Увы безумию наших дней

Солнечные лучи отвесно падают из-под ослепительно-белого кучевого облака, золотыми дорожками сбегая по склонам раскинувшихся внизу гор. Громкий гул вращающихся на огромной скорости лопастей оглушает, но я не обращаю на него внимания, буквально свесившись из вертолета. Сегодня нам повезло - пилот пошел на поводу у каста, оставив раздвижные двери машины открытыми на время всего полета. Впервые за несколько недель погода позволяет это - исчезла, наконец, туманная дымка, пропитанная насквозь сырой моросью и день за днем скрывавшая раскинувшееся над нами небо Новой Зеландии. Джеймс не может не высказаться по этому поводу, накручивая на палец косичку своего парика, торчащую из-под извечной шапки: - Эй, Дин, неужели у вас бывает солнце? Вот уж не ожидал - впервые его вижу! Дин отлипает, наконец, от объектива фотоаппарата и оборачивается к Несбитту, ухмыляясь: - Я тоже впервые. Мы покатываемся со смеху. Хмыкнув, новозеландец быстро щелкает нас с Адамом, хохочущих во все горло, за что получает пинок в колено. Он никогда не упускает возможности сфотографировать кого-то с совершенно идиотским выражением лица, чтобы потом торжественно вручить несчастному уже распечатанный снимок. У меня таких набралось уже штук пять. Отложив камеру на сиденье рядом с что-то жующим Марком, Дин зеркально копирует мою позу, почти повиснув на ремнях безопасности и высунувшись из вертолета. - Аккуратней, братишка, смотри, как бы ветром усы не оторвало! - вместо потрясающих ландшафтов, раскинувшихся внизу, я теперь невольно любуюсь на то, как порывы ветра от работающих лопастей треплют пшеничную шевелюру Дина. Пусть это всего лишь парик, но нельзя не признать, что напарнику очень идут длинные волосы. Хотя, конечно, во всех этих накладках и слишком больших гномьих сапогах мы все выглядим довольно нелепо. Под брюхом рокочущей машины показывается новая локация, уже оборудованная специальным сборным настилом для защиты заповедной растительности от ног съемочной команды. Дин чуть кивает подбородком куда-то вдаль, и, взглянув туда же, я отрывисто выдыхаю, пораженный. Да, за время натурных съемок мы видели много красот этой страны, но открывшееся зрелище не может не впечатлять. Там, впереди, лежит узкий горный хребет, и отдельные вершины, словно позвонки исполинского окаменевшего чудовища, тянутся к небу. У подножия же одной из молочно-бурых гор, в лощине, пронзительным бирюзовым пятном мелькает озеро с кристально чистой водой. После привычных серых и туманных дней, все краски этого пейзажа кажутся особенно яркими, сочными, и даже мне, обычно не замечающему окружающей природы, трудно унять странный восторг, разливающийся в груди. Дин улыбается, наблюдая за моей реакцией. Светлые усы-косички колышутся на ветру, как маятник, и он рассеянно придерживает их ладонью. Теплый взгляд голубых глаз скользит по моему лицу, и я улыбаюсь в ответ, чтобы затем вновь отвлечься на вид под нами. В салоне стало слишком тихо - отчего-то остальные замолкли, как только вертолет медленно пошел на посадку. Утреннее солнце очерчивает склоны гор рельефными контурами, слепя прищуренные глаза. Я вдыхаю разреженный воздух, наслаждаясь его эфемерным сладковатым привкусом. В эту минуту я чувствую себя по-настоящему счастливым. - Тернер, хорош валяться, твоя смена! - грубый лающий голос резко вырывает меня из сна. Сердце до сих пор предательски колотится, растревоженное воспоминаниями. Мысли неясной лавиной кружатся вокруг единственного, горького и пустого сожаления: сколько же времени я потерял напрасно, проведя бок о бок с Дином несколько довоенных лет и все это время относясь к нему, лишь как к другу? Война свела нас, помогла обрести друг друга, война же и разлучила навсегда. Но кто знает, были бы у нас те месяцы относительного и хрупкого счастья, не будь они омрачены ужасом творящегося кругом? Забудь об этом, Эйдан Тернер. Теперь ты один, и за прошедшие годы можно было привыкнуть к этому. Но возможно ли обмануть себя самого? Некоторые раны не затягиваются никогда. Я сажусь на своих скрипящих нарах, опустив ноги на пол. Разбудивший меня Дерк, похоже, не собирается уходить. Мужчина возвышается надо мной, скрестив могучие руки на груди, и его широкое хмурое лицо выражает исключительное по своей силе презрение ко всему на свете. Открыв было рот, чтобы спросить его о том, что меня интересует, я понимаю, что губы страшно растрескались от жажды, как и язык. Во рту сухо, как в какой-нибудь чертовой пустыне. Подрагивающими пальцами шарю на поясе в поисках