Конец одной истории это начало другой

- Эй, ты, остроухий, куда собрался? В мешке у тебя что? Спер что-нибудь? Ну-ка, давай сюда. Инквизитор оглядывается. Вокруг кроме этих двух ублюдков никого. Он усмехается не добро, и мгновенно, так, что они не успевают ничего понять, оказывается рядом, поставив ногу на голову одного, который внезапно оказывается лежащим, уткнувшись носом в пыль, а посверкивающий в свете луны кинжал оказывается у горла второго. - Ты что-то хотел у меня узнать? Но оба не могут произнести ни слова. - В следующий раз это опять могу оказаться я, так что думайте дважды. И в следующий раз так легко не отделаетесь. И тюкнув осторожно рукояткой в висок и вырубив одного, эльф неслышно как тень скрывается в переулке. Деревня на границе. Гаденькое местечко. Ночевать Лавеллан здесь не собирался все равно. Лучше где-нибудь в лесу, чем здесь. Странное дело, но он встретил довольно много людей, которые либо узнавали в нем Инквизитора, или он сам говорил – и они принимали его очень хорошо. Один раз он даже попался разбойникам, но вместо того, чтобы пытаться его ограбить или убить, узнав, что он Инквизитор, его посадили к костру, накормили, напоили и спать уложили. Все с уважением относились к человеку, то есть к эльфу, спасшему Тедас. В ту ночь Лавеллан лежал рядом с костром и почему-то ему вспоминалось, как они ходили по Диртаварену – Священным равнинам. Место, изъеденное войной и горем. Всем было не по себе на этих населенных нежитью просторах, кроме Дориана, который с великолепным равнодушием относился к нежити, будучи некромантом сам. Алларос замечал, как иногда у него кривились губы при виде умирающих солдат, или когда Алларос показывал ему найденные письма бойцов. Он знал своего любовника, и знал, что это не признак пренебрежения, а попытка сдержать гримасу страдания. Один день выдался крайне тяжелым. Они нашли погибшего брата эльфийки из клана, стоявшего у реки, чуть не погибли, пытаясь сжечь яму с телами, с завидным упорством поставлявшую нежить, которую охранял Колдовской ужас, на которого Дориан потратил всю свою силу. А когда они, полезши за очередным волшебным осколком, наткнулись на три тела, одно из которых явно было детским, и рядом лежал плюшевый мишка, Дориан издал странный звук. Обернувшись, Инквизитор быстро шагнул к нему и взял за плечи, потому что его смуглое лицо приобрело землистый оттенок. Позже они сидели ночью в лагере, и Дориан дрожал, не смотря на костер и вино. Лицо у него было пустое и замкнутое. И тогда Алларос взял его за руку и чуть не силой потащил в палатку, раздел, прижал к себе и укрыл двумя одеялами. Дориан вдруг всхлипнул, Алларос погладил его по голове, но тот зло стряхнул его руку. - Я в порядке, перестань меня жалеть, со мной все хорошо. - С тобой все не хорошо, - сказал в ответ эльф, делая ударение на «не», - и знаешь что, Дориан? - Что еще? – глухо спросил Дориан. - Знаешь, чем хорошо иметь любовника, с которым у тебя «нечто большее»? - Ммм? - С ним можно не скрывать своих чувств. И даже плакать. И Дориан заплакал, уткнувшись ему в плечо, а после быстро заснул. Лавеллан и сам заснул, улыбаясь, и в который раз думая о том, что человек удивительное существо. Вот они с Дорианом больше всего в жизни своей были счастливы, когда вокруг было столько смертей, была война и беда. Иногда он скучает по временам, когда судьба Тедаса зависела от него. *** Минратос был прекрасен. Алларос с восхищением смотрел на высокие здания, широкие улицы, изысканные кафе, дорогую одежду знати. Открыв рот стоял он около огромного моста, по которому и только по нему можно было попасть в город и не мог насмотреться, а оказавшись внутри понял, что никогда в жизни не видел более огромного города. Гномьи тейги были тоже очень красивы, но архитектура гномов в корне отличалась от изящных зданий Минратоса. И постройки древних эльфов, простые и величественные, были хоть и милыми сердцу, но