уйти на это, но я не смогу заставить себя вернуться в дом, пока не увижу его собственными глазами. На улице было мало людей, лишь десяток поздних прохожих, да пару кебов с сонными кучерами впереди. Кто угодно… но Габриэля среди них не было. Я обошёл с десяток улиц и даже побывал в Гайд-Парке и, почти отчаявшись, возвращался обратно. Было уже за полночь, меня окружал опустевший город и начинал накрапывать мелкий дождь. И, по мере того, как он усиливался, возрастало моё внутреннее напряжение. Я остановился, чувствуя, как гудят от усталости ноги. - Габриэль!!! Где ты, чёрт тебя подери??! – едва не сорвав горло, я замолк, перестав озираться, понимая, что это не поможет и тяжесть тревоги и страха на сердце легче не станет. Я уже собирался идти дальше, когда услышал: - Эй, мистер, вы чего орёте? Спятили? – повернув голову, я заметил выглядывающего из-за угла мальчугана в кепке и ещё троих – двух его возраста и одного помоложе. - Том? – от удивления я даже замер. – Что ты делаешь на улице так поздно? Ночью опасно. - Я здесь живу, так что не вам говорить об опасности, сэр, - хмыкнул тот, поправляя кепку. – Вы что-то потеряли? - Нет… Да, вернее… не что-то, а кого-то, – ответил я, чувствуя, как путаются в голове мысли. – Я человека потерял. Моего возраста, но выглядит чуть младше. Светлые волосы, голубые глаза. - Вы сейчас описали половину Лондона. – пожал плечами Том. – Я каждый день вижу таких. - Нет, он очень выделяется из толпы. Таких красивых людей я нигде больше не видел. Думаю, увидев раз, вы его бы уже не забыли. - Красивый, говорите? – поморщившись, проговорил Том, - Это вообще непонятно. - Сэр, я видел сегодня красивого человека, - внезапно вмешался в разговор самый маленький на вид бродяжка. – Это же тот… ну, тот… - я выжидательно смотрел на него, жестами побуждая говорить дальше. Малыш задергал за рукав Тома: - В переулке Вичертон… - тот внезапно понял и от того, как у него вытянулось лицо, во мне поселилась убежденность, что речь идёт именно о Габриэле. - Том?.. – осторожно позвал я. Он повернулся ко мне и сказал, слегка запинаясь: - Я не знаю… но, сэр, мы видели сегодня одного джентльмена. Красивого, со светлыми волосами, ваших лет. - В старых кварталах! – влез младший из товарищей Тома. - На него напали двое каких-то людей, - продолжил Том и я почувствовал, как у меня всё холодеет внутри, - … и утащили в один из домов. - Где?! – рявкнул я так, что дети подскочили от неожиданности. – Вы знаете, куда конкретно его увели?! Показать можете?! – те ничего не ответили от испуга, но быстро закивали головами и, развернувшись, побежали, махнув руками. Я ринулся следом. Спустя двадцать минут гонки по грязным кварталам и улицам Лондона, мои проводники вывели меня в переулок, полный нищеты и смерти: разбитая колеями дорога, расколотые витрины старых, явно заброшенных лавок; у стен, среди гор строительного хлама, возле импровизированных костров сидели нищие, протянув к огню тощие грязные руки. Как этот Лондон не был похож на тот, что я привык видеть на основных улицах! Полными ужаса глазами я взирал на это зрелище и не мог даже предположить, на кой чёрт Габриэлю понадобилось сюда идти. Да здесь, если кого-то убьют, никто и не обратит на это внимания! Господь наш и святые угодники, помогите! Ему – остаться живым, мне – найти его и увести отсюда. - Гавриил… - прошептал я. – Где же ты. - Сюда! – Том и другие мальчишки махали мне, стоя возле покосившегося двухэтажного дома, чьи окна горели, но были зашторены и за занавесками смутно угадывались движущиеся людские силуэты. Подойдя, я посмотрел на выцветшую старую вывеску: «Madame Butterfly», - прочитал я надпись по-французски. – Что это вообще за место? - Мы там не были, мистер, но Люк говорил, что в этом доме живут продажные женщины. - Продажные… что? – я оторвал взгляд от вывески и опешил. - То есть, это бордель?! - …? – бродяжки переглянулись, - Ну… да. Я застыл в замешательстве, не зная, что делать. Если Габриэля похитили и запихнули в этот публичный дом, то медлить нельзя. - Я пойду, - сказал я мальчикам. – Спасибо за помощь. - Вы… это… аккуратнее, - сбившись в кучу, словно замёрзшие волчата, они выглядели смущенными. - Те ублюдки были довольно-таки большими. - Моего решения это не изменит, - криво улыбнулся я и поднялся по ступенькам к двери. Постучал и тут же увидел, как отодвинулась