Кровавый рой

***

Империя восторжествовала. К полудню, когда передовицы газет познали силу света, первая колонна солдат, ведомая тростью генерала-фельдмаршала, величаво двинулась от плаца на восток — к центру Берлина. Взраставшее в чернях и бравурной музыке солнце колотилось в сердцевине гладкого, осеннего неба, а людская цепь, шедшая под ним, прогремела наравне с немецкими танками, что въезжали на мощеную камнем улицу. Множество красных полотен полнозвучно-дико взвивались под напором ветра и позже свисали с лицевых сторон домов, словно собачьи языки. Кровавая масса, где человек — всего-лишь орудие, не личность — наконец взошла на изукрашенную знаменами и эмблемами площадь, застыв в смиренном ожидании. Чонгук тем временем неотрывно наблюдал за величественным шествием солдат с помоста, сложив руки за спиной. Его тело казалось инородным среди сего великолепия и красно-черных расцветок, которые виднелись вдоль нескончаемых шеренг. Свастики, заключенные в круги, мерцали на окраинах генеральского взора ярко, подобно солнечным выбоинам. Он откинул отросшие волосы назад, прикрыв затылок от стылого ветра, и почувствовал, как гордость искоренила нутро. То, что Третий рейх положено нарекал «историей», сегодня вершилось перед мужским лицом, нестерпимо полыхало под застегнутой на золотые пуговицы шинелью. Вот они — единая поступь солдат и готовность нации к повиновению; творение его рук, раз и навсегда замыкавшее огнистое кольцо настоящего. Не имело смысла отрицать, что сила генерала поистине являлась правом. Правом держать два пальца на пульсе не только своих непреклонных бойцов, но и целого народа. Чонгук знал, как устроена взволнованная толпа, каким призывом привести ее в движение, враз исказив ясное зрение и заменив палитру цветов собственной, богатой на размах. Стоило ему, приветственно подняв кверху ладонь, ступить на порог, — заполненные залы мигом взрывались аплодисментами и оглашались криками ликования. Живостью и простотой своих речей фельдмаршал смог породить небывалый ранее фурор: человек ведь испокон веков нуждался в том, кто освободит голову от беспорядка, объемлет существование значением и услужливо вложит его в уста. Однако. — Прошу наверх, герр Ким. Любое первенство прочно, если едино. И чем заоблачнее становилась высота, тем быстрее она сотворила себе приспешника; солдата, чье зло укоренилось меж почв так стойко, что напрочь рассекло генеральское достоинство. Полковник Ким встал около пустой трибуны в добром здравии и глазами-колодцами очеркнул оживленную площадь, по которой ступали ноги вспоенных им братьев. Гордость перетянула его кожный покров, перезревшим плодом треснула где-то в ложбине позвоночника, сделав осанку горделивее. Как же доволен собой он был, как нещадно горд успехом и прежним величием империи. Только вот сам генерал в ту минуту натуго стягивал гнев уздой разума, дабы попросту не скончаться на месте. И когда полковник подступил ближе, вежливо протянув руку вперед, мужчина, усмирившись, как ни в чем не бывало пожал ее в ответ. — Будущее будет помнить лишь деяния мертвых, — выпрямившись, задумчиво вымолвил Намджун и посмотрел вдаль — туда, где людские головы под солнцем поочередно примыкали к единому, — Вы согласны, генерал? Генерал кивнул и оскалился, невольно сжав за спиной витую рукоять трости. Изнутри вновь заштормило, отчего сознание приняло кипенно-белую форму и вспыхнуло «Токкатой» Баха, худо исполненной на многолетнем органе. То была уже не злость, — отнюдь нет, — а целая трагедия, которой мужчина коснулся собственными руками. Он по сей день не понимал, как смело шагал по земле, покуда в ее недрах поджидало предрассветного часа