Кровавый рой

***

Когда сумерки сгущались, превращая все предметы в черные плоские силуэты, мало освещенный зал собраний Третьей империи отчетливо напоминал сад богоподобных чудовищ, в котором каждому сидящему за круглым столом чудовищу не было равных. Благодаря им выражение «Кто не с нами, тот против нас» получило огласку и яркими буквами светилось в заголовках всех газет рейха, став ключевым в борьбе за мировую власть. Подчинялись они нестерпимому, глубоко засевшему в сознании желанию низложить всех врагов под свои ноги, демонстрируя единство немецкого народа, и век господствовать над страной, где только кровь и железо были способны избавить смертных от высокомерия зла. — За несколько лет мы поднялись с колен, под властью национал-социалистической партии превратившись в могущественную державу, — не торопясь, заговорил старый мужчина, и следом воцарилась тишина, — Показали, как важно даже после проигрыша идти с гордо поднятой головой и не останавливаться на достигнутом. Не секрет, что лед снова тронулся благодаря нам, и теперь армия растет непомерно с каждым днем, с каждым часом, — его голос крепнет и усиливается, словно горный поток, — Но невзирая на это, Руководство не собирается жаловать тех, кто по каким-либо причинам задерживает Великий прогресс. И мы, являясь ведущими представителями Высшей власти, готовы избавиться от всех дворняг, что осмелятся встать на пути к открытию Нового мира. Генерал-фельдмаршал сводит руки за спиной и переводит взгляд сначала на худого старика, затем на крошечные капли дождя за окном, висящие в воздухе безо всякого движения, будто и не падающие вовсе. Злость в его агатовых глазах горит огнем, бушует черным океаном, ведь он прекрасно знает, к чему мужчина ведет, и оттого только сильнее хрустит костяшками пальцев. — Разве мы работали ради того, чтобы в один день узнать, что из-за Ваших ошибок число узников в южном лагере сократилось вдвое, а строительство до сих пор стоит на месте? — старик демонстративно обращается к фельдмаршалу, но тот и бровью не ведет, продолжая смотреть на ползущую каплю, что на стекле вычерчивает кривую линию и сливается в один ручей с другими, — Колоссальные убытки — это то, чем Вы решили отплатить нам? Так? Рассаженные по местам марионетки в унисон кивают, послушно двигаясь за безумным кукловодом, который только сильнее тянет тонкие нити на себя. Для разношерстного люда, собранного в зале, любовь к человечеству искони выгорела, вывелась из сердец. Вместо прежней любви и приверженности — злость, идущая под руку с рознью; вместо изображений святых — лица тех, кто за развивающимися флагами и знаменами стоит у ветрила Третьего рейха, день за днем множа слухи, и отдает приказы. — Вы, черт возьми, обещали! — кулак с оглушительным грохотом обрушивается на стол, — Обещали уладить вопрос на прошлой неделе, но мы не видим и малейшего продвижения. В связи с этим встает другой вопрос: а можем ли мы доверять Вам? — Мы провели разъяснительную беседу с полковником Кимом, чей лагерь задерживал работы, и вместе пришли к решению перенаправить оставшихся заключенных на север, — генерал-фельдмаршал медленно поворачивает голову, — На днях прибыло около сотни узников, поэтому строительство в скором времени возобновится. Мы продолжим работать во имя процветания нашей империи, — сухо говорит он, — И, конечно же, во благо нашего Высшего Руководства, — лжет. — Вам лучше наконец разобраться с проблемой, фельдмаршал, иначе вскоре Вам придется примерить на себя погоны подполковника. Надеюсь, Вы понимаете, что подводите не только нас. Вы подводите целую страну, — гневно шипит мужчина, — Третьего замечания не будет, — он указывает на дверь, — Ступайте, на сегодня Вы свободны. Чонгук лишь почтительно кивает, с трудом выдавливая «Будет исполнено», и слабо улыбается, но в собственных мыслях, искаженных яростью, уже давно раскроил сидящим череп. Скулы на лице вздуваются несимметричными буграми и вибрируют от злости, когда дверь Высших захлопывается за его спиной. Он — рогатый демон со свастикой, такое же чудовище, которому отведена одна из главных ролей в гигантском театре кровавых спектаклей. И он готов продолжать это театральное действо, пока однажды Руководство не окажется у подножия его ног, а сам он не встанет на трибуну, провозгласив себя новым верховным вождем.

