Кровавый рой

***

Пред тем, как встретить «Рой», я настоятельно рекомендую ознакомиться с ниже написанным, дабы избежать неясностей в дальнейшем. Я не историк, и работа уж точно не претендует на роль исторического учебника. За основу лишь взят конкретный временной промежуток, сохранена пара устоявшихся в истории фактов, но на этом все. Остальное — полная свобода авторской фантазии. В этом произведении я создаю собственную вселенную и играю по тем правилам, которые могут понравиться не всем. Однако в критике и нравоучениях я не нуждаюсь. Спасибо за понимание и, как говорится, herzlich willkommen.

К.

***

— Смотрите под ноги, герр Чон. Cтупая чрез варево человеческих тел, генерал-фельдмаршал слышал, как с звенящим шелестом осыпались вокруг осколки стекла. Под вой лагерных сирен чадно горели немецкие бараки, и сидевший у стены кочегар крематория с забитыми в запястья гвоздями, словно распятый на кресте, встречал новоприбывшего гостя. У облаченного в шинель мужчины нарукавная повязка с черной свастикой на белом фоне, два скрещенных жезла на погонах и черный лотос на груди, заключенный в пятиконечную звезду. Трость, на которую он опирался, глубоко вонзалась в землю, оставляя после себя характерные следы; то были элитарные метки собственного господства. Надрывно кашляющая толпа давилась за закрытыми дверьми бараков, где дым сдавливал гортань, и пламя взрыва молниеносно раздробило в щепки одну из построек на лагерной улице. Узники, сумевшие выбраться через окна, отчаянно пробовали сопротивляться и бежать сообща, но сразу же отслаивались друг от друга, не ступив и шага, падали под рубящими ударами солдат. Солдаты добивали полумертвых, наотмашь били раненных, синее небо заливая кровью, и под руководством предводителя превращали лагерь в печь с горящей внутри плотью. Генерал-фельдмаршал величественно шествовал по дороге из гравия в сопровождении советника и видел, как ярко горели за колючей проволокой золотые поля и как далек теперь город, в котором он оставил после себя пепел. Тяжелый дым из трубы крематория выше поднимался к небу, и от очередного взрыва пламя гневно взметнулось в воздух. Мужчина шаг за шагом приближался к генеральскому корпусу, оставляя позади охранные вышки, и испещрённая огнем земля послушно содрогалась под его ногами. Стоящие по обеим сторонам входа солдаты, пребывая в неведении, мрачно поприветствовали фельдмаршала поднятой рукой и отворили двери корпуса. Генерал прихрамывающей походкой шел прямо к кабинету, стуча тростью о пол, и ловил себя на мысли о том, что потупленные взоры «Мертвых голов» тешили его самолюбие пуще прежнего. По крученой лестнице он поднялся на второй этаж, миновал коридор и, не дождавшись одобрительного «войдите», открыл дверь, немедля узрев знакомую фигуру и висящий на стене флаг Третьего рейха. — Довольно эффектное появление, — подает голос мужчина за дубовым столом, размашисто чиркая перьевой ручкой по бумагам, — Теперь извольте и объясниться, фельдмаршал, — он поднимает горящие холодным огнём глаза и нехотя встает с места, — Врываетесь в лагерь и сжигаете дотла бараки, убиваете моих заключенных... Предупредили бы, что решили превратить здесь все в огненные развалины. Чонгук останавливает его речь любезным мановением руки. — Сперва, пожалуйста, примите мою благодарность за Ваше ожидание, полковник, — его голос полоснул лезвием по ушам, — Мы немного задержались в городе, — он проходит вглубь кабинета и присаживается на шаткий стул, закидывая ногу на ногу. Откладывает трость в сторону и, обрывая мужчину на полуслове, повелительно указывает рукой, — Присядьте.

«И закройте наконец свой рот».