створка на узкой полоске смотрового окошка. На меня уставилось два внимательных тёмных глаза. - Добрый вечер, сэр. Вашу карточку, пожалуйста. - Карточку? – я растерялся, не понимая, о какой карточке идёт речь. – Вы о визитной? - Именно, - взгляд стал ещё более проницательным и я понял, что если сейчас же не предоставлю годную карту, меня просто не пустят и тогда я уже не смогу найти Габриэля. - О, минутку… - я начал рыться в карманах, но они были пусты. Кроме денег и всякой ерунды я не обнаружил ни одной карты и перешел к карманам внутри плаща. Неужели… - Вы забыли свою карточку, сэр? – голос по ту сторону двери стал ехидным и я, вынув руку из кармана, достал не меньше пяти визиток и протянул ему одну. Спустя минуту заскрежетали замки и дверь распахнулась. Моим глазам предстал мужчина средних лет с зализанными назад черными волосами и тонкими усиками, в униформе дворецкого. - Граф! Какой сюрприз… Мне, право, неловко…Что же вы сразу не сказали, что это вы. Мы не стали бы требовать с такого важного гостя пропуски. Вы, должно быть, Роззерфилд-младший? - Роззерфилд? – я замер, только сейчас осознав, что плащ на мне – Габриэля, а следственно и визитки – тоже его. - А, ну да, – и, добавив побольше свойственного знати высокомерия в лице, добавил: - О вашем заведении ходят самые лестные слухи, вот я и решил собственными глазами взглянуть на ваш цветник. - О, вот тут вы совершенно правы… - раболепно сощурив глаза, подтвердил дворецкий, - Девушки Мадам прекрасны все без исключения. Ну чисто розы. Желаете взглянуть? - Эм… я бы с радостью, но меня больше интересуют другого рода цветы. Мне говорили, что вы также располагаете юношами. Или это не так? – в последнюю часть фразы я добавил немного холода и дворецкий заметно забеспокоился: - Нет-нет, всё верно, но… у нас их всегда было немного, а сейчас и вовсе один. Наш дом в основном специализируется на девушках… - Один? – я прищурился, - А можно ли увидеть его? - О да, да, разумеется, но… - заюлил тот, - …Он сейчас не в самой лучшей форме, поэтому стоит ли… - Ну не зря же я сюда пришёл, верно? – подтолкнул его я, - Да и потом, не думаю, что при таком количестве прекраснейших дам уже возможно испортить впечатление одним подпорченным мальчиком. - Ну, раз вы так говорите… Я поговорю с Мадам. Он сейчас под её протекцией, поэтому ей решать. - Подождите…как вас зовут? - Артур Лонг, милорд. - Артур… не думаю, что есть смысл беспокоить Мадам. Ведь, если мне не понравится мальчик, мы её лишь зря потревожим. Позвольте мне взглянуть сначала на него, а если уж я решу его купить на некоторое время, позовём мадам. Я не люблю лишний раз иметь дело с женщинами, несмотря на их красоту и медоточивые речи… Если вы понимаете, о чём я... – я выжидательно и твёрдо смотрел на него, пока дворецкий обдумывал моё предложение. - Да-да, конечно, граф, но я рискую головой за это… - пробормотал он, осторожно озираясь по сторонам. Боже, вряд ли мне ранее приходилось встречать более жалкого и более неприятного человека, чем этот управляющий. - Вот. За ваше беспокойство, – я вынул из кармана пачку денег – всё, что оставалось у меня на расходы в период пребывания в Лондоне. Меня не особенно волновало, на что я буду жить после – куда важнее было вытащить Габриэля из этого гадюшника. - Ну… что ж. Ладно, - дворецкий, помедлив, взял деньги и, спрятав, поманил меня за собой и начал подниматься вверх по лестнице. Я последовал за ним, сгорая от нетерпения и страха, что этим единственным пленником окажется не мой возлюбленный Габриэль. Мы ступили в тёмный коридор и Лонг провел меня к одной из дверей. - Он здесь, - сказал дворецкий и моё сердце мгновенно пустилось галопом, грозя вот-вот прорвать грудную клетку. – Однако, вынужден вас предупредить, господин: с виду он настоящий ангел, но на деле сущий бес. Ужасный нрав. - Не волнуйтесь, Артур, - отозвался я, чувствуя, что начинаю улыбаться. Это точно Габриэль. - Я умею изгонять бесов. – Пожав плечами, дворецкий открыл дверь и в полутёмной комнате, при свете всего лишь одной масляной лампы я увидел сидящего у стены Габриэля. ____________________ - Эй, ты, вставай! – приказал Лонг и юноша, вздрогнув, поднял голову. Его глаза расширились от изумления при виде меня, и он мгновенно вскочил на ноги. - Карл! Ты… Взглянув на дворецкого, я понял, что всё пропало и, едва ли успев