depravity

лето выдалось достаточно холодное, спасаться вечерами от северного ветра приходилось в подъезде. я не жалуюсь на это, ни в коем случае. были свои атмосфера и романтика в этом месте. уже был август, скоро начиналась школа, но пока ещё каникулы, нужно было отрываться. отрывался каждый, кто как умел. кто-то ездил в поездки на моря, кто-то штудировал материал к школе. мы с хёком отрывались (если так можно сказать, слово достаточно громкое для наших посиделок) по субботам с бутылочками сангрии — очень классное вино. если в субботы было чётное число, то сидели у хёка в подъезде. если нечетное — у меня. сегодня было чётное, так что мы расположились на ступеньках его подъезда, молча попивая вино прямо с горла бутылки. я не преувеличиваю, когда говорю слово «молча». мы правда вообще не разговаривали. раньше хотя бы парой фраз перекидывались, чтобы узнать друг друга получше (год назад, когда я только перевелся в его класс), но сейчас знали друг друга до мозга костей, поэтому и говорить было не о чем. скажу по секрету — я люблю его. и в жопу стеснения, мне похуй на то, что скажут родители и дворовые бабки. я влюблён в этого человека, и никто не имеет права меня за это осуждать. и если кто-то попытается, то, ребята, лучше сосите. я пытался сказать об этом хёку, честно, пытался, но стоило мне открыть рот, чтобы хоть как-то подвести к этому, чтобы да хоть что-то, блять, сказать, он затыкал меня. «не порть атмосферу» и так каждый раз. он далеко не ласковый со мной, ха, чтобы от него добиться внимания, нужно, наверное, человека убить. и то, он, скорее всего, пожмет плечами и снова продолжит молча бухать, пялясь на тёмную лестничную площадку, лампочку с которой давно своровали какие-то мудаки. я привык, но мне обидно. я, кажется, всё про него знаю: какую еду он предпочитает, какой жанр фильмов любит, в какой цвет собирается покрасить волосы на этот раз, но в то же время не знаю о нём ничего… с кем он общается помимо меня? чем он занимается всю ту неделю, что мы с ним не видимся? собирается ли он хоть когда-то поговорить со мной?

«сука, холодна, как сангрия»