Мужчина хмурится, но повинуется и присаживается на место, бросая между тем свирепые взгляды в сторону стоящего неподалеку советника. Он, сложив руки за спиной, сохранял такое же безмятежное выражение лица, как и его предводитель, только изредка поглядывая в сторону. — Руководство было крайне недовольно Вашими выходками, поэтому попросило меня и моих солдат уточнить пару моментов, — спокойно начинает фельдмаршал, — Строительство железной дороги не продвигается и стоит на месте уже неделю. Высшие твердо стоят на своем и считают, что с такими темпами полноценного расширения лагеря можно ожидать только к следующему году. Полковник сцепляет руки в замок, локтями упираясь в поверхность стола, и сводит брови к переносице. Все в его кабинете было вычурным, кричащим, давящим на мозг раскаленными иголками, и сейчас тусклый свет настольной лампы отчего-то нещадно резал сетчатку. — Неужели для уточнения вам нужно было сжечь моих узников, генерал? — мужчина щурится, — Они больны и дохнут как мухи каждый день, а мы с недавних пор отнюдь не вписываемся в рамки бюджета. В этом месяце на больных ушло больше продовольствия, чем предполагалось изначально. Здоровых осталось с два десятка, — затягивает паузу, — У нас огонь гудит непрерывно, печи переполнены до отказа, а тела приходится уничтожать позади крематориев. Мне бы хотелось узнать, о чем думало руководство, уже привозя нам больных? Что мы их поднимем на ноги? Вскормим? — он отрицательно мотает головой, — Нет, это не наша работа. — Это приказ Высших, и для осуществления плана Вы сделаете все, что будет необходимо. Если вдруг потребуется, то займетесь даже не своей работой, — проговаривает Чонгук не столько со злостью, сколько с презрением, — Если стадо долго не плодоносит, его немедленно следует проредить. Так мы и сделали. И считайте, что ненадолго облегчили Вам работу, полковник. Мужчина хмыкает. — Я должен быть Вам благодарен. После прошлого раза... — После прошлого раза мы чуть было не провалились, — перебивает полковника спокойный и собранный голос советника, — Любое стадо можно и нужно проредить, если оно не приносит пользы. Таков закон. И мне казалось, что Вы, как никто другой, знаете об этом, — холодно улыбается, но, заметив хмурый взгляд фельдмаршала, сглатывает ком в горле и говорит уже тише, — Не следует забывать, что весь план второй фазы зиждется на образцовом выполнении обязанностей, — с трудом выдавливает он из себя, — И, к сожалению, Вы, полковник Ким, не выполняете их должным образом.

«Извините, что вступил раньше положенного, фельдмаршал. Позвольте мне вылизать Ваши ботинки после того, как мы закончим».

— Старший лейтенант Мин теперь Ваш советник, фельдмаршал? — мужчина холодеет и, заметив утвердительный кивок, улыбается так, что у лейтенанта от бешенства начинают гореть глаза, — Прекрасный дуэт. И правду же все-таки говорят, что чем ближе к небесам, тем холоднее, — он внимательно смотрит на мужчину, — Вы ведь слышали когда-нибудь об этом, лейтенант? Юнги слышал. Слышал красивые слова любви каждый раз, когда вместе с сумерками приходил в кабинет полковника, выговаривая родное, застрявшее в горле «Намджун», и бросался к его ногам преданным псом. Продавливал своей тяжестью пружины дивана, когда мужчина нависал над ним, в губы говоря «Почему так долго? Я скучал». Слышал желанное «Я тебя люблю», вырвавшееся из жерла настрадавшейся души, когда Намджун снова и снова вбивался в него мощными толчками и, казалось, сам раскалывался, разлетался вдребезги. Слышал «Я тебя не брошу» и говорил то же в ответ, когда лежал на чужих коленях, и длинные пальцы перебирали его волосы. Слышал, только вот Намджун бросил, их любовь распял на кресте и сейчас смотрит презрительно, а Юнги ненавидит его до боли, раскинувшейся на сердце, и напрягает челюсть, словно сжимая в зубах ответ, что готов вырваться изо рта. — Холод учит нас ценить тепло, полковник, — говорит он, сверкая глазами.

«Будь умницей, Юнги. Держи голову выше. Вот так».