заброшенными, не живыми. Минратос же был живым. Очень живым, опасным, сияющим, жарким и солнечным. Многолюдные площади, широкие проспекты лежали во всем великолепии каменных зданий, статуй, пальм и фонтанов. В одном месте Алларос обнаружил стену, которая обрывалась вниз каменной скалой, и вид с этой стены заставил его стоять с приоткрытым ртом с пять минут и смотреть на открывшийся вид. Со стены был виден порт, огромный, заполненный кораблями, размерами начиная от огромных фрегатов и грузовых торговых судов и заканчивая легкими трехпарусными яхтами. И далее, куда глаз хватало, переливалось и блестело в ярком солнечном свете голубое бескрайнее море. Маленькие тесные улочки были извилисты и не всегда чисты, таверны отличались друг от друга как день и ночь – часть из них больше походили на ферелденские придорожные трактиры, часть были больше похожи на небольшие дворцы. Вряд ли ему будет позволено зайти туда, он же эльф, и он здесь инкогнито. Город мелькал мимо него разнообразием красок тканей на рынках, запахом специй, еды из таверн, темных темноволосых людей, проходящих мимо, прекрасными тенистыми парками, прохладными фонтанами, но он смотрел вскользь, потому что сердце стучало как бешенное, он пришел сюда с определенной целью, и как никогда был близок к ней. Вот дом, что назвали ему в таверне. Он немного думает, войти через парадный вход, как гость, или влезть через черный, припугнув всех мечом. Наконец, решившись, глубоко вздохнув, идет к парадному. Он вдыхает поглубже, но от этого нет толку. Сердце колотится, как сумасшедшее, вдруг его нет дома, вдруг он не обрадуется, вдруг не узнает, вдруг, вдруг… Он берет себя в руки и стучит в дверь. Дверь открывает человек и, увидев на пороге эльфа, преграждает вход. - Тебе чего? Через черный ход иди. - Я к милорду Дориану Павусу. Он дома? - Корреспонденция? Давай сюда и проваливай. Ты первый раз тут что ли, недоумок остроухий? - Я тут первый раз, да, и если ты не пустишь меня в дом, то я, а потом и Дориан, отрежем тебе уши. Лавеллан вынимает из-под плаща руку-арбалет, приставляя к горлу дворецкого. Да, это не вежливо, да, тут так принято, но он устал, он изнервничался, он хочет видеть только Дориана и больше никого. - Инквизитор… - севшим голосом говорит вдруг дворецкий и отстраняется, пропуская Аллароса в дверь. Тот входит чуть удивленно в прохладный холл, в котором пахнет прекрасно какими-то нежными цветами или чем-то похожим. Все еще удивленный, он собирается спросить про Дориана, но вдруг слышит шаги. Это те шаги, которые он слышал в своем замке, в своей комнате, те, что узнает из тысячи тысяч. Он замирает, поворачивается в сторону огромной мраморной лестницы, но обладателя шагов еще не видно, но слышно как быстро-быстро ноги перебирают ступеньки выше этажом. Лавеллан откидывает капюшон с лица, и в этот момент на лестницу вылетает он, как всегда идеальный, в чем-то блестящем, но с совершенно безумным видом. Увидев гостя, он только вскрикивает и бросается вниз по оставшимся ступеням, как вкопанный останавливается напротив Аллароса, жадно, сумасшедше вглядывается в его лицо, и делает еще одни шаг, который сокращает расстояние между ними, притягивает, и прижимает к себе так, что хрустят ребра. И эльф сквозь шум в ушах слышит, как он сбивчиво дышит в ухо. Наконец он отстраняется - Аматус. Это точно ты? Я сплю и это демон желания? – он хватает длинные уши, стаскивает плащ – Ах, арбалет, вряд ли демон желания будет с арбалетом. Это… ты? Он берет его лицо в руки и внимательно смотрит в глаза. - Я, Дориан, - голос выходит хриплый, дрожащий, но Дориан как раз поэтому верит и смеется нервно и облегченно, прижимаясь лбом к его лбу. *** - Прекрасен этот твой дворец, - лениво тянет Алларос, развалившись в огромной ванной в ароматной воде. Дориан, как много раз бывало до этого, лежит спиной у него на груди, положив голову на плечо. Они оба не смогли сдержаться и просто