сегодняшняя суббота тоже, на удивление, была чётная. я собрался к хёку без особого настроения. до школы две недели, я должен думать об учёбе, но вместо этого иду в подъезд к человеку, которого люблю и с которым даже поговорить нормально не могу. меня немного подзаебали наши встречи, на самом деле. пустая трата времени и денег. тупо сидеть и пялится в темноту, глотая сладкое вино, и вслушиваться в эхо от шагов и спускающегося лифта. пора бы завязать наши встречи, наверное. всё равно в школе увидимся, какая разница? да, в этих встречах есть какая-то загадочность, как будто это какой-то наш личный обряд, когда мы просто сидим, понимаем друг друга без слов, когда происходит единение мыслей, но мне нужно от него немного больше… хотя бы слышать, как у него дела. — сегодня будем у меня дома, — нарушает хёк тишину, когда мы идём из магазина с двумя бутылками сангрии. ага, нам продают проверенные люди в проверенных местах, вот такие мы опасные. — окей, почему вдруг? — надоело сидеть в этом обоссанном подъезде. к тому же, у меня кое-что есть, и это кое-что лучше пробовать дома, где никто не увидит. — хорошо… я, конечно, понял, что он достал где-то наркотики, и, конечно, относился к этому не очень, но говорить ничего не стал. если это единственный шанс понять, что у донхёка на уме — пусть будет так. мы зашли к нему домой, он, не включая свет в прихожей, разулся и пошёл вглубь квартиры. если так подумать, я был у него дома один раз, когда он болел и я приносил ему лекции с уроков. в принципе, ничего не поменялось. разве что теперь тут пахло сигаретами и было пусто. — где твои родители? — отдыхать поехали. — а ты? — как видишь, блять, перед тобой стою. — почему не поехал? — им без меня заебись. — я сел на диван, пока он рылся в комоде, чтобы дать мне домашнюю одежду и переодеться самому. — и что, я похож на дебила? уехать с родоками и упустить возможность свободно курить и бухать на хате две недели без опаски, что кто-то придёт. лови, — он кинул мне потёртую выцветшую жёлтую майку, на поле которой была маленькая дырочка — прожёг сигаретой, и чёрные шорты до колен, испачканные белой краской. сам же надел свободную синюю майку с 'anti-social-social-club' и короткие шорты. максимально открылся, зараза. у него охуительное тело, кто бы что ни говорил. да, он не накаченный, да, даже не подтянутый, скорее дрыщ, но, извините, идите нахуй со своими предъявами. не нравится — не смотрите. я в восторге. и сейчас тоже в восторге. в открытую исследую глазами смуглую кожу с россыпью родинок и мелкими шрамами. какие-то от его умершей в прошлом году кошки, какие-то от порезов, какие-то — он сам не знал, но не важно. он всё равно прекрасен. — если что, я могу дать тебе фужеры для вина. — его голос и выжидающий взгляд одёрнули меня от исследовательской деятельности (вот бы и в школе она была такая же, я был бы отличником по этому предмету). он смотрел мне в глаза, слегка приподняв брови, которые скрывались за рыжей челкой. если подумать, он постоянно рыжий или красный. сколько бы волосы ни красил, всё равно потом смывал краску и возвращал пламя на башку. самый комфортный для него цвет, он всегда так говорил. — алло, марк! — хёк недовольно щёлкнул пальцами перед моим лицом, и я опомнился во второй раз. — нет, я буду из бутылки пить. и откуда вдруг такие умные слова? фужеры… бокалы нельзя было сказать? — прости, — он, кажется, впервые за столько времени улыбнулся, и я внутренне ахнул, — захотелось выебнуться. открыв бутылки штопором, заранее приготовленным, он выпил залпом четверть и пошёл на кухню. я тоже прилично выпил, в ожидании. не сложно было догадаться, зачем пошёл. — иди сюда, — послышался возглас с кухни, и я без лишних вопросов пошёл к нему. встал достаточно резко, так что меня немного покосило, но всё же дошёл без увечий. на столе лежали две ровные белые дорожки, а хёк смотрел на них, перебирая в пальцах кредитную карту матери, на которой виднелись следы порошка. — круть, да? — где ты достал? — какая разница? оторвёмся впервые нормально, а то сидим вечно, как лохи, в этом подъезде. разве ты так не думаешь? — может, не стоит? — брось, марк. ссышь? — нет, просто… с алкоголем наверное не стоит… — он не дослушал меня, просто наклонился к столу и носом втянул одну дорожку, после чего выпрямился и вздрогнул, жмурясь и шумно выдыхая, — …смешивать. окей, я тебя понял, тебе насрать. — это офигенно, марк, попробуй. отвечаю, ты не будешь жалеть. — смотря на свои руки с улыбкой проговорил хёк, а я, тяжело вздохнув, кивнул и уставился на эту злосчастную белую дорожку. мы с ней один на один, и в этом неравном бою… ладно, я не стал дослушивать свои мысли, просто затянулся, последовав примеру хёка. и да, я не пожалел. поначалу ноздри неприятно жгло, но потом я начал понимать, в чём же кайф. всё преобразилось. цвета стали ярче, музыка громче (странно, мы не включали музыку), а донхёк ещё более красивый. мы пили, сидя друг напротив друга и смотря друг другу в глаза. я чувствовал напряжение в животе, мне дико хотелось сейчас прижаться к нему и целовать, целовать долго, глубоко и требовательно, пока губы кровью не покроются, пока он не начнет умолять меня снять с него одежду и выдрать, но я продолжал сидеть и смотреть в его полуприкрытые глаза, в которых читались только кайф на пару с развратом. — хёк, я тебя люблю, — внезапно выдаю я, нарушая самую громкую в моей жизни тишину. я сам не понял, как я смог это сказать, о чём я думал в этот момент, что вообще произошло, а он усмехнулся уголком губ и прикрыл глаза, снова прикладываясь к бутылке. — я правда люблю тебя, — настойчивее, будто убеждая, повторил я. сердцебиение учащалось, дышать становилось тяжелее. я надеялся, что это из-за волнения, а не кокаина. — я вчера был в таком классном клубе, знаешь. — он начал так, будто не слышал, что я сейчас сказал, или же просто хотел тему перевести? — там столько много тёлок. и все обдолбанные. и все хотят трахаться. и я хочу тоже. и трахаюсь. потому что хочу. и потому что они хотят. я очень много трахаюсь, знаешь. и бухаю. и курю. и нюхаю. и трахаюсь. трахаюсь больше, чем курю, бухаю и нюхаю, вместе взятые. очень много… — он говорил очень расслабленно, закатив глаза, еле перебирая языком, но я уже не был так расслаблен. я понял, что он имел в виду. он давал понять, что я ему даром не сдался. — а ещё, знаешь, я в этом клубе часто бываю. меня там все знают. и все со мной трахаются. и курят. и бухают. и нюхают. и вообще, классные ребята. ты тоже классный, не подумай, но они нереальные. потому что с ними можно понюхать, а потом потрахаться. я не выдержал и, собрав все силы, что вообще остались в моём слишком расслабленном теле, поднялся и начал стаскивать с себя его одежду. у меня плохо получалось, я падал, хватаясь за то, что под руку попадалось, а от вещей адски пахло им, его телом, и мне всё ещё хотелось его поцеловать, но теперь эта мысль вообще ушла за пределы вселенной. мне было очень больно и обидно. я стаскивал вещи злобно, кидал их как можно резче, и хотелось заплакать сейчас, но я держался. позволил себе сделать это только когда переступил порог своей квартиры, а как добрался до нее — не помню, хоть убейте…