необратимое. Промеж пустынных улиц, от каждого придушенного угла до крысиных трущоб, внутри и вовне — везде свило гнездо чонгуково господство. Генерал был уверен: оно незыблемо, никем не воплотимо. Но раз все в самом деле так — почему оно едва узнало волка в овечьей шкуре? — О Вас говорят все чаще, полковник, — произнес фельдмаршал, искоса взглянув на мужчину, и всем существом почувствовал сокрытую неприязнь в еле поднятых уголках губ, — Представляете, узких кругов даже коснулся слух, что в будущем Вы собираетесь претендовать на Высшую власть, — Чонгук наигранно вскинул брови, и ветер с жадностью подхватил черногривые волны, обрамлявшие его лицо, — Люди нынче любят выдумывать, не правда ли? Намджун внимательно следил за солнечным диском, карабкавшимся по небосводу выше, — прямиком в глубь светло-немой картины, — и боролся с желанием произнести какое-то тугое, натянутое на языке слово, которое вмиг бы сокрушило интерес фельдмаршала. Тот терпеть его не мог, и это, пожалуй, единственная взаимность, въевшаяся в оба сердца за долгие годы службы. Рядом с фельдмаршалом мужчина смиренно позволял рассудку качать свое бешенство, словно плетеную колыбель, и всеми силами придерживал гневную брань меж воспаленных стенок горла, поскольку поступать иначе ему — увы, — было не положено. — Мы восстановили оборонную отрасль и устроили праздник для целой нации, — ответил он холодно, не удостоив подле стоящего и взглядом, — Но будущее крайне подвижно, потому и не предугадаешь вовсе, что тлится за горизонтом. Кто же знает, что будет завтра, генерал? — невозмутимо продолжила бесцветность мужского голоса, — Будем надеяться, время само нам покажет, в чьих руках все-таки окажется кормило государственного правления. На мгновение фельдмаршал оторопел. Роль полковника в его действе с самого начала была предельно ясна: работать не покладая рук, присягать, как и любая пешка, служившая под мужским началом. Разве не по-детски просто? Большинству потребовались бы десятилетия ради того, чтобы встать на место генерала; он же с лов­костью смог пре­одо­леть это рас­сто­яние все­го за нес­коль­ко лет, тем са­мым под­чи­нив себе ар­мию, нес­ги­ба­емой во­лей по­корив на­род. И какова расплата за неимоверный труд? Заместо уважения теперь — трескучие, иглами впивавшиеся в лицо слова и взявшийся из ниоткуда гордец, что вздумал вдруг занять его законное место? Ни в этой жизни. — К несчастью, полковник Ким, в игре не бывает двух победителей, — аккуратно поправив кожаную перчатку, усмехнулся мужчина, — И в такой знаменательный день я дам Вам лишь один совет, за который не потребую благодарности, — его глаза дрогнули черно-белым мерцанием, — Держитесь подальше не только от вершин власти, но и того, что Вы когда-то давно потеряли, — Намджун, нахмурившись, с трудом прожевал этот прозрачный намек, — В противном случае мне придется принять определенные меры. Полковник отказывался верить своим ушам. Невзирая на то, какой застарелой была его ненависть к генералу, сотворенная уставом сдержанность никогда не позволяла мужчине злобно оскалить зубы. Но сейчас — в момент крайнего исступления — он не мог думать ни о чем ином, кроме как затеять жестокую драку, что неминуемо должна была закончиться смертью одного из них. — Вы угрожаете мне, генерал? — серьезно спросил он. Повернувшись к полковнику лицом, фельдмаршал крест-накрест сложил кисти на крученой рукояти. Поднявшийся ветер палил форменную шинель хуже раскаленного железа, покуда адские языки все стремительнее оплетали его треснувшее спокойствие. Несколько секунд генерал всматривался, пытливо разглядывал нечистого, плещущегося в змеиных зрачках, а затем растянул губы в улыбке, ощутив пряное послевкусие на кончике языка. Чужая кровь безобразно кривилась, рокотала, и Чонгук невзначай поймал себя на мысли, что попал точно в масть. — Я Вас предупреждаю, — безмятежно сказал мужчина, и два скрещенных жезла на стальных полях его погон сверкнули с необычайной остротой, — Каждый должен знать свое место, не так ли? — насквозь охладев, он в последний раз взглянул на человеческое море из сотен покорных душ, теснившихся на площади, — До скорой встречи, полковник Ким. Выступив из-под оборванного облака, солнце натянуло невидимую тетиву и, покорившись гордому народу, снова испустило золотую стрелу наземь — в бездну кровавой империи, не знавшей поражения и страха. Генерал-фельдмаршал спустился с помоста и встретился с приветственным криком ведшей колонны. Шеренга за шеренгой солдаты проходили мимо него, уподобившись гигантскому смерчу, что пел праздничную песнь о братстве и верности. Охваченный всеобщим ликованием, Чонгук ощутил, как в нем по новой заиграли те силы, под влиянием которых он достигал наивысшей точки и цепко держал сердце рейха в своем сжатом кулаке. — Смирно, — строго скомандовал генерал, одним мановением руки сомкнув аккуратные ряды. На миг дробный топот стих. Самому ему теперь стало слышно, как хлестко ветер трепал развешанные за спиной атласные полотнища, — Шагом — марш! — крикнул он, и все трехцветные знамена вновь расправили свои складки под гнетом его ровного голоса, — Так держать. Шеренги солдат, предавшиеся приказу, сдвинулись с места. Империя восторжествовала. Встрепенувшись, Намджун манерно поправил сизо-серую фуражку с острокрылым орлом, вышитым поверх козырька. На сегодня дум хватало. Стук наконечника генеральской трости — последнее, что он слышал перед тем, как живо сойти вниз и, ни разу не оглянувшись назад, уехать прочь.

***

День погасила ночь. Cначала темно-синие параллели тронули потолок, слабо осветив одиночную камеру, после чего контрастными пятнами переползли с левой стены на правую. Лязгнул тяжелый засов. В уже потускневшем ореоле света, что выглядывал из-за металлической двери, Тэхён изрядно походил на падшего ангела с треснувшим, бледно сиявшим на голове нимбом. Стоило едва вздрогнуть, чтобы порывистое движение развинченных кистей отдало болью во всем теле. Спрятав голову меж коленей, юноша внимательно слушал, как открывалась дверь, и камера вдруг погрузилась в минутную тишину, пока по полу не раздался стук каблуков мужских сапог. Тень в белоснежном халате прошла вглубь и присела рядом, сложив руки в замок. — Как самочувствие? Что действительно мужчина хотел услышать — Тэхён не ведал. Одно он знал наверняка: чужие губы растягивались в мягкой улыбке, когда тэхёнова голова еле различимо кивала, и, повернувшись вбок, представала в своем истинном обличье. Раз за разом знаменосец смерти светил в его глаза ярким светом, от которого вспарывало сетчатку, и поспешным почерком записывал выводы на пожелтевшие листы. Юношеское дыхание в тот момент вырывалось из груди сиплым, неровным шумом. Означало это только одно: к следующему разу дозировка поднимется вдвое, а кроваво-красные пятна вновь омоют бетонный пол. — Прогресс есть, — обратился мужчина к сопровождавшим его фигурам, — Обратите внимание на посветлевшую радужку испытуемого и бледные кожные пятна, — он провел рукой по прохладной, где-то содранной коже, и поднялся с корточек, — Уменьшается выработка меланина. Иммунитет медленно, но верно истощается. Если удвоить дозу, в скором времени мы можем ожидать полное разрушение клеток организма, — окончательно убедился мужчина, брезгливым движением отряхнув халат от пыли, и скрылся в призрачном свете коридора.

***

Город одним коротким велением, точно на бойне, удалялся за медно-желтую полосу заката. Мужчина, перекрещенный черными ремнями портупеи, восседал в неровных тенях вечера и вторил дыханию ада, медленно скользившему по тонкой шее вниз, под закатанные рукава рубашки. Моря внутри него поднимались огненными валами, норовив выплеснуться из-под синеватых вен прямо на берег, — туда, где правило рабское бесчестье, и юношеская отвага вовек стояла выше пустодушия. Солдат криво усмехнулся. По его щеке, будто по снятой с мертвеца маске, вдруг еле заметно пробежала горячая слеза. Он воззрился на стакан, на три пальца наполненный темноватой жидкостью, и разбито повернул голову вбок: за соседним столом, ссутулившись, отдыхали и соскребали с себя следы прошедшего дня двое таких же пьяных бедолаг, одетых в штатское. Инхо залпом осушил стакан. В баре тихо, почти неслышно играла музыка, и доносилась она откуда-то из глубины, отчего была тяжкой, едва ли переносимой для молодой души. Стоило прикрыть веки лишь на миг, чтобы пред ним, словно наяву, вновь встал полковник; чтобы картинки, проносившиеся бешеной вереницей, вновь озмеили маленькое сердце и выгнули стан до громкого хруста — того самого, что он так отчетливо слышал, пока руки Намджуна сильнее сжимали его бедра. И ведь все, чего он только хотел — обрадовать мужчину, разделить с ним радость заветной победы. Остаться рядом. Однако вот уже целый вечер солдат то и дело вспоминал, как плакал, как отчаянно, сродни немощной дворняге, цеплялся за чужую штанину, и как мужчина, прищурившись, равнодушно перешагнул через него — несчастного, обнаженного и расколотого пополам. Слегка пошатнувшись, Инхо шумно встал с места и на вялых ногах поплелся к барной стойке. В и без того темных глазах сталось теперь черным-черно: обида подергивала, пронизывала солдатское тело от макушки до крестца. Казалось, полковник не был создан для любви так же, как и морская вода не была создана для того, чтобы смотреть сквозь нее. Дно зазывало на крестную смерть, манило стеклянно-зеленой волной и тем колючим, настороженным взглядом, коим мужчина наделял тесную группу бойцов, завсегда следовавших за ним в двух шагах. Из раза в раз солдат оказывался в этой водяной яме, полной имперского устава, и завороженно любовался ее атласными внутренностями. С детским восторгом он перекатывал их на ладони, рассматривал до покалывания в легких и ледяного шторма, что в порыве безумства выкидывал хрупкое тело обратно на сушу. — Море, — насмешливо произнес Инхо и, чуть не упав, оперся локтями о барную стойку, — Вроде выныриваешь из него, а так, сука, больно, — пьяно улыбнулся он, — И сидишь потом на берегу, жалеешь о съеденных солью глазах, жалеешь, что пришел к нему, что снова сдался, — подперев голову кулаком, солдат указательным пальцем изобразил на столешнице неровную фигуру и мрачно взглянул из-под густых ресниц, — Вы не поймете, я знаю. Он моя резь, мое удушье. От него постоянно болит. Здесь, — Инхо небрежно похлопал себя по груди, дважды коснулся измученного сердца, — Но Вам этого не понять, — вновь сказал он и, смахнув подступившие слезы, лишь бессильно протянул пустой стакан вперед, — Повторите, пожалуйста. Сам себе и бог, и дьявол — Намджун одаривал тело солдата неведомыми письменами, никогда не вверяв любовь и постель, теплившуюся в солнечных отсветах. Мужские руки гладили Инхо в темной мякоти вечера, высекали, когда луна, облив светом оконные рамы, скользила по полу кабинета могильными крестами. Дикое тогда становилось для него почти ручным. Вся его сущность была заточена в красном полотне, внутри которого свастика раскидывала свои паучьи лапы в сторону, в господстве над жизнью и смертью, в нечеловеческом законе. Прознав про это, он словно иногда позволял своей душевной слабости задержаться, пока рано или поздно разум опять не становился холодным и расчетливым — таким, каким испокон веков правила война. — Море калечит чужих, — внезапно послышалось сбоку. Человеческая фигура, облаченная в песочно-черное, неторопливо выступила в полосу света и, шагнув вперед, присела на высокий стул, что стоял в метре от скорбевшего, сжимавшего голову руками солдата. Инхо неохотно повернулся. Замер. Сон в яви или явь в самом сне: человек пред ним — греческое изваяние, художество, чьи скулы четко очерчивали бесплотные тени. Если то был святой, чтимый облаками, то он едва