вымыться, оказавшись голые в одной емкости, так близко, и Дориан, обхватив оба их члена и вцепившись губами в губы, довел их обоих за несколько движений до разрядки. Теперь было еще полчаса на то, чтобы помыться и поговорить, прежде чем в голове снова помутится. Впрочем, Инквизитор посмотрел на голую шею, скрывающиеся под водой плечи, втянул носом любимый запах, вряд ли в голове вообще прояснится в ближайшие несколько дней. - Это ты еще только ванну видел, - жмурится Дориан. - Повернись ко мне. Дориан встает на колени между его разведенных ног, сразу понимая зачем. И они смотрят друг на друга, изучающе, жадно, чтобы запомнить каждую черту, чтобы не забыть до следующей встречи. Вот здесь раньше не было морщины, а вот этот шрамик на лбу тоже новый, и волосы, в черных волосах целый один седой волос. Почему-то он чувствует нежность из-за этого, Алларос гладит лицо рукой, пытается запомнить на ощупь. Так на протяжении всего времени их кратких встреч, которые еще случатся в будущем, они будут жадно пытаться запомнить все, чтобы потом в тяжелые моменты доставать из своей памяти черты, выражения лица, тепло и изгибы тела, слова и стоны, чтобы как зельем подпитать этим свои жизненные силы, чтобы найти силы жить дальше, делать то, что нужно. - Итак, почему ты не сказал, что едешь? – наконец-то задал Дориан тот вопрос, ответ на который репетировал Алларос все свое путешествие. Но сейчас он не может вспомнить подготовленных ответов. Помнит только все эти мысли и сомнения: «вдруг я уже не нужен ему», «вдруг я приеду и найду любовника», «вдруг он не обрадуется», «вдруг он уехал» и прочее, и прочее. - Не знаю, - наконец говорит он честно. – Хотел сделать тебе сюрприз. - Да, сюрприз получился отличный, но я ведь мог уехать, - мягко говорит Дориан, все еще не выпуская его лица из своих рук. - Ты бы сказал мне, мы всегда друг другу говорим, когда уезжаем куда-то. - Но если бы ты сказал, что ведь ничего бы не изменилось? Ты… что, проверял меня? – вкрадчивый голос предвещает бурю, грозу, ураган, цунами и другие природные катаклизмы. - Нет, нет, ты с ума сошел! – он ведь и правда не собирался проверять, почему тогда, спрашивает Алларос сам себя. Так, теперь надо сосредоточиться максимально, и сформулировать причину. Прямо сейчас, пока не началось. – Помнишь, мы разговаривали с тобой один раз, и ты сказал, что между нами все как раньше? А потом, в тот день, когда ты сказал, что не умеешь рисовать, я пытался нарисовать тебя, и не смог вспомнить. Понимаешь? Я не смог тебя вспомнить. Мне стало настолько паршиво, что я просто собрал вещи, а следующим же утром сел на лошадь и уехал. Мне нужно было увидеть тебя, вспомнить тебя до мельчайших подробностей, нарисовать, чтобы ты всегда был со мной. А тебе не сказал потому, что боялся, что ты станешь отговаривать – эльф в Тевинтере, все такое… Дориан молча смотрит на него, потом целует. Значит, непогода отменяется. - Я не стал бы отговаривать, - тихо говорит магистр. – Я не могу сейчас уехать, но и тебя просить не хотел, это было бы не честно. Он тянется за шампунем, стараясь не смотреть в глаза любовнику, потому что не в силах скрыть ту бурю эмоций, которая захлестывает его с головой. Потом они моют друг друга, и в итоге Дориан оказывается сидящим на бедрах любовника, и они целуются, долго и неторопливо. - Пойдем в кровать? -Да. Они оба вылезают из ванной, Дориан закутывает Аллароса в огромное полотенце, и потом они оказываются в нем оба. И тогда Алларос подхватывает любовника одной рукой под зад, и тот держится за его плечи, и несет его в постель. Положив на постель, он начинает заново изучать все его изгибы, все тона кожи, все линии и гладкость, и тепло. Его губы скользят везде, и нигде нет запрета или неудобства, все как раньше – в сексе можно все, что нравится обоим. А им обоим нравится. И когда Алларос закидывает на плечи ноги, и начинает вылизывать все, открывшееся его взору, начиная