подумать, схватил со стоящего рядом столика вазу и со всей силы ударил его по голове, разбив хрупкое стекло вдребезги. - Бежим, живо! – я устремился прочь из комнаты, увлекая Габриэля за собой. Почти скатившись по лестнице, мы пронеслись сквозь толпу испуганных девиц и их клиентов и, поспешно отворив все засовы, выбежали на улицу, мгновенно затерявшись среди лачуг и заброшенных лавок. Мы убежали уже довольно далеко, но я всё не мог остановиться и сжимал руку Габриэля так сильно, что ему, должно быть, было больно. Однако, мне было дурно лишь от одной мысли, что он снова может потеряться, может пострадать, поэтому я предпочёл после лечить его синяки, чем искать не то трупом, не то живым среди нищеты и опасностей Лондона. - С-стой! С-стой! Погоди! – я остановился и дал Габриэлю немного отдохнуть. Он согнулся пополам, пытаясь отдышаться, но у него это плохо получалось. - Зачем ты ушёл? – спросил я, слыша в своём тоне невольное отчаяние. - Я искал тебя. Я мог и не найти… - мой голос дрогнул и я осёкся, почувствовав, как сжимается от подступающих слёз горло. Только сейчас я понял, как испугался за него. - Что тогда было бы?! - Как ты нашёл меня? – тихо, только и спросил он, глядя на меня в синеве ночи тёмными и до предела уставшими глазами. - У меня свои связи, - ответил я. Мне не хотелось углубляться сейчас в историю о моём знакомстве с детьми улиц. – Как ты оказался в том доме? - На меня напали. – коротко сказал он и напрягся. - Они… упоминали имя моего брата… - внезапно, его плечи затряслись и он опустил голову в безмолвном плаче. – Они приняли меня за него! Как связаны публичный дом и мой брат? Чего я не знаю?.. Чего я ещё не знаю?!! – и он, закрыв лицо руками, разрыдался. Я не придумал ничего лучше, чем обнять его, ибо был так же обессилен, как и он. Как бы зол я ни был на весь белый свет, на Габриэля, теперь – вновь прижимая его к себе - я чувствовал покой, самый настоящий и самый желанный. Когда Габриэль слегка успокоился, я молча привлёк его к себе за плечо и, набросив половину плаща на него (он был без верхней одежды, даже без сюртука), сказал: - Пойдём. Нам нужно вернуться, - с этими словами я потянул его по направлению к особняку Роззерфилдов, время от времени замечая блестящий хрусталь слёз на бледных от ночного холода щеках – стылых, как затаённое отчаяние. Да. Нужно… Вернуться… _______________ Приведя беглеца в особняк, я случайно бросил взгляд на часы и обомлел: стрелки циферблата показывали четвёртый час утра. В поместье стояла звенящая тишина: всем было плевать - вернёмся мы или нет. Наверное, этим и отличается дом от крыши над головой. А Габриэль просто стоял посреди холла и смотрел на большие напольные часы, словно бы видел их впервые. Похоже, у него шок после сегодняшнего инцидента… Я помрачнел. Нам нельзя было оставаться здесь. Этот тип из борделя видел карточку и теперь они знают не только фамилию Габриэля, но и титул, а, значит, им не составит труда найти и этот дом. Ну ничего, ничего… Бэзил вернется уже послезавтра. Не думаю, что они… - Карл… - Габриэль внезапно замер, глядя расширенными глазами куда-то в пустоту, а после медленно согнулся пополам. - Тебе плохо? – я спешно подошёл и придержал его за плечи. – Габриэль? - Мне… немного нехорошо…- выдохнул он. Его лицо побледнело как полотно, и я, приобняв юношу за талию, открыл входную дверь и вывел его на холод, где на свежем воздухе ему мгновенно полегчало. - Всё хорошо, – пробормотал он, немного придя в себя. – Мне уже лучше. - Тебе нужно отдохнуть, - сказал я, направляясь вместе с ним к главной лестнице. - Уже очень поздно. – Габриэль ничего не ответил, лишь молча смотрел себе под ноги, словно бы боясь споткнуться или потерять равновесие. Таким измученным я его ещё никогда не видел. Даже телесные муки его не так выпивали, как душевные, и я испытывал неизменную, непрерывную боль, глядя на его состояние. Я не знал, как прекратить это, как выйти на верный путь, как очистить себя и того, кого я так беззаветно люблю и страсть к кому я проклинаю каждый божий день. И одновременно я чувствовал, что не смогу уйти сам и не дам уйти ему, словно нас сплели невидимые узы. Узы, взращенные на собственной крови, страдании и любви. Каждый раз, давая мне плеть и вверяя себя в мои руки, он словно говорил: «У меня пока есть власть над твоим ангельским сердцем. Если хочешь, можешь