— Несомненно, — отвечает Намджун, — Но велика возможность гордой птице упасть с небес и разбиться насмерть, лейтенант. А мертвые, к сожалению, не летают, — делает паузу, — И мне казалось, что Вы, как никто другой, знаете об этом. Юнги кусает губы. Он не отвернется, нет. Не в этот раз. Он скорее поймет, что перед ним больше не его Намджун, а уважаемый полковник Ким, и голову на отсечение даст, чем позволит видеть себя слабым. Он на себя тугой ошейник наденет, а поводок вручит фельдмаршалу; станет псом бойцовским и костьми ляжет, но перед Намджуном не упадет. Не в этот раз. — Так что Вы предлагаете делать, фельдмаршал? — спрашивает полковник, отрываясь от лейтенанта, — Бараки Вы сожгли, узников тоже. Что дальше? Спалим всю страну? — Страну палить не будем, — моментально отозвался он, — Пока что. Больных Вы добьете, трудоспособных переведете в северный лагерь и отправите на работы у железной дороги. Здесь наведете порядок, — Чонгук встает и, беря в руки трость, направляется к двери, — Завтра в мой лагерь прибывает новая партия. Встретим их, как подобает, — говорит, не оборачиваясь, — До скорой встречи, полковник Ким, — и выходит из кабинета вместе с советником, который напоследок цедит сквозь зубы «Хорошего дня» и громко хлопает дверью, отчего она чуть ли не слетает с петель. Намджун его детской выходке улыбается, откидываясь на спинку стула. В голове плывут красочные картинки, где разгоряченный мужчина, раздвинув ноги, тихо шепчет его имя и с упоением целует пальцы. Полковник вспоминает грязный секс на собственном столе и белый атласный живот, подрагивающий под его ладонями. Усмехается.

«То ли еще будет».

***

Юношу грубо выталкивают из первого эшелона на рассвете и в сплошном, непроглядном тумане ведут к зданию регистрации заключенных, оставляя разгрузочную платформу за спиной. Силком вбивают в общий строй, где подавляющее большинство состоит из маленьких детей и худощавых стариков, и за медлительность бьют ружейным стволом ниже ребер. В воздухе ощутимо пахнет гарью, смешиваясь с затхлым запахом разлагающихся тел, и запах этот усиливается, когда он проходит мимо общей виселицы, где в петле висит пожилой мужчина. В отрепьях его, исклеванного воронами, оставили висеть для всеобщего обозрения и перед повешением забили палками; воспаленные раны на теле начали гноиться. У юноши страх прошивает позвоночник огненной спицей, потому как один из солдат, словно голодный стервятник, вцепляется в девочку, выбившуюся из строя. Она, уронив потрепанного медведя, на солдата смотрит сквозь пелену слез, улыбается осторожно и протягивает игрушку, а мужчина мрачно улыбается ей в ответ и дает звонкую пощечину. Бьет, не жалея сил, впивается звериным взглядом в набухающие рубцы и хлынувшую из носа кровь. Юноша приоткрывает губы в немом шоке, ведь солдат оскалился, нанес последний удар, а девочка после без чувств рухнула на землю. — Следующий! — окликают зычным голосом. Он мнется и замирает, краем глаза замечая, как недоверчиво косятся в его сторону вооруженные стервятники. На просьбу приказ назвать имя выдавливает еле слышное «Ким Тэхён», опуская голову. — Шестьсот шестьдесят шестой, — клеймят его и выдают лагерный номер, — Становись с остальными на площади. Юноша повинуется. Не говорит ни слова, когда его снова вбивают в строй, ведя к маленькой площади, огороженной колючей проволокой. Тэхён видит на чужих лицах неподдельное отчаяние и ледяной страх, который сковывал тело и цепко обвивался вокруг шеи, как та самая проволока. — Herzlich Willkommen, — громко начинает высокий мужчина и в одночасье привлекает внимание толпы поднятой рукой, — Рады приветствовать новоприбывших. Должно быть, к вам уже пришло осознание того, где вы находитесь, — он усмехается, складывая руки за спиной, — Вас ждут незабываемые месяцы изнурительных работ. Мы будем работать во имя общего дела, во благо нашей великой страны. Для вольнодумцев и лентяев приготовлена отдельная программа, включающая в себя посещение газовых камер, крематориев и виселиц, — показывает пальцем на висящего рядом с деревьями старика, — Однако на этом программа не кончается. — Мы не хвастаемся своими скудными условиями, но для лентяев сделаем их хуже в разы, — подхватывает его слова мужчина пониже, — Начнем со сна на бетонном полу и закончим стеной смерти, где вы услышите последний выстрел. Запомните, что любая вольность карается скоропостижной смертью, — он прочищает горло, — Сейчас вас отведут в бараки, а вечером распределят по группам и расскажут о примерном плане работы. — Выход здесь только один, — серьезно добавляет предводитель, улыбаясь, — Через трубу крематория. Тэхён порывисто дышит, понимая, что некогда светлые воспоминания теперь остались во дворе юности, а он, идя по неровной дороге к баракам, до трясущихся поджилок хочет дожить до завтра.

***