Конец одной истории это начало другой

В горах бывает плохая погода. И даже в Скайхолде бывает плохая погода, особенно теперь, когда Солас покинул его. Сегодня не снежная буря, но ветер довольно сильный, и колючий мелкий снег летит в лицо. Он хлещет по щекам, лезет за воротник. Лицо леденеет мгновенно, щеки становятся мокрыми, волосы тоже. Ветер пробирает до костей, то затихает, то опять бросает в лицо горсть снежинок, крутит, и приходится щурить глаза, чтобы видеть горы. Инквизитор видит горы. Хотя и не совсем понимает, что видит. И ветра он не чувствует. Чувствует только, что снег тает на лице и щеки мокрые. Только когда капли растаявшего снега дотекают до губ, они оказываются солеными. И когда горячие капли текут по замерзшим щекам, то кажется, будто они огненные, и оставляют на ледяных щеках глубокие шрамы. Он, Инквизитор Лавеллан, победитель Корифея и спаситель мира, стоит на балконе, сжимая одной оставшейся ладонью медальон на шее, и глотает смешанные со снегом слезы. В этот момент он не помнит о том, что он победитель, о почестях, которые ему оказывают, о своих заботах главы Инквизиции. Ему плевать. Больше всего на свете ему хочется сейчас шагнуть вниз с этого проклятого балкона и больше не чувствовать боли, которая разрывает его изнутри, которая не оставляет надежды на то, что когда-нибудь он сможет от нее освободиться. Он чувствует себя так, как в грудь ему воткнули меч с огненной руной и повернули несколько раз. Ему тяжело дышать и в груди болит. Хочется упасть на пол, скрючиться и заснуть, чтобы не проснуться больше никогда. Но он не может двинуться, и не может ничего сделать. А ведь с утра хватило сил улыбнуться, и поцеловать на прощание, и пожелать счастливого пути, и договориться о связи через медальон, который судорожно сжимала единственная целая рука Инквизитора. И… он… Инквизитор не может произносить его имя даже про себя, даже мысленно, он тоже был грустный, и глаза, всегда блестящие и озорные, были печальные и какие-то потухшие. Но все равно, наверное, уезжать не так плохо, как оставаться. Он даже не старается думать. Не старается прийти в себя, взять себя в руки. Он попрощался, сослался на срочные письма и ушел, не оглядываясь. Боялся. Что оглянется, что побежит обратно, что начнет умолять. Он даже не знал, сколько уже стоял на балконе в легкой куртке на пронзительном ветру. Он не хотел знать, что дальше. В данный момент ему казалось, что дальше – ничего. Мозг отказывался подсказывать следующее действие, время будто остановилось, и Алларосу не хотелось, чтобы оно двигалось дальше. Потому что дальше будет еще больнее. «Как странно, - думает Инквизитор, - Мы же расстались не навсегда, почему так больно? Почему кажется, что все кончено? Или все кончено для меня? Что я теперь без него? Неужели так будет теперь всегда, всегда чувствовать эту боль?». Время идет, и надо что-то решать. Он не особо понимает, что нужно делать, и что он будет делать, мысли такие медленные, будто замерзли как и тело. Но что-то надо? Нельзя стоять так всегда. Он вдыхает очередную порцию снега и уже собирается делать шаг вперед, но хлопает дверь, внизу. «Может, они меня не заметят», - думает он. Но… сердце пропускает удар. Или несколько. Или просто перестает биться. Шаги по ступеням вверх. Те, которые нельзя спутать ни с чьими другими. «Все, галлюцинации». Шаги останавливаются в комнате лишь на миг, через секунду на балкон вылетает ОН. Мокрый, с торчащими во все стороны мокрыми волосами. «Галлюцинации». Но лицо галлюцинации оказывается мгновенно слишком близко, с губ срывается стон боли, сумасшедшие заплаканные глаза смотрят прямо в его, и руки, слишком горячие и даже обжигающие для его замершего лица, нет, не галлюцинация. Инквизитор вцепляется рукой в его плечо. «Я не могу уехать», - между быстрыми и беспорядочными поцелуями шепчет голос, который прекраснее любой самой лучшей музыки, - «Ты что, плачешь? Ты давно тут стоишь? Ты с ума сошел, ты ледяной, ты с ума сошел, с ума сошел». Он всхлипывает и тащит его внутрь, захлопывает балкон, не отпуская его руку, тащит за собой, хватает одеяло, закутывает, опять обнимает, опять целует замерзшее лицо. «Зачем,» - он всхлипывает, - «Зачем ты там стоял? Ты ведь так там и стоишь с тех пор, как ушел, да? Я никуда не уеду. Я не уеду, пока тебе не станет лучше, слышишь? И пока мне не станет лучше… Аматус, ты слышишь меня? Никуда не уеду». Инквизитор кивает. «Хорошо, что нас никто не видит». Он отмерзает, и его начинает колотить. Сильные руки растирают его плечи, соленые губы целуют лицо, смешивая слезы. Он бормочет что-то, но Инквизитор не слышит что. Он смотрит и боится моргнуть, чтобы тот не исчез. «Дориан», - произносит он, но вместо обычного мелодичного и глубокого голоса раздается карканье, от слез, от холода. «О, Создатель! Ты простудишься, ты совершенно замерз, я принесу чего-нибудь горячего». «Тебя». Дориан подхватывает его на