от тесного колечка мышц, и заканчивая напряженно стоящим членом. Вылизывая, накрывая ртом, круговыми движениями лаская головку члена, он заставляет Дориана выгибаться и бесстыдно стонать, двигать бедрами и просить ласки еще. Потом он все-таки перемещается ниже, ему хочется сейчас всего его Дориана, вкусного, терпкого, горячего. Он начинает вылизывать его там, водить языком вокруг, или резко прижиматься ртом, вызывая судорожные вздохи и стоны. Потом пытается проникнуть внутрь, оттрахать его языком, и получает в ответ стоны и бессвязный шепот на языке, который так и не выучил. И сам шепчет «какой же ты вкусный», вызывая волну дрожи возбуждения у без того возбужденного любовника. Оставив ноги на своих плечах, он долго растягивает узкий зад, и шепчет «ты тесный», а Дориан шепчет в ответ «я никого туда не пускаю», и Алларос шепчет в ответ «я тоже». Наконец обоим надоедают пальцы, и хочется большего, и теперь все происходит дольше, чем в первый раз, и Дориан наконец-то отдается на своей огромной кровати тому, о ком мечтал столько времени, и это все равно выходит лучше, чем в его мечтах. Потом они лежат рядом, даже не думая вылезать из кровати, потому что столько времени мучившую жажду утолить не так-то легко. - И много у тебя было любовников? – Дориан чуть приподнимается с плеча обвившей его руки, которая теперь бугрится еще большим количеством мышц, чем раньше. Другую руку он держит в своей. По началу, оставшись без руки, Алларос думал, что Дориану будет неприятно или даже противно теперь его тело. Но с удивлением обнаружил, что чувства Дориана – только сострадание к нему, осторожность, боязнь причинить боль. Но и это скоро прошло, и Дориан вел себя так, будто рука была как рука – держал, целовал, возможно, искалеченной руке доставалось даже больше ласк, чем целой, видимо в качестве компенсации. И никогда не возникало чувства, что Дориан себя заставляет – Алларос был уверен, что Дориан любит его всего, и его руки тоже. - Ты правда хочешь это обсуждать? Тебе всех перечислить? – улыбается он. - А что, так много, что займет несколько часов? – Дориан поднимает уголок рта и бровь, и Алларос думает, чего больше в этом взгляде: ревности или скрытого восхищения. Впрочем, ему самому мысль о любовниках Дориана не кажется такой уж ужасной. Теперь, лежа рядом с ним, он точно знает, что единственный. Не в смысле секса, но в его сердце. В конце концов, он его муж. - На самом деле не так много. Есть один парень в Скайхолде. Не то, чтобы часто, но иногда мы проводим вместе ночь. Боюсь, что, к сожалению, он влюблен в меня («еще бы» вставляет тут Дориан), но я ему все объяснил, он ни на что не претендует. Ну и еще были всякие, хм, случайные связи. - Ничего не подцепил? – опять же, чего больше, сарказма или заботы? - Нет, не волнуйся, я был осторожен, и все время хожу к целителю, мне, знаешь ли, положено по должности, - он улыбается и касается слегка кончика его носа своими губами. Дориан морщится. - И как это было? - Куда хуже, чем с тобой. Дориан улыбается, потом складывает подбородок на устроенные на груди эльфа кулаки. - Не знаю даже, иногда, когда я думаю, что ты с кем-то спишь, мне хочется убить этого человека, или эльфа, или гнома, или кунари… - Остановись! - Ну, не важно. Того, кого ты обнимаешь и целуешь. Но с другой стороны, мой секс – только удовольствие и разрядка, и я не думаю, что ты чувствуешь иначе… Хотя иногда мне становится так противно, что я выгоняю их сразу после. А иногда нормально. - У меня тоже такое бывает. Знаешь, секс – это весело, и мне часто нравится, но также часто и посещает ощущение, что я не хочу делать это ни с кем, кроме тебя, потому что с тобой все равно всегда лучше, - последние слова Алларос просто шепчет. - И с тобой, - шепчет в ответ Дориан, изгибая в улыбке губы под слегка потерявшими вид усами. «Хочу чувствовать его усы где-нибудь на шее… и ниже тоже », думает Алларос, и они плавно