фляги, но, еще даже не поднеся небольшую алюминиевую бутыль ко рту, уже знаю, что она пуста. Перед тем, как уснуть, я выпил последний глоток мутноватой, невкусной, но все же пресной и пригодной для питья воды. Такой дефицитной сейчас воды, уже давно заменившей всем нам обесценившиеся деньги и служащей средством оплаты. Сразу отбросив мысль о том, чтобы попросить флягу у известного своим сволочным характером Дерка, я пытаюсь сосредоточиться на упущенной мысли. Горло дерет нещадно, однако в памяти все же всплывает смертельно бледное лицо Эвана в одной из "серых камер". Я вскидываю глаза на продолжающего неподвижно стоять мужчину: - Как Эван? - Да плевать мне, как твой Эван. Самому бы не загнуться! - он ухмыляется, отворачиваясь и занявшись поисками чего-то в нашем единственном шкафу. - Дерк, не будь дерьмом, ответь, как он? Мужчина сплевывает на пол, угрюмо взглянув на меня и презрительно скривившись. - Все так же! До завтра не доживет, можешь не сомневаться. Слабым здесь не место. Я молча поднимаюсь с нар. Мгновение - и Дерк, даже не успев осознать случившегося, оказывается прижат к холодной стене, судорожно глотая воздух. Мои руки крепче смыкаются на его вороте и я чувствую, как невольно искажает лицо гримаса ненависти. - Не смей. Не смей говорить так о нем или о ком-то еще, мразь. - Цежу я сквозь зубы, ясно ощущая, как из треснувшей губы начинает сочиться кровь. Дерк хрипло хохочет, кашляя, и я отстраненно думаю о том, не заразился ли он. В его глазах я отчетливо вижу страх вперемежку со злобой. - А иначе что, Тернер? Прикончишь меня? - шипит мужчина, пытаясь освободиться, но это заставляет меня лишь еще раз как следует встряхнуть его за грудки. Он продолжает, буквально выплевывая слова: - Не ставь себя выше других, красавчик. Если ты своей задницей заработал расположение остальных, то на меня твои пидорские уловки не действуют! Здесь каждый сам за себя, никому нет дела до тебя и твоего подыхающего дружка, ясно? Я буду рад, когда и он и все полутрупы из "серых камер" наконец пойдут на корм червям и на них перестанут разбазаривать воду! Гнев бурлит во мне, затапливая собой сознание, но разум остается ясным. Слишком ясным. - Не зарывайся, парень. Ты знаешь меня, и знаешь, что мне плевать на законы этого сраного местечка. - Я говорю тихо, почти переходя на шепот. - Смерти я не боюсь, терять мне нечего. Да я даже сомневаюсь, что если убить тебя, кто-то вспомнит о твоей поганой роже и потребует от меня расплаты. Склоняю голову набок, пристально вглядываясь в его темные глаза, и собственный жест отчего-то кажется мне смутно знакомым. Поднеся губы к его уху я еле слышно шепчу: - Если я еще раз увижу, как ты ошиваешься у камер инфицированных, что-то замышляя, то не стану доносить, а убью тебя собственноручно. И свой грязный рот тоже постарайся держать на замке. А то ведь я могу не выдержать... Мои пальцы впиваются в кожу под его ребрами, нащупывая болевую точку. Дерк рычит, сгибаясь пополам, когда я выпускаю его из захвата, с отвращением оттолкнув от себя. Какую-то долю секунды он медлит, глядя на меня исподлобья, но затем, снова сплюнув мне под ноги, разворачивается к выходу. Переводя участившееся дыхание, я замечаю, как его руки сжимаются в кулаки. В висках пульсирует кровь, и я полуосознанным жестом провожу ладонью по гладкой коже головы в том месте, где белеет тонкий росчерк зажившего шрама. Вокруг него не растут волосы, и вдоль моего черепа тянется будто бы нарочно выбритая ровная полоса пяти сантиметров в ширину. Она начинается над правым виском, заканчиваясь на затылке. Остальные волосы сильно отросли за прошедшие годы, доставая до плеч, и я привычно стягиваю их в низкий хвост. Дерк приходил сюда не только для того, чтобы в очередной раз вывести меня из себя. Он сказал, что начинается моя смена, а это значит, что сегодня мне предстоит вылазка на поиски провизии, возможно даже в зараженную зону. Что ж, мне давно пора проветриться и подзаработать, пусть даже сделать это можно только на контрабанде. Без воды я долго не продержусь. Петляя в бесцветных коридорах одного из подземных бункеров Полиса, я скольжу взглядом по лицам людей, попадающихся мне на пути. Все они выглядят нездоровыми и вымотанными, под глазами у каждого залегают глубокие тени, а сероватая пергаментная кожа, похоже, стала отличительной чертой всех выживших. И как же, черт возьми, можно распознать зараженных на ранней стадии, если все мы выглядим, как ожившие мертвецы? Отсутствие нормальной пищи, отравленный воздух и нескончаемый холод - вот, что