хоть до полусмерти меня избить. Главное – не бросай меня. Несмотря ни на что», – и я не бросил, поскольку осознавал, что эта связь сильнее моего эгоизма или усталости, сильнее самого сильного из моих желаний и сильнее любой слабости. Мы вошли в тёмную от ночных сумерек спальню, и мой граф, сев на кровать, уставился в темноту невидящими от внутренней опустошённости глазами. Он был настолько подавлен, что напоминал механическую куклу – фарфоровую игрушку, которую хозяин в угоду собственной прихоти усадил в человеческую позу. - Тебе нужно поспать, - повторил я, берясь за ручку двери и намереваясь уйти. Но он покачал головой: - Я не могу. – Он и вправду не намеревался ложиться. Но сон ему был просто необходим в таком состоянии и я, вздохнув, закрыл дверь и, возвратившись, сел рядом. - Для меня было полной неожиданностью оказаться здесь, – вдруг сказал он. Голос – тихий и хриплый, словно бы и не принадлежал Габриэлю. - Несмотря на то, что я не был никогда в этом месте, этот дом полон призраков. Здесь много чего произошло. Здесь жил мой брат и мой отец, который по своей слабости совершал много мерзостей за спиной сына. Здесь умерла моя мать и здесь разлучили меня и Париса. Они снятся мне каждую ночь. Этот дом втягивает меня, словно трясина. Я больше не могу так жить. Я задыхаюсь, Карл. - Я понимаю… вернее, могу представить себе, что ты чувствуешь. – сказал я. - И мы уже совсем скоро уезжаем. Тебе нужно только потерпеть ещё один день. А после мы уедем, обещаю. - Да, – было мне ответом, и я поцеловал его в угол рта, а после расстегнул пуговицу сорочки у ворота. - Карл, – схватив меня за руку, протестующее проронил он, отворачивая лицо. - Всё хорошо, я просто хочу раздеть тебя, - успокоил его я. – Негоже человеку спать в господской постели в той же одежде, в какой он сидел на грязном полу борделя. – Он наконец перевёл на меня взгляд и медленно разжал пальцы на моём запястье, позволяя вновь заняться разоблачением; всё оставшееся время молча наблюдая за тем, как я заканчиваю с пуговицами на груди, а после принимаюсь за запонки на запястьях. Я знал, о чём он думает: подобное занятие было больше присуще горничной или дворецкому, но мне доставляло удовольствие освобождать его от жесткого жилетного твида и накрахмаленного плена воротничка и галстука. Возможно, таким образом я пытался дать ему хоть малую толику, иллюзию свободы, в которой Габриэль так нуждался. Когда он остался обнажённым, я едва смог отвести взгляд от него: этого гладкого, стройного тела и золота волос, касающихся кончиками плавных изгибов плеч - чуть напряжённых от прикосновения холодного воздуха. Я встал с постели и направился к комоду. Достав первую попавшуюся ночную рубашку – самую обыкновенную, из белого хлопка, вернулся обратно и молча облачил Габриэля в неё: сначала на вытянутые в стороны нежные руки скользнули рукава, а после пуговицы нашли своё место в проймах. - Спасибо, Карл, – сказал он и, чуть наклонившись, поцеловал меня в губы. Я с удовольствием принял его благодарность, после чего помог забраться под одеяло. Почему-то, при взгляде на его закрывшиеся глаза, меня посетила странная смесь тревоги и безмятежности. Это чувство невозможно описать словами, его можно лишь ощутить и принять, как что-то неизбежное. Каждым своим жестом, каждым устремлением он словно играл на струнах моей души, то выстраивая в ней замки, полные гармонии, то, лишь дёрнув одну из струн, создавая внутри хаос и разрушение. И в то утро… Лишь одного предательского взгляда ему хватило, чтобы прочитать мои преступные желания относительно Бетти. Лишь его полных боли и вопроса глаз хватило мне, чтобы понять свою ошибку. Я и не заметил, когда мы стали так близки. - Гавриил… - тихо позвал я, но он не отозвался, нарушая тишину лишь глубоким и спокойным дыханием. Убедившись, что он спит, я поднялся на ноги, и, чувствуя лёгкое головокружение от усталости, вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. ___________________ Я лежал на кровати, но мне не спалось, несмотря на свинцовую тяжесть каждой конечности. Ветер за окном завывал, заставляя рамы стонать, а моё тело покрываться мурашками при мысли о том, как, должно быть, холодно снаружи. Лунный свет умиротворяюще заливал комнату и в конечном счёте я всё-таки смог задремать ненадолго, но проснулся от странного грохота неподалёку. За окном