переходят к следующему раунду. *** Когда голод одолевает их настолько, что сил терпеть уже нет, они выползают из кровати и идут ужинать. И сидят рядом, бок о бок, и Дориан опять вдруг держит его руку и пытается кормить, и оба смеются. У Дориана прекрасная посуда, очень вкусная еда, изысканная столовая и потрясающее вино. После обеда заходит высокий эльф, довольно толстый для эльфа вообще, кланяется обоим, и Дориан восклицает: «А вот и вы, Анар, вы сегодня превзошли себя, все было просто восхитительно!» Алларос тоже что-то мямлит в качестве благодарности, ему непривычно общаться с эльфами-рабами. Хотя рабы не выглядят запуганными, повар от похвалы расплывается в улыбке, и глядит прямо в лицо хозяину, чего обычно, как он слышал, не делают. Вообще, он замечает, что все выглядит не так, как ему казалось. И хоть люди, встреченные им на улице, в большинстве своем казались неприятными, но было много открытых, веселых лиц. И Минратос оказался очень красивым городом, хоть и слишком большим на взгляд Инквизитора. В доме же у Дориана не было ничего такого, что представлял себе Алларос и к чему готовился – никаких отсутствующих лиц, стоящих на коленях эльфов. То и дело раздавалось женское хихиканье, и Алларос с удивлением замечал эльфийку и женщину, с тряпками в руках (о, чтоб содержать в чистоте этот огромный дворец требовались титанические усилия), которые смеялись над чем-то в углу, а когда он вошел, стрельнули глазами, смущенно опустили их и вежливо поклонились, но Алларос не заметил страха в их лицах, а лукавые улыбки так и раздвигали губы, и Алларос вдруг понял, что они, видимо, обсуждали их с Дорианом отношения. Только на следующий день, разговорившись с одним эльфом, Килланом, которого Дориан приставил к нему в качестве помощника (в качестве камердинера был приставлен еще один эльф), он с удивлением вдруг узнал, что у Дориана нет рабов. - Милорд Инквизитор, вы не знали об этом? – брови Киллана взлетают почти к самым волосам. – Милорд Павус реформатор, он борется против рабства и магии крови. Конечно, большинство из нас принадлежали еще его родителям, но я, например, стал работать уже как слуга, а не как раб. Милорд Павус хоть и бывает вспыльчив, но он очень справедлив, и уж тем более никогда не унижает достоинство своих слуг. Инквизитор постарался сделать так, чтобы челюсть не слишком отвисала, а глаза были не слишком круглые. Не сказал! Почему?! - Конечно, это вызывает много проблем не только снаружи, но и внутри. По хорошему, кое-кого следовало бы уволить, за плохое выполнение работы, но милорд боится выставить людей на улицу, потому что сейчас положение еще не настолько простое, чтобы эльф смог прокормить себя, оказавшись там. Поэтому милорд или пристраивает их в один из своих ресторанов или отправляет на винодельни – там все тоже наемные работники, получающие зарплату. Но если начинаются безобразия или кражи – тут уж все, в этом милорд непреклонен, хотя я вижу, что каждый раз в нем борются чувства, когда ему приходится идти на такой шаг. Да, - Киллан скромно опускает глаза, - я помогаю милорду в разных эльфийских вопросах, потому что у меня много друзей и связей, помогаю писать что-то, разбираться в том, почему те или иные эльфы так реагируют – ведь многие до сих пор боятся говорить что-то, а я могу узнать или догадаться до их мотивов. А тем, кто уже не может работать, милорд выплачивает содержание, чтобы они могли прокормить себя. И еще семьям с детьми помогает, на винодельне даже есть школа. Я бывал там, помогал учить детей писать и читать. - Ты умеешь писать и читать? – спрашивает Алларос, и мгновенно чувствует себя просто кретином, глядя на обиженное лицо. - Конечно, милорд, я научился еще когда был рабом родителей милорда Павуса, - голос его звучит обиженно, он встает, - вам были нужны листы бумаги и карандаши? Я принесу. И Инквизитор понимает, что наломал дров. - Киллан, извини меня, пожалуйста, - вдруг