«с каждым бокалом тебя меньше и меньше. сколько языков там побывало в эти выходные? времени мало, будет меньше и меньше, и я слишком долго отхожу от встреч с тобой, прости я должен отложить тебя пока что в долгий ящик, думать о не настоящем в настоящем, ведь когда мы с тобой всю ночь, меня трясёт на утро, но я продолжаю дальше любить тебя. одним даришь тепло, другим даёшь надежду, но каждый твой глоток так не похож на прежний. мы так давно знакомы, но ничто не вечно. сладость заменила горечь и её разбавить нечем»

мы не виделись с хёком до самой школы. я был очень зол на него. за свою безнадежность. я ужасен. мне противно от себя. от своей наивности. я просто тупой идиот. он смотрит на меня с сожалением, а я пытаюсь побороть в себе положительные чувства, потому что мне очень больно из-за него. стараюсь отвлечься, общаюсь с одноклассниками, которые рассказывают тупые истории о своих охуительных каникулах. блевать хочется, но лучше ничего всё равно сейчас не найти. нужно просто переждать конец этого дня, а завтра суббота, потом воскресенье. я успею остыть немного. всё будет классно, я уверен. но нет, всё не классно. вечером в субботу на моём пороге оказывается ли донхёк с двумя бутылками сангрии. сказать, что я в ахуе, — ничего не сказать. я просто пялюсь на него, а у него лицо умиротворенное, будто ничего не произошло. — сегодня нечетный день. на чётные субботы ты не приходил, хотя я тебя ждал. мы сели на ступеньки подъезда, близко, как раньше, но теперь намного больше неловкости. — ждал? — да. не понимаю, почему ты перестал приходить. без тебя было ужасно. — что? — я невольно усмехаюсь, смотря на него. его взгляд совершенно искренний, в нём читается то, что он скучал по мне. может, я накручиваю, но я правда это почувствовал. — ты же сам рассказывал, как охуительно трахаться со всеми подряд в клубе. — рассказывал, но я не думал, что ты настолько обидишься, что перестанешь приходить ко мне. — ты придурок… скажи спасибо, что я вообще сейчас рядом с тобой сижу. — спасибо. — это было… ладно, — я вздохнул, отпивая сладкое вино. — зачем ты мне всё это рассказывал? нельзя было тактичнее отшить меня? — не знаю. в тот момент я правда не думал ни о чём, кроме того, чтобы испортить о себе впечатление. эта мысль, как будто красная лампочка, мигала у меня в голове. просто я давно чувствовал это от тебя, это было очевидно. и невольно накрутил себя так, что сам втрескался, но нам нельзя быть вместе. не потому, что люди скажут. хуй на всех этих людей я клал, а потому, что мы разные. ты, даже если пытаешься прикрыться посиделками со мной, где мы выпиваем вино, всё равно чистая и невинная душа, марк. а я уже испорченный, грязный, и меня ничего не очистит, понимаешь? я не хочу тянуть тебя на это дно за собой, ты слишком прекрасен для всего этого дерьма, что творится в моей жизни. я затыкал тебя, перебивал твои вопросы, чтобы ты не начал лезть в мои дела, пытаться мне помочь. и вообще, наша дружба — сомнительный союз. и эта посиделка — последняя, марк. я уйду из твоей жизни, уже в понедельник не увидишь меня рядом с собой. и я не приду в нечетную субботу. и ты в четную не приходи, ладно? ничего хорошего от дружбы со мной не будет. — хёк… — нет, не говори ничего. давай молча допьём вино и разойдемся. иначе у меня сейчас сердце разорвётся. я смотрел на его лицо, которое сейчас искривилось от разных эмоций, не очень хороших. он, кажется, был готов зарыдать прямо сейчас. да я и сам еле держался. вернее, не держался. я просто, как тряпка, уткнулся ему в плечо и начал реветь. он приобнял меня, и это стало апогеем. я рыдал, вдыхая запах сигарет и одеколона. я больше не буду их вдыхать, мне нужно было его железно оставить в своей памяти. так же, как и касания его рук на моих плечах и коленях, его губ на моих щеках и носу, лба на моём лбу. я хотел запомнить его всего, потому что не доверять хёку у меня оснований не было. и если он сказал, что всё, значит это будет так. когда он собирался уходить, я крепко сжал его руку, не желая отпускать. он лишь измученно смотрел мне в глаза. я понимаю, что ему тоже не особо хочется так просто оставлять меня и он бы не сделал без надобности, но слишком тяжело признавать это. я впервые так близко ощущал донхёка, впервые чувствовал его губы, и просто, блять, физически не мог отпустить его сейчас. возможно, он проклинал меня за то, что я слишком грубо толкнул его к стене, что слишком резко проник языком меж его губ, что слишком быстро залез ледяной рукой ему под футболку и гладил смуглую кожу, изучая каждый сантиметр, но пускай проклинает. это стоило того. в понедельник он не смотрит на меня. проходит мимо, игнорирует любое обращение. мне больно, но я просто сдаюсь. «сука холодна, как сангрия»