уже смутно синел рассвет. Встав с кровати, я вышел из комнаты и оказался в тёмном коридоре, один конец которого вёл в спальню Габриэля, а другой – в библиотеку. Повертев головой и присмотревшись, я понял, что дверь в книгохранилище приоткрыта. Кому могло понадобиться в библиотеку ночью? Внезапно, раздался ужасающий грохот. Так падает на пол что-то твёрдое. И это что-то, судя по звуку, явно тяжелее книги. «Что за…» - я быстрым шагом достиг библиотеки и, толкнув дверь, на несколько мгновений застыл. Мне казалось, что это происходит не со мной, и я увидел дурной сон. Словно со стороны я услышал собственный вопль: - Габриэль! – Роззерфилд лежал на полу, рядом с ним валялся упавший стул, а с деревянной балки свисал конец оборванной верёвки. - Бог мой! Габриэль!... Габриэль!!! – я схватил его за плечи и понял, что глаза меня не обманывают: на шее Роззерфилда действительно моталась скрученная петля. Он хотел повеситься, но верёвка… - Оборвалась… - прошептал я, сам себя не помня от страха и облегчения одновременно, чувствуя, как из глаз катятся слёзы, обжигая щёки. - Оборвалась… - времени на раздумья не было. Сдёрнув петлю, я прислушался к дыханию юноши и понял, что оно слабое, но постоянное. Окончательно успокоившись и вытерев слёзы страха, я отнёс самоубийцу к нему в комнату, а после – спустившись вниз – послал одну из горничных за лекарем. Тот явился через полчаса и, осмотрев Габриэля, сказал, что всё будет в порядке и что моему неразумному другу очень повезло. - Вы не знаете, господин, почему столь августейшая особа пошла на это? – лекарь сочувственно посмотрел на спящего Габриэля. – Такой прекрасный молодой человек, да и граф к тому же. - Нет, - коротко ответил я. - Для меня это тоже было неожиданностью, сэр. Лекарь пристально посмотрел мне в лицо, а после вздохнул: - Ну что ж… Я желаю вам и милорду как можно скорее пережить этот сложный период. Но я бы показал его психиатру. Быть может, так было бы проще найти верное решение терзающей его проблемы, – и, кивнув мне на прощание, лекарь удалился. Бетти и Дороти направились проводить гостя, я же остался в комнате один на один с бесчувственным Габриэлем. Казалось, ничего и не происходило и я бы мог убедить себя в том, что попытка самоубийства Роззерфилда – лишь мой кошмарный сон, если бы не след от удавки на горле. Красный и воспалённый, он смотрелся уродливо и казался язвой, подобием открытой раны на нежной белой коже. «Этот дом втягивает меня, словно трясина. Я больше не могу так жить…» - мои руки пробила крупная дрожь и я, издав какой-то звук, похожий не то на стон, не то на возглас от боли, заплакал. Я такой идиот… «Я задыхаюсь, Карл». Я не понимал, за что меня и его так наказывают. Что плохого сделали я и Габриэль, что нас обоих – и меня и его – не оставляют несчастья? Боль стала нашим вторым ощущением, а дыхание смерти – постоянным сквозняком в спину. Я чувствовал, как мы оба погружаемся во тьму – неумолимо и быстро, связанные путами страха и отравленные ароматом цветов зла. Я больше не мог это выдерживать. У меня не осталось сил, только злость. Она разрывала меня и красила всё, на что бы я ни посмотрел, в кровь. Вскочив, я метнулся к себе в комнату и, остановившись перед висящим на стене распятием, закричал: - Чего ты хочешь, проклятый бог?! Что тебе нужно от нас?! Зачем ты так настойчиво пытаешься убить того, кого собственноручно впустил в мою судьбу и сделал моим смыслом?! Или ты таким образом наказываешь меня?! Ну так и убей меня! Заставь своего раба залезть на чёртов стул и повиснуть в петле, словно дохлую собаку!! Я служу Богу и буду его слугой, но мой Бог – не убийца! Слышишь?!! – но небеса, конечно же, остались глухи к моему крику. За дверями раздался громкий топот и в комнату влетела Бетти: - Господин, что случилось?! – девушка была бледна и испугана. - Почему вы так страшно кричите? Я хотел ей ответить, но почему-то не смог – голос пропал, а горло сжимала удавка куда более жесткая, чем та, что я нашёл на шее у Габриэля – удавка невысказанной муки и непролитых слёз. Вместо ответа я только покачал головой, а после мои глаза закрылись, устлав окружающее пространство непроглядной и густой, словно смола тьмой… ___________________ Я тихо плыл в чёрных водах какой-то реки. Было темно, и мне казалось, что я находился под землёй – словно надо мной сомкнулись мрачные своды