говорит он, и эльф удивленно оборачивается и от удивления садится обратно на стул напротив Инквизитора. – Я корифей знает что представлял, когда ехал сюда. То есть я не думал, что тут происходит что-то плохое, я знаю Дориана, но я действительно не знал, что у него нет рабов. Я не думал, что такое возможно в Тевинтере. У меня все перепуталось в голове, и я совсем забыл, он говорил мне про грамотность еще давно, когда мы только познакомились. Извини меня, и я рад, что у него есть такой хороший помощник, как ты. Эльф просиял, вскочил, вернулся с кучей карандашей и разных видов бумаги, помог выбрать, устроить и закрепить листы в этюднике, который явно купили совсем недавно, показал несколько больших светлых помещений, отвел в сад, попросил звать, чуть что понадобится. Так Инквизитор понял, что по крайней мере в доме Дориана он будет своим. Вечером, когда Дориан вернулся, и стал рассматривать наброски, Алларос сжал его руку, посадил в кресло, сам устроился у него в ногах и сказал: - Дориан, расскажи мне все. Расскажи все, что ты тут делаешь, о своих идеях и реформах. - Я же тебе рассказываю регулярно. - Ты не все рассказываешь, ты не говорил про то, что все твои люди здесь – не рабы, что они слуги и получают жалование, - Алларос глядит не мигая в лицо Дориана снизу вверх, ожидая реакции. - О, Киллан сказал, ну да. Я не скрывал от тебя. Просто не хотел хвастаться. Чтобы ты думал, что это потому, что ты эльф… Хотя ведь это все произошло наполовину из-за тебя. Из-за того, что ты эльф, из-за того, что ты делал. Ты моя муза, ты вдохновил меня на все эти поступки. Не знаю, мне не хотелось, чтобы ты думал, что я хвастаюсь. - Ты? Не хотел, чтобы я думал, что ты хвастаешься? Да ты все время хвастаешься! С чего вдруг в этот раз? - Не знаю, не мучь меня. Вот, ты все знаешь, можешь спросить еще что угодно, я все расскажу. Или давай сам расскажу, если буду повторяться – ты сам виноват. Тебе это все вообще интересно? Все эти реформы и интриги? Почему ты так смотришь на меня? - Потому, что ты самый лучший на свете, и я не понимаю, почему такому болвану, как я, досталось такое сокровище, как ты. И потому, что ты самый смелый, умный и честный на свете. И я люблю тебя. И восхищаюсь тобой. И Алларос видит на лице Дориана то, что видит не так часто – смущение, и Дориан тянет его к себе на колени, чтобы зарыться лицом в его шею, и Алларос чувствует жар, исходящий от его щек. И знает, что прочитал в его глазах Дориан: бесконечное восхищение и обожание. *** - Ты же с ним не спишь? - С кем? - С Килланом. - Спятил? – фыркнул Дориан. - Я не сплю со слугами. Я терпеть не могу тащить насильно кого-то в свою кровать. Зачем мне любовник, который сам не хочет? А как можно наверняка знать, добровольно ли бывший раб прыгает в постель к бывшему хозяину или нет? Дориан лежал на кровати, совершенно голый, а Алларос такой же голый сидел боком к окну и рисовал. Он рисовал миллион Дорианов. В разных позах. Лежащего, сидящего, одетого и раздетого, с посохом и без, творящего заклинания и пьющего вино. Рисовал миллионы портретов: Дориан задумчивый, Дориан веселый, Дориан свирепый, Дориан влюбленный, Дориан Обалденно Красивый. Ему хотелось запечатлеть каждую черту, все ракурсы, все полутона выражения лица, все изгибы тела, чтобы потом не забыть ни сантиметра. Он рисовал и себя вместе с ним, и просто портреты, и в разных страстных позах, и показывал Дориану вечером, после чего неизменно они заваливались в постель, чтобы воплотить картины в жизнь. Он рисовал даже в цвете, сходив с Килланом в магазин и купив себе кучу разных красок. Смуглую кожу на белой простыне, черные усы и волосы, и тот один блестящий серебряный, виднеющийся в черной шевелюре. Как ни удивительно, Дориан не стал впадать в отчаяние, выдергивать его или красить – возраст есть возраст, сообщил он. Главное, аккуратность и уход за собой. - Оставишь мне вот тот рисунок, где ты кусаешь