***

Солнце захлебнулось в октябрьских ливнях и спряталось за сторожевой вышкой, от которой ограда из колючей проволоки километрами тянулась на запад, скрываясь за горизонтом. На восходе дверь барака со скрипом отворилась, разгоняя танцующие по стенам тени; внутрь бесцеремонно ворвался статный мужчина в сопровождении нескольких солдат и, представившись полковником, пролаял приказ немедленно встать с мест. Он устроил целое побоище, — которое позже назвал лагерным подъемом — приказав подручным сыпать хлесткими ударами тех, кто не смог управиться и собраться за пару минут. Мужские глаза переливались неизвестными цветами, и цвет промежутками перетекал в оттенки, светился отблесками огня. Заприметив растерянного юношу, он странно улыбнулся, но обошел его стороной и чуть позже вывел на улицу вооруженных псов, которые успели проломить бежавшей женщине череп и вогнать тупой штык в грудную клетку. Полковник Ким собрал всех в одну колонну, провел через большие ворота, на которых металлическими буквами красовалась циничная надпись «Arbeit macht frei»*, и у распутья двух дорог каждого распределил по маленьким группам. — Работать будем до тех пор, пока все из вас не упадут на колени, — решительно заговорил он, — Попавшие в группу, нацеленную на расширение, останутся со мной и будут таскать мешки с песком для строительства новой секции; остальные будут помогать нашим рабочим со строительством дороги Нового мира, — и после его слов несколько групп были немедленно отосланы на железную дорогу под истошные крики солдат. Велят — делай. Тэхён был первым из оставшихся, кто вышел из колонны и, под внимательным взглядом схватив лежащий мешок, понес туда, куда было велено. Отчаявшиеся узники в смятении следили за чужими действиями, молчали, как рыбы в аквариуме, и с запозданием последовали его примеру, так и не решаясь нарушать тишину; они окликали друг друга редко и почти шепотом, пока одежды превращались в один мокрый кусок тряпок. Юноша единожды оглянулся: работал каждый. А тот, кто отказывался, — распростертым и окровавленным телом стелил землю, с которой следом соприкасалась подошва полковника. Он опустил их ближе к ночи, когда все почти валились с ног. Узники вернулись в барак обессиленными, в уже обновленном составе: некоторые не смогли доползти до дверей, сдались, за что тьма сразу же поглотила их, унося с собой. И сейчас, лежа на нижнем этаже трехъярусных нар с прогнившей прелой соломой вместо подушки, Тэхён чувствовал, как сознание застилает красноватое марево боли, пронизывающее каждую клетку страждущего тела. Руки и ноги после многочасовых работ дрожали, спина нещадно ныла, а ладони были покрыты вздувшимися мозолями и трещинами, из которых сочилась кровь. Он отовсюду слышал горестные рыдания, но ухом зацепил голос, льющийся, как тихий ручей из родника, и отчаянные молитвы беременной женщины, забившейся в угол, целующей нательный крест. Внутри что-то перевернулось, разбилось с дребезгом. Тэхён поднялся с места, подошел ближе и, опустившись на колени, изучал черты незнакомого лица, обрамленного светлыми локонами. — Они сказали избавиться... — без полноты понимания прошептала она, походя на умалишенную, — Сказали избавиться от того, кто в нашем мире предназначен стать воплощением Антихриста. Сказали избавиться от моего... сына? — женщина осторожно гладила рукой по животу, — Неужели смерть зайдет и в мое окно? Неужели... Как я могу? И разве смогу? — Как тебя зовут? — спокойно спрашивает Тэхён. — Юци, — порывистый вдох, — А его... Чи, — уголки губ поднялись, когда она перевела взгляд ниже. Юци расплылась в улыбке, но под пушистыми ресницами, с которых текла вода, Тэхён видел режущую, щемящую боль и судорожный трепет, — Неужели... Я правда должна избавиться? — она тихо заплакала, и то была ее первая плачевная песнь. — Нельзя. Это самый страшный грех, — юноша отрицательно мотнул головой и положил ладонь поверх ее живота, — Убереги дитя так, как никогда раньше не уберегала. Спрячь от чужих глаз и сделай все, чтобы они не нашли. И себя убереги. Молись и внимай, пока Господь еще слышит. Он плакальщице руку подал, он с ней молился, Второе Царство воспел, под молитвы в сырости засыпая, и отчего-то... улыбнулся.