Аида, а неугомонный Стикс стал моей колесницей в мире мёртвых. Внезапно, слуха достигло едва уловимое: - Карл…- тихий зов – не то голос, не то шум волны, доносился в том направлении, куда меня несла вода и через какое-то время я почувствовал, как скребанула по спине земная твердь – меня вынесло на берег, и теперь прибой Забвения лишь касался моих ступней. - Карл…- вновь услышал я и мысленно крикнул: - «Я здесь, я слышу тебя!» А после моей щеки коснулась горячая рука и я открыл глаза. _____________________ - Карл… - Габриэль, закрыв лицо руками, раз за разом повторял моё имя. Его плечи вздрагивали, а мышцы под рубашкой словно свело в мучительной судороге. - Я не понимаю, что происходит! Карл, прошу, помоги мне! Карл! - Я здесь, - наконец смог ответить я. Габриэль замер и мгновенно затих, словно затаившись. Взглянув ему в лицо, я понял, что он не на шутку испуган. - Как?.. - только и спросил он, отодвигая ворот рубашки и показывая ленту гематомы на шее. - Это я хотел бы спросить у тебя, – сказал я, садясь на кровати. Меня с новой силой накрывало отчаяние. – Как ты мог, зачем?! Нам оставалось всего два дня! - Я НЕ ПОМНЮ! – внезапно закричал он так, что всё вокруг зазвенело. Я замолчал от изумления. Как это… - Я ничего не помню! Я же… Я не хотел этого! Как я оказался там?! – заикаясь, вопрошал он. По его щекам катились слёзы, - Я лёг спать… и всё! Больше ничего. Клянусь тебе, Карл! Я понятия не имею, как оказался в петле! Я был готов сойти с ума от того хаоса, что творился сейчас в моей голове и вцепился руками себе в волосы, пытаясь вернуть способность думать. Это просто чертовщина какая-то… Что если дом действительно проклят и лунными ночами по нему бродит какая-то жуть, способная свести человека в могилу?.. Лунная… Я распахнул глаза и замер. Вчера же было… - В чём дело? – Габриэль тронул меня за руку и я, тяжело вздохнув, накрыл его ладонь своей: - Вчера было полнолуние, Габриэль. Поэтому ты не помнишь совершённого. – сказал я, чувствуя неприятную тошноту. - К-как… Я… не понимаю… - он в изумлении смотрел куда-то в пустоту. – Это же всего лишь… - Всего лишь сомнамбулизм, - закончил за него я. - Но он чуть не закончился твоей смертью. - Разве такое возможно? – спросил он, но ответ не требовался. Возможно, я даже догадывался, что спровоцировало подобное поведение. «Я больше не могу так жить. Я задыхаюсь, Карл…» Вот оно. Он запомнил эти слова, и они стали его руководящей нитью в состоянии сомнамбулы. Каким только образом, не знаю. О господи, Габриэль… Почему же ты себя так ненавидишь… - Я больше не отпущу тебя ни на шаг от себя, - мрачно сказал я, обнимая его за плечи и талию и притягивая к себе на подушки. - Пока мы не уберёмся из этого дома. И никакой Бог или дьявол не помешает мне сделать это. _____________________ Весь последующий день я и Габриэль провели вне поместья. Мы бродили по Лондону и осматривали каждый его закоулок: от крупных достопримечательностей до мелких древних лавчонок, зажатых между крупными и вполне современными зданиями. Было холодно, и когда студёный ветер начинал пробирать до костей, он и я заходили погреться и выпить чего-нибудь согревающего в какое-нибудь местное кафе или паб. - Знаешь, а ведь я сейчас почти счастлив, - сказал Габриэль, отставляя в сторону чашку из-под кофе. - Что же мы можем сделать, что бы убрать это «почти»? – с улыбкой спросил я у него. Габриэль, посмотрев на меня, тоже улыбнулся – едва заметно, смущённо и ответил: - Не возвращаться туда до самой ночи. – Как я понял, под словом «туда» он имел ввиду особняк Роззерфилд. Что ж, это сделать для меня не составляло труда, и я кивнул. Всё, чего я хотел – чтобы Габриэль был счастлив. Мы вернулись в поместье – хмельные и порядком уставшие, когда старинные часы в холле показывали второй час ночи. Нам навстречу вышла Дороти со свечой в руке и, качая головой, препроводила каждого в свою спальню. После её ухода, Габриэль – всё с той же свечой на медном подсвечнике – точно оживший Гелиос перебрался ко мне в комнату. Поставив мерцающий огонёк на стол, он – столь же соблазнительный, сколь и невинный, забрался ко мне на кровать и припал сладким, пахнущим кагором поцелуем к моим устам, прижимаясь в ответ своим телом к моему через тончайший шёлк рубашки и, воспламеняя жаром вожделения всё моё существо, впервые не просил меня о боли. О, как неистово