делает нас такими. Но самым страшным врагом для оставшихся людей стал не столько голод, сколько чудовищная жажда. И "новая чума". Впрочем, обо всем по порядку. Анархия и хаос. Вот, что творится теперь на долбаном шаре, называемом Землей. Три года... Ровно три года прошло с того дня, когда я узнал о смерти Дина и потерял Савио. И за эти годы человечество умудрилось окончательно разрушить все, к чему шла наша цивилизация на протяжении многих тысячелетий. Что осталось от нашей планеты, кроме горстки мест, все еще чудом пригодных для жизни? Кроме бесконечных мертвых руин, гнилых остовов некогда процветающих мегаполисов, большинство из которых теперь - оцепленные радиоактивные зоны? Что осталось от меня, кроме пустой оболочки, вновь, словно в насмешку, цветущей здоровьем и силой, подтачиваемой лишь голодом, в то время как внутри нее зияет сосущая, страшная пустота? Я выжил, но можно ли назвать это жизнью? У меня нет цели, нет никого и ничего, ради чего стоило бы вести подобное существование. Почти три года назад Колизей вышел из подполья. Третья Мировая окончилась также внезапно, как и началась - корпорация попыталась захватить власть над обеими враждующими сторонами, и все пришло к закономерному финалу - ядерной войне. Я ошибся в своих предположениях о том, что у Колизея припасено нечто еще более страшное, чем ядерное оружие, однако был прав в одном - никакой мирный пакт, никакая угроза уничтожения всей людской расы не способны были остановить заранее предрешенное. Военная гиперкорпорация непреднамеренно и глупо аннигилировала саму себя, запустив по всей планете цепную реакцию, и когда во всех уголках мира стали один за другим вырастать ядерные грибы, надежды на спасение не осталось. Наш мир мертв. Он уже непригоден для жизни, и все мы это понимаем. Кто же эти "мы"? Мы - это горстки людей, разбросанные по планете и не имеющие никакой связи. Мы - последние в своем роде, вынужденные в большинстве своем жить в местах, очень точно названных резервациями, изгнанные войной со своих территорий также, как когда-то нами же было изгнано коренное население многих стран. Мы - люди, всю жизнь не задумываясь пользовавшиеся благами технологически развитой цивилизации, которые теперь учатся выживать в мире, лишенном электричества, без крова, без пищи... Без воды. Вот я и пришел к тому, с чего начал. Вода. Универсальное и невероятно ценное средство оплаты. Она стала таковой потому, что все пресные водоемы оказались облученными невероятной дозой радиации. Очистка воды через обычные, не помповые фильтры стала единственным решением проблемы, и решение это было нелегким и трудноосуществимым. Я не могу представить себе, как выживают без питьевой воды люди в резервациях, но даже здесь, в Полисе, в единственном месте мира, где все еще живет надежда, вода ценится превыше всего. Полис. Последний оплот человечества. Сюда стремятся попасть все выжившие, но попадают лишь единицы. Тебе уже повезло, если ты узнал о существовании этого места, а если тебе удалось добраться до него - ты просто невероятный счастливчик. Я давно понял, что везет тем, кто не стремится к этому, кто не цепляется за жизнь. Так было и со мной. Однажды я был вырван из лап смерти насильно, вопреки всему, но во второй раз провернуть такой фокус не удалось бы никому. И, тем не менее, я здесь. Странно, не правда ли? Мне было плевать, выживу ли я, или погибну. Как бы глупо это не звучало, но мое сердце осталось там, под обломками Лондонского глаза, с Дином. Я шел вперед, скрывался от врагов, ухаживал за раненым Эваном, добывал еду и спал только потому, что так было нужно, так было правильно. И в том, что в тот день, когда Лондон сровняли с землей, мы были уже далеко за его пределами, не было моей заслуги. Как не было ее и в том, что мы стали одними из первой сотни людей, кто дошел до Полиса. Эван любил говорить, что ему невероятно повезло со мной. Беспомощный во всем, кроме компьютерных технологий, без меня он не протянул бы и дня. Не знаю, почему я ощущал ответственность за этого большого ребенка. Может быть, из-за смутного чувства вины за то, что не уберег остальных там, на Даллэм-Стрит? Не уберег Савио... Нет, вряд ли. Слишком многих я потерял за эти годы, за слишком много отнятых жизней чувствовал личную ответственность, чтобы сейчас корить себя за каждую из них. Стал ли я от этого бесчувственным скотом, подобным Дерку? Я не могу судить об этом. В какой-то степени все мы здесь стали таковыми. Да и как же иначе, если все мы осознаем, что на каждого выжившего приходятся десятки тысяч трупов? Те, кого не испепелило радиационной волной от одного из взрывов, погибают от страшного облучения, другие страдают от лучевой болезни месяцами, но в конце концов тоже перестают бороться за жизнь. Тысячи людей вымирают от голода и жажды, не в силах найти пропитание или питьевую воду. Но многие...