меня за плечо? - Да я оставлю все, что ты попросишь. Но тебя я заберу, кроме того портрета, который тебе так нравится. Ну, ладно, еще вот этот отдам, - он прерывается и смотрит на Дориана. – Я не хочу больше понимать, что не могу тебя вспомнить. Они оба замолкают на время, под гнетом неминуемого расставания. Вечером они решили, что Дориан не будет заниматься делами ближайшие несколько дней, и они потратят их на осмотр Минратоса, и съездят на винодельню в пригород. Алларос волновался о том, как будет выглядеть тевинтерский магистр, разгуливающий с богато одетым эльфом, но Дориан успокоил его, сообщив, что Инквизитора тут знают почти все, не только его слуги. - Кстати, как меня узнал дворецкий? - Из-за руки и арбалета. Боюсь, что я не всегда разговариваю в местах, где меня никто не слышит, когда мы не говорим о личном. В общем, ты тут известная персона. Только не нарывайся. И не размахивай своим кинжалом чуть что, ладно? - Да я и не собирался, ты же знаешь, я зазря на рожон не лезу. - Ну-ну, - Дориан взял его руку и поцеловал кольцо, то самое кольцо, которое связало их. - Ты про что? - К примеру, про дракона. Алларос мечтательно улыбнулся. Это было тогда, когда он, договорившись с Быком, пошел на Ферелденскую морозницу, высшую драконицу, чтобы притащить Дориану ее рог. Тогда им всем здорово досталось, и Дориан, ухаживавший потом за его ранами, изругал его ужасно за то, что он рисковал жизнью из-за такой ерунды. - Да, прости, это было глупо. И рог уже этот корифей знает где. Зря я… Дориан хмыкнул, взял его за руку и потащил куда-то. Притащил в одну из гостинных, где на почетном месте на стене висел драконий рог. Алларос и раньше видел его, но почему-то не думал о том, откуда он. - Это он?! - Ну да. Я притащил его с собой, и всем рассказываю, что мой любовник убил дракона из-за меня и принес мне этот рог. Алларос просиял, поцеловал своего магистра и спросил тем не менее: - Ты говорил кому-нибудь, что мы поженились? - Нет, не говорил. Тебе это не приятно? - Ну и правильно, - облегченно вздохнул Инквизитор. – Мне бы не хотелось, чтобы у тебя из-за этого были проблемы. - Кроме Меварис. Мы друзья, я рассказал ей. Кстати, она ужасно хотела с тобой познакомиться, начнем наше путешествие с нее? На следующий день они поехали к Меварис Тилани. Миратос был местом, поистине удивляющим Инквизитора каждый день. Поездка в карете через центр, мимо огромного фонтана с цветными струями, окруженного зелеными деревьями и высокими пальмами, мимо выходящих в море набережных, мимо дворцов и садов, была потрясающей. Дориан довольно глядел на не отрывающегося от окна Инквизитора, с восхищением рассматривающего город. Как же он был рад, что его Инквизитор приехал, как же был рад, что ему нравится. Не разочаровала его и подруга Дориана, принявшая его с уважением и была очень гостеприимна, весела и радушна. Дориан сидел рядом с ним, держа его за руку, и Алларос опять смеялся, что ему нечем есть. Только кормить его не стал. Несколько следующих дней они пешком, в карете и на лошадях исследовали город, сады и библиотеку, и Дориан показывал все чудеса, какие мог вспомнить. Через несколько дней они уезжали на винодельню, откуда, как было решено, Алларос поедет к себе в Скайхолд. Дориан вообще очень скучал по Скайхолду, и, как и Алларос, считал это время самым счастливым в своей жизни. Но за пару дней до их отъезда случилось нечто, что привело Аллароса в крайнее напряжение. Войдя вечером в кабинет к Дориану, он заметил, что тот вдруг спрятал письмо, и когда повернулся к вошедшему, лицо его было каким-то потемневшим. Алларос замер, напряженно глядя на него, и Дориан понял, что его поймали, вытащил письмо, которое собирался спрятать, и протянул Инквизитору. Письмо было с угрозами, с гнусными, отвратительными угрозами, от которых у Лавеллана потемнело в глазах от гнева и, что самое неприятное, от страха, от которого ему почти стало дурно. - Я