я любил такого Габриэля, и как радовалась моя душа при взгляде на его сияющие глаза в такие моменты. Целуя его и упиваясь теплом нежного тела, я ощущал дурманящий меня аромат любви и чувствовал, что никогда ещё мы не были настолько близки, как в ту ночь. Ни я, ни он уже не боялись сойти с назначенного пути, решившись любить то, что хочется, а не то, что нужно. И я уверен, что бесполезно тратить всю свою жизнь всего лишь на один путь, особенно, если этот путь не имеет сердца. А те кущи - тот Сад Зла, где его сияние жасмином скользило по моим запястьям, охватило огнём и всё потонуло в рёве бушующего пламени. ___________________ - Карл! Проснись, Карл! – меня кто-то с бешеной силой тряс за плечи и я мгновенно вскочил, не понимая, что происходит. На лице Габриэля отражался панический, дикий ужас. Меня за руку стащили с кровати и куда-то повлекли за собой. Ноздри и глаза разъедал какой-то ядовитый запах. - Мы горим!! – комната была заполнена дымом, было нечем дышать и я, зажав ладонью рот и нос устремился за Габриэлем. За спиной я слышал грохот – потолок постепенно обрушался, заваливая горящими балками ещё нетронутые огнём участки помещения. - Карл, быстрее, лестница! – шипя лаком, горели перила и огонь сжирал ковровые дорожки почти также быстро, как и бумагу. Но как мог ничтожный свечной огонёк перерасти в такую катастрофу?! Мы прыгали с участка на участок, где ещё не начинало насыщаться вечно голодное пламя. Мы походили на обезумевших детей, играющих в салки среди чертогов огня. И вот, когда до выхода оставалось совсем немного, я отпустил его руку. «БАХ!» - рассыпая тысячи искр, вместе с дождём изуродованных осколков потолочной лепнины, на пол рухнула огромная горящая балка и моё сознание на несколько мгновений просто перестало существовать. Я осознал, что лежу на ледяном камне террасы. Слышал крики перепуганных людей, привлечённых пожаром, но почти сразу же все прочие мысли перекрыла одна-единственная: - Габриэль!!! – я не сразу осознал, что меня схватили за руки, не давая рвануться обратно в горящий дом, чтобы помочь ему выбраться. Мне кричали, что я погибну, если пойду туда, и что молодого графа уже не спасти. Я вырывался и кричал до тех пор, пока струна моего голоса не оборвалась и из горла не начал вылетать лишь свистящий хрип. Я мечтал лишь об одном: потерять сознание и умереть, чтобы не чувствовать этой выжигающей всё моё существо смертельной боли и действительного осознания, что я потерял его, и что он не выжил. Что этот чёртов дом и этот чёртов Бог всё же забрали его... Что я больше не увижу его... Что его больше нет… Больше. Нет. Я обмяк в руках держащих меня людей, ощущая себя живым мертвецом: весь мой дух и каждая клетка тела словно впали в оцепенение, при том, что мечущийся и терзающий моё сердце разум разрывался в безумном, бессмысленном крике, ничего не несущем в себе, кроме нескончаемой, невыразимой тоски и боли. Я не издал больше ни звука, безмолвно скользя в темноту. ___________________ Я лежал на земле, надо мной смыкалась кромешная тьма. Но она не была безлика. Она была холодна и полна горя тысяч душ – я слышал множество голосов: незнакомые, безудержно плачущие люди, которые пытались вернуть потерянное и воскресить жертв их молчания. Я не помнил их лиц, но зато помнил их слёзы. Самые горькие на моей памяти. И плакал вместе с ними, но от своих излияний мне не делалось легче. Внезапно я понял, что нахожусь не один в этой тьме: кто-то – возможно, пронизанный ещё большей болью, лёг рядом и обнял меня поперёк туловища. Я чувствовал горячую влагу его слёз на своей шее. - Карл… - простонала сквозь муку душа, обжигая меня чем-то до ослепления живым и знакомым. Этот жар был настолько сильным, что я распахнул глаза и тут же вскинул вверх руку, защищая зрение от дневного света. - Наконец-то… - прошептал я, глядя в широко раскрытые, полные ясного неба глаза Габриэля. – Он забрал и меня… - я не мог поверить, что наконец-то умер и попал в рай, и что меня так щедро вознаградили после смерти – подарили всю вечность рядом с ним. Подняв руки, я взял его запачканное сажей лицо в ладони и едва не закричал от радости, от абсолютной реальности ощущения этих щек, потрескавшихся губ и катящихся из аквамариновых глаз тёплых дорожек слёз. Я хотел ему что-то сказать, но просто не сумел. Вместо этого я обнимал Габриэля так, словно его