многие заражены вирусом, ставшим бичом для остатков человечества. Этому вирусу нет названия, он мутировал из болезни, которую еще совсем недавно вылечить было не сложнее, чем обыкновенную простуду. Теперь же эта инфекция неизбежно приводит заразившегося к страшной и мучительной смерти. И продолжает мутировать. Между собой мы называем это "новой чумой". Одиночные изоляторы для инфицированных, так называемые "серые камеры", словно соты в гигантском улье располагаются здесь, в Полисе, занимая несколько уровней самого крупного из подземных комплексов. И сейчас там, в одной из камер смерти находится Эван. Зараженный Эван. Через день-два, а, возможно, уже сегодня, я останусь один. Совершенно один. Полис - место, где люди пытаются воссоздать хотя бы иллюзию прежней жизни. Нет, прежней она не будет уже никогда, но только здесь мы все еще взаимодействуем друг с другом, пусть только внешне, но все же поддерживая подобие человеческих отношений. Здесь нет органов власти, и, по сути, творится тот же беспредел, что и в резервациях, но все же, все же... Наши обязанности разделены. У каждого жителя Полиса есть своя задача, ориентированная на выживание всей колонии. Дерк - один из смотрителей "серых камер". Я - сборщик пищи. В сборщики попадают только самые надежные и проверенные люди, однако и мы вынуждены из-под полы продавать добытую провизию в обмен на воду. Иначе смерть от жажды настигнет нас быстрее, чем любая другая. Воруй у своих же, жульничай и лги - и тогда, возможно, твои шансы на выживание увеличатся на пару пунктов. Черт возьми, я давно понял, что здесь, в этом монохромном мертвом мире без солнца действительно каждый сам за себя! Полис - жалкое подобие городов прошлого, практически полностью спрятанный под землей. Сколько бы мы не пытались, мы не сможем по-настоящему сплотиться. И самое страшное, что я - такой же, как все. Иногда мне кажется, что все мои вспышки гнева, вся борьба за хоть какое-то подобие справедливости - все это лишь остаточные рефлексы. Я все еще чувствую злость по отношению к таким, как Дерк, я все еще живу, я все еще борюсь. Но ради чего? Я перестал искать ответ на этот вопрос тогда, когда впервые побывал в зараженной зоне. Добравшись до нужного уровня, я без труда нахожу уже практически готовую к отправке группу сборщиков, с которыми мне предстоит провести ближайшие несколько дней, а то и недель. Некоторые из них мне знакомы, других я вижу впервые. - Это всё? Надеешься, что нам не придется его использовать? - спрашивает один из новеньких, кивая на мое оружие. Поправив крепящиеся к поясу кобуры двух пистолетов: проверенного временем Steyr TMP и недавно приобретенного импульсного лазера, я тихо отвечаю: - Не придется. Я никогда не стану использовать оружие против тех, кто всего лишь хочет прокормиться. - Но они нападают на нас! Люди из резерваций готовы убить любого, лишь бы захватить продовольствие! И ты не собираешься от них защищаться?! - парень хмурится, недоуменно глядя на меня. Неужели сегодня будет его первая вылазка? Мне не хочется говорить с ним, но помощь приходит с неожиданной стороны в лице бритого и низкорослого, но весьма уважаемого здесь Люка. - Эй, зелень, разуй глаза! - сипит он. Чтобы разобрать звуки, вылетающие из его поврежденной когда-то глотки, приходится сильно напрягать слух. - Ты в курсе, с кем разговариваешь? Это Тернер, да будет тебе известно, малец. И он не потерпит намеков на трусость, размазав тебя за такое по стенке. Правда, Эйд? - Люк, какого черта? - я сжимаю челюсти, поняв, что за этим последует очередная приукрашенная и обросшая нелепыми подробностями история из моей жизни. Все, кто сумел добраться до Полиса - своего рода герои, однако, как ни странно, мою историю, известную ему часть которой всем и каждому поведал неугомонный и тогда еще здоровый Эван, здесь воспринимают с особенным уважением. Честно говоря, меня это только раздражает, тем более, что то, что в одних вызывает восхищение, в глазах других делает меня белой вороной, а значит, объектом ненависти. - Не прибедняйся, Тернер! Пусть парень знает! Чего одна только бойня при Фарнборо стоит, а? А остальное? Ты и тут, в Полисе, не раз успел норовом отличиться! - Люк хлопает меня по плечу, смотря на