просил тебя рассказать все, - сказал он отчетливо и яростно. – И именно это тебе понадобилось скрывать? - Аматус, я получаю такие письма тоннами, правда. Очень много. Я провожу реформы, я лидер реформаторского движения. Ну ты же не думаешь, что у меня нет врагов? И венатори, они не истреблены, даже известно, кто может быть с ними близок, но что с этим сделаешь? - Дориан, - Алларос опустился на колени и положил руку ему на колено. – Пожалуйста, позволь мне остаться. Я не знаю, что со мной будет, если что-то случится с тобой. Я буду ходить за тобой тенью, я никого к тебе не подпущу. - Аматус, ты понимаешь, о чем говоришь? Ты – правая рука Верховной жрицы Виктории. А я сильный маг, у которого полно сторонников, я сумею себя защитить. Алларос спрятал лицо в его руках. Ему было страшно до дурноты. Он уедет, а Дориан, его прекрасный Дориан, останется один здесь. Он понимал, что не может остаться, понимал, что Дориан ни за что не уступит и не уедет с ним. Но он был не тот человек, чтобы слишком долго предаваться отчаянию. Когда он поднял лицо и посмотрел на любимого, в голове его уже зрел план. Спустя несколько дней они, как и планировали, уехали в загородное имение, там, где была винодельня. Но до этого Алларос, который почти ничего не делал в Минратосе, кроме отдыха и прогулок, стал уходить на целый день, в сопровождении Киллана. Для начала он как следует проверил самого Киллана, состыковавшись с парой агентов Верховной жрицы в Минаратосе. Никто не спрашивал его ни о чем, Инквизитору верили безоговорочно, и через несколько часов все данные на Киллана были у Инквизитора на столе, а сам он не раздумывая ни секунды обшарил комнату Киллана сверху до низу, прочитал всю личную переписку и дневниковые записи. Не вчитываясь в описания личных чувств к разным женщинам, о которых он предпочел бы не знать вообще ничего, он пролистал и не нашел ничего подозрительного. Проверка показала, что Киллан был чист. Тогда-то Инквизитор и взял его с собой. Особо ничего не объясняя, тем не менее он обошел с ним агентов, приказал расширить сеть, поговорил с несколькими торговцами, с несколькими банкирами, и даже посетил несколько домов знатных персон, правда в плаще и с черного хода, чтобы не бросить ни на кого тень. Результатом всех этих действий, о которых Дориан мог только догадываться по поздним возвращениям мужа, явилась расширенная сеть агентов, среди которых были люди разных сословий и профессий, постоянная слежка троих телохранителей, которым была обещана огромная сумма денег, и Киллан в качестве связного и координатора. К самому же Киллану тоже был приставлен сменный агент, о котором Киллан и не догадывался – чтобы следить за самим Килланом, и сделать все, что будет нужно, если тот окажется предателем. Инквизитор сам провел беседу с Килланом, обсудил положение его работодателя, Киллан был настроен в высшей степени лояльно и решительно. Задачей его была связь с агентами, передача расписания и времени визитов и отъездов, а задачей всей сети была не только защита Дориана, но и поиск венатори. Но приоритетом была, конечно же, защита. И Инквизитор, крайне довольный проделанной работой, но все еще с сосущим под ложечкой беспокойством, которое теперь не оставит его никогда, сел на прекрасного белого жеребца тевинтерских кровей и со своим прекрасным спутником с сожалением покинул Минратос. Дни, проведенные в деревне, были полны неги, лени, безделья и рисования. Кроме Дориана Алларос рисовал дом, виноград и другие крайне живописные постройки винодельни. А когда пришла пора уезжать, Дориан вдруг сказал, что ужасно соскучился по Скайхолду, и что у него пожалуй есть время, чтобы туда заехать. Обрадованный до предела Алларос подхватил его одной рукой под его прекрасный идеальный зад, и закружил его прямо при всех, во дворе, а Дориан только смеялся, крепко держа его плечи, чтобы уменьшить нагрузку на ту руку, которая его поддерживала.