могли у меня в любой момент отнять – уже навечно. И плакал, как ребёнок, уже осознавая, что это вовсе не рай, а наша бренная, земная жизнь, что в нескольких метрах к западу смотрела на нас пылающими жаровнями реальности. Я был счастлив так, как не был счастлив ни один смертный на свете. Он снова был со мной: моя любовь, мой ангел, моё наваждение – перепачканный чёрной копотью, испуганный и плачущий, но живой. Мне казалось, я обезумел, словно в лихорадке покрывая поцелуями его лицо и повторяя: - Как?.. Как ты смог? Господи, я думал, ты сгорел… - он обнял меня за шею и так крепко прижался, что я почувствовал некоторое успокоение, но всё равно - ничто на свете не могло сейчас заставить меня выпустить своё призрачное сокровище из рук. - Бетти, - тихо ответил он. – Она вывела меня через подвал - там была прогнившая рама, а мы выбили её. - А где она сейчас? – спросил я. Габриэль судорожно вздохнул и, опустив голову, покачал головой. Но после всё же сказал: - Она не выжила. Как и Дороти. Когда мы встретились, Бетти была вся обожжена. Не понимаю, как она ещё могла двигаться и соображать. Я вытащил её из дома, но она не прожила и часа. Тело сейчас вон там… - он указал в дальний конец сада Роззерфилдов, куда огонь не мог добраться и я, поднявшись с заботливо расстеленного кем-то тюфяка, направился туда, по дороге приняв от какого-то настойчивого господина тёплую накидку. Только надев её, я понял, что страшно замёрз – как-никак зима на улице, а на мне был лишь халат, да ночная сорочка. Габриэль – тоже кутаясь в чей-то плащ, последовал за мной. Среди зарослей терновника и озябших лоз дикого винограда на земле покоилось обожженное тело, в котором я с трудом узнал ту хорошенькую, свежую девочку, что с неизменной улыбкой кружила по всему дому все те дни, что мы с Габриэлем прожили в погоне за глотком свежего воздуха под названием Свобода. Она спасла Габриэля. А значит – спасла и меня. - Спасибо… – прошептал я и, будучи не в силах смотреть на обугленные останки, медленно побрёл обратно, обняв одной рукой молчаливого Габриэля. Мне хотелось плакать, но я больше не мог – столько слёз, сколько я пролил за последние дни, я не расходовал за всю свою жизнь. Словно бы всем нам отведёно какое-то определённое количество слёз, которые можно исторгать постепенно, либо же выплакать разом. Я был абсолютно измучен и сам не понимал, как ещё могу двигаться и осознавать окружающую меня обстановку: люди сновали то там, то здесь, туша пожар. Женщины с детьми стояли неподалёку, с ужасом наблюдая за тем, как огонь обгладывает останки адского особняка, словно голодный пёс кость. Ко мне и Роззерфилду подошёл лекарь и отвёз нас в ближайшую гостиницу, где, осмотрев и обработав ожоги, предписал тишину и отдых. Позднее, засыпая в согретой теплом наших тел постели, я услышал шёпот лежащего в моих объятиях Габриэля: - Теперь мы свободны, любовь моя. И я не боюсь сбиться с пути… ____________________ Спустя пару дней мы вернулись обратно в семинарию, где, проучившись несколько лет, получили священнические саны. Мне и Габриэлю повезло - нас определили в один приход близ Вестминстера ввиду обилия людей в тех местах. Честно говоря, я до сих пор не знаю, чем был спровоцирован тот пожар – непотушенной ли свечой в пылу забытья, местью отбросов общества за то, что Габриэлю удалось ускользнуть из ловушки или же Божьей карой за моё сквернословие пред распятием – не знаю. Быть может, это было вовсе и не наказанием, а тяжким, но необходимым путём к тому, о чём я и Габриэль так мечтали – духовной свободе, возвращению к себе самим. Боюсь, этого никто и никогда уже не узнает. Ведь пути Господни неисповедимы. ____________________________________________________________________ Поднявшись на ноги и бросив ещё один взгляд на алтарь с рассыпанными на нём белыми лилиями, я, не тревожась более ни о чём, зашагал по проходу между скамьями, навстречу своим прихожанам, пришедшим на исповедь. [1] Мальчик-семинарист (фр.) [2] Эндимион — олицетворение красоты — в греческой мифологии знаменитый своей красотой юноша. [3] Песнь Песней Соломона 6:5 [4] Песнь Песней Соломона 4:3 [5] 1-е послание к Коринфянам св. апостола Павла, гл. 13. [6] Псалом 62, стих 78 [7] Франческо Петрарка «На смерть мадонны Лауры» [8] Милый друг (фр.) [9] Frisson – трепет (фр.) [10] распутник (фр.) [11] Моё искушение (лат.)