***

— Плохой день? — Худший, — ухмыляясь, мужчина расстегивает пуговицы удушливой рубашки, и сухожилия, как скрученные веревки, тянутся по его шее и рукам, — Еще один выговор от Высших, ничего нового. Юнги осторожно подходит со спины, кладет ладошки на чужие плечи и выдыхает в шею, почти на ухо. Нарочито медленно скользит по сильно вздымающейся, еле дышащей груди, чувствуя, как Чонгук беспомощно опускает руки, и заместо него сам тянется к пуговицам рубашки, расстегивает их до конца, оголяя острые лопатки. Оставляет на них легкие, совсем невесомые поцелуи-бабочки, которые — он знает — задохнутся с приходом рассвета, превращая белоснежный нимб над головой в длинные рога. Чонгук разворачивается, смотрит внимательно, по-особому интимно, и изнеможенная улыбка на губах безмолвно кричит за него. Скучал. Юнги пальцами по чужим запястьям водит, очерчивает татуировку черного ворона и думает, что они, несмотря на разницу званий, остались соединены гордостью и уважением, лунными ночами только скрепляя тандем протяжными стонами. Их секс — единственное, что ярким пятном светилось среди черноты бездыханных тел и кровавых рек, куда Чонгук раз за разом опускал руки, черпая воду и утоляя собственную жажду. Он уходил, но всегда возвращался, клал голову на чужие колени, и Юнги без лишних слов отмывал его ладони, грел и целовал в губы. Дураку — поцелуй, а Чонгуку — острую необходимость покрыть его тело очередным символом «любви», набраться сил и прикоснуться к деснам. Он был готов посадить Юнги в железную клетку и любоваться ясными очертаниями в лунном свете; он в голове писал «обладать» сначала печатными, после — прописными, бил под дых, лишая воздуха, но затем целовал, притягивая голое тело ближе. Между ними всегда длинная ночь, сравнимая с бесконечностью. Она — их вернейшая спутница, у которой черные ленты с ядовитыми цветами вплетены в косы. И блуждает ночь по запертой изнутри комнате, плачет, а Юнги под ее всхлипы раздевается, спиной ощущает холодную простынь. Чонгук послушно следует за ним и нависает сверху. Любуется, ведет пальцами одной руки по щеке к шее, а второй медленно выводит бессмысленные узоры на животе. Зрачки его светятся, стоит уху схватить надрывный стон, слетевший с приоткрытых губ, и он плавно раздвигает чужие ноги. — Чонгук... — Ты такой красивый, — шепчет хрипло, а у Юнги по коже бегут мурашки, — Смотришь на меня этими уставшими глазами после тяжелого дня, касаешься нежно и зовешь по имени, — он обхватывает его подбородок, — Знаешь, мне так нравится видеть, как дрожат твои губы, — проводит по ним большим пальцем, очерчивая форму, — Будто целую их в первый раз.

«Думалось мне, что твой безжалостный яд безопасен для моих гланд».

Юнги подается вперед, обхватывает его большой палец зубами, посасывает и неторопливо ведет языком. Скрывает глаза за длинными прядями темных волос и хочет не просто прикоснуться, а втереться в кожу, проникнуть под нее. Он хочет чувствовать и чувствует, когда Чонгук одним толчком входит, сильнее раздвигая ноги. Начинает двигаться глубоко и медленно, а Юнги руками обнимает его за плечи, стонет, глядя прямо в глаза и навсегда теряясь в запутанных лабиринтах мрачного сознания. — Громче. Чонгук — и восходящее солнце, и убывающая луна. Юнги каждую ночь над самым лоном вод плывет, в своей одинокой лодке отбрасывает весла, лишь бы с ним быть, и совсем не боится свалиться за борт. Чонгук черной тенью нависает над ним, обдает шею горячим дыханием; смотрит, смотрит в глаза напротив, и целое море умещается в маленькой оправе его зрачков. — Громче, — вновь повторяет он, и Юнги чувствует, как эти слова отзываются во всем теле, — Громче, я хочу слышать тебя. Мин стонет громче, чуть ли не воет. Мед сладко манит голодную пчелу, и Чонгук не выдерживает, пальцами зарываясь в темные пряди, исступленно лаская затылок, пока Юнги вскидывает бедра и обхватывает свой пульсирующий, истекающий смазкой член. Он выгибается в чоновых руках, губкой впитывает каждое движение, и стены, наблюдая, восторженно сияют. Юнги так хочет произнести то, за что после ляжет на смертный одр, но кусает язык: он обещал себе держаться до последнего. — Что нас ждет? — Юнги заглядывает в черные глаза, заранее зная, что на обратной стороне медали ждет и смеется пустота. — Победа и единство Рейха. И все бы ничего, только «любил» Чонгук исключительно на атласных простынях. Его собственная больная романтика под миллиардами звезд, заточенная в ожерелье из редких фиолетовых оттенков на шее и тонкой струйке спермы на лице — то, что било хуже хлыста, которым он порол своих заключенных, и ошпаривало сильнее кипятка. Юнги молчит. Получив ответ, прячет грустную улыбку и отворачивается, ведь Чонгук так ничего и не понял.

«Я не хочу возвращаться в дом, где нет тебя».

***