отличался от мужчины, сидевшего подле. Короткие пряди черных волос прикрывали его лоб, подчеркивали белизну кожи, и сам он — гармоничен, правилен, прекрасен — смотрел так пристально, так по-доброму, что на одно короткое мгновение мужчина смутился, будто был пойман за подглядыванием в замочную скважину. — Вам отчасти повезло, — без всякого стеснения продолжил он, — Немногие выживают, — любезно улыбнувшись, мужчина пододвинул пустой бокал к краю стойки и жестом попросил повторить, — Выпитое молодым человеком за мой счет, — добавил незнакомец, а солдат с исступлением наблюдал за тем, как непроизвольно чужой подбородок задирался кверху, и черты оттого сразу делались рисованными, похожими на стальное острие, — Впрочем, раз Вы по сей день живы, значит зачем-то да нужны ему, верно? Встретившись со сгустившимися глазами напротив, Инхо не мог — не хотел — вымолвить и слова. Он неотрывно следил за сотнями извивавшихся лент, что выползали из-под белой ткани рубашки, когда мужчина плавным движением подносил бокал коньяка к своим губам. Жидкость цвета расплавленного янтаря маслянисто протекла по его горлу, и солдат наконец ощутимо дернулся: грозовая чернь на дне мужских зрачков, напоминавшая стаю бесновато-оголтелых воронов, ожидала от него ответа. — Я не совсем уверен, — взор Инхо застенчиво потупился, — Уже не уверен, — он взял наполненный стакан в руку и некоторое время молча рассматривал прибой, бившийся о стеклянные стенки, — Глубоко во мне жила вера, что даже самая страшная боль в конце окупается. А у него под грудью... Там так черно, там нет места для меня, — раздробился солдат, и слезы тотчас полились из его покрасневших глаз, — Мне бы, — поломанно начал он, сквозь непроглядную пелену не заметив, как незнакомец вдруг пересел ближе — прямо на стул рядом с ним, — Мне бы хоть немного света, я устал скитаться в вечной темноте. Кивнув, мужчина грустно улыбнулся: от чуждых ему страданий пекло где-то на реберных этажах. Он крайне внимательно всматривался в слезы, обезобразившие красивое лицо, и хрустальные грани, изгибавшиеся под напором той глубокой и невыносимой боли, которую несли точеные плечи. В человеке напротив было столько неистраченной доселе жизни, и как же все-таки юно, отважно и безумно было это сердце. Однако он вовсе не понимал, почему солдат — та далекая звезда, что своим голубым сиянием вела планеты, — враз превратился в пепел? Почему мечтал о морях, когда внутри него самого расцветали и благоухали подводные сады? — Мы живем и изо дня в день покрываемся шрамами, — спокойно вымолвил мужчина, — Посмотрите на меня, — мягко улыбнувшись, он с осторожностью коснулся пальцами чужого запястья, пока Инхо, шумно всхлипнув, вновь не обратил на него внимания, — Наше тело дано нам только единожды, а мы, будто рабы, тащим его вместе со всеми печалями. Тащим бремя. Накопив достаточно, мы и сами начинаем относиться к жизни, как к одной большой, невысказанной печали. Отчего же? — солдат склонил голову, и мужчина почувствовал острое желание нежно дотронуться своей кожей до его, бархатистой. И только лишь, — Почему бы вместо этого не порадоваться выпавшему нам приключению? Внутри Вас же сердце, послушайте. Инхо дрогнул: мужчина бережно положил его руку на вздымавшуюся грудь и, прильнув вплотную, накрыл своей. — Оно бьется, оно живое, — произнес он негромко и оперся вдруг так крепко, что солдат ненароком услышал яростное биение не только собственного сердца. Это походило на безумие, но рядом с ним, изнутри, словно храбро билось и обливалось кровью еще одно — мужское, — Так живите тоже, — заключил он, и золотой ореол, окружавший его зрачки, неистово задрожал, — До того, как его и Ваше время кончится. Ночь опускалась на берега цветастым покрывалом. Незнакомец продолжал терпеливо держать свою ладонь, пока солдатские слезы, подобно драгоценным камням, ниспадали на его руку. Без устали рассказывал он о жизни и смерти, о вековечном противоречии, в котором оба эти понятия были истинны; о возвысившей его молодости и абсолютном счастье. Инхо не смел прерывать мужчину даже на долю секунды: его слова казались ему чем-то большим, чем просто пустыми речами. Рвано вздохнув, солдат потер глаза, удостоверившись, что человек, сидевший пред ним, — отнюдь не безмятежный сон, и затем улыбнулся уголком соленых губ. Отпив последний глоток и поставив бокал, Хосок ласково улыбнулся ему в ответ.

***