руки прямо в одеяле и несет до кровати, хотя идти два шага. Он разматывает одеяло, быстро стаскивает с себя всю одежду, раздевает любовника и ложится, прижимая Инквизитора раскаленным телом к кровати. Он становится вдруг медленным, осторожным, его припухшие от слез глаза смотрят с такой нежностью, что Инквизитор опять думает, что он, наверное, сейчас просто лежит на балконе и замерзает, и это галлюцинация… И Дориан даже с опухшими глазами прекрасен. Но губы целуют его лицо, уши, горячий язык проводит вдоль всего длинного уха и Инквизитор начинает чувствовать. Пока не возбуждение, но горячие мурашки, бегущие по шее и плечам. «Ты даже с опухшими глазами очень красивый» - улыбаясь, шепчет Дориан. «Я люблю тебя». Тогда Инквизитор понимает, что не чувствует больше огненного меча в груди, вдыхает как будто в первый раз, обнаруживает, что может двигаться, обнимает Дориана обеими руками – целой и той частью, что осталась от другой – и раздвигает ноги, скрещивая их на пояснице Дориана. В этот раз ему хочется отдаться в руки Дориана. Хочется, чтобы тот делал с ним все, что захочет и так как захочет. Дориан хочет медленно и нежно. Инквизитор уже такой же горячий, как и Дориан, такой же гибкий. Дориан подсовывает руку ему под спину и прижимает к себе. Он двигается медленными толчками, и оба они выдыхают стоны с каждым движением Дориана внутри узкого и горячего любовника, прижавшись друг другу тесно-тесно. Дориан чуть отстраняется, и смотрит в зеленые глаза любовника. Любимого. Самого лучшего друга и надежного соратника. Великого Инквизитора. Который сейчас смотрит на него расфокусированным взглядом и шепчет его имя пересохшими губами «Дориан. Дориан», и не сдерживает стонов наслаждения. «Дориан». Его рука вцепляется в мокрые еще волосы Дориана, он шепчет: «быстрее», и Дориан подчиняется. «Все, что ты ни попросишь», думает он. Он смотрит только на Инквизитора, прислушивается к каждому его вздоху, к каждому движению. Он забыл о себе, хочется только слышать его стоны, хочется сделать их чище и громче, хочется, чтобы он, забывшись, вцеплялся в волосы, изящно и томно изгибался, потерял себя и растворился в нем, в Дориане, чтобы опять почувствовать, что они – одно целое. Через некоторое время Алларос просовывает руку между ними, обхватывает свой член, то ли вздыхает, то ли всхлипывает особенно громко, потом выгибается и перестает дышать. Дориан смотрит на него не переставая двигаться под нужным углом и не отрывая глаз, жадно впитывая каждый изгиб его сильной белой изящной шеи и открытого в немом крике нежного рта, и то, как все сжимается внутри его любовника, и это толкает его за грань. Он вдруг неожиданно тоже задыхается, наслаждение затапливает его, он берет бешеный темп и кончает внутрь своего извивающегося в оргазме эльфа. Они лежали рядом, лениво поглаживая друг друга и целуясь. Почти не разговаривали. Так и не смогли оторваться друг от друга весь день и весь вечер. Только когда уже почувствовали зверский голод выбрались из спальни Инквизитора, держась за руки. Да, Инквизитор считал, что на людях особенно не стоит проявлять чувства. Но не мог и не хотел следовать этому правилу сейчас. Отчаяние, которое чуть не убило его утром, отступило, наполнив его бесконечным счастьем. Они все время оглядывались друг на друга, словно боялись потеряться, поэтому и держались за руки, не желая отпускать. Никто не удивлялся, увидев, что Дориан никуда не уехал. Ужинать они забрались обратно в спальню и полураздетые сидели у маленького элегантного столика, уставленного едой, и пили очень хорошее вино, открытое по случаю. - Если ты все время будешь держать меня за руку, мне будет нечем есть, рука у меня теперь одна, - улыбнулся Инквизитор. - Тогда я буду тебя кормить, - не растерялся Дориан и тут же осуществил свой план. Они наслаждались обществом друг друга, и тем, что натянутость, которая была между ними последние несколько недель перед неслучившимся расставанием будто испарилась без следа. А потом любили друг друга прямо на полу перед камином на шкурах, коврах и подушках, а потом, уставшие, без сил, устроились прямо там с кружками вина. Дориан сидел между ног Аллароса, опираясь спиной ему на грудь, чувствуя себя так, как всегда чувствовал в этих объятьях – бесстрашным и всесильным, когда за спиной Инквизитор, его Инквизитор. - Ты должен уехать. - Что?! – Дориан дернулся и разлил вино. – Я же сказал, никуда не поеду. - Поедешь. Ты должен ехать. Если не поедешь, то будешь жалеть всю жизнь и обвинять в этом меня. - Нет, я не буду тебя обвинять, это мое решение! - Ладно, - сдается Алларос. – Подумай об этом. О том, что я сказал. Не сейчас, возможно позже, но тебе нужно уехать. А мне остаться. Но это ничего не значит, мы все равно будем вместе. Потому что я люблю тебя. А ты – меня! – эльф хитро улыбается, и Дориан извернувшись смотрит в его зеленые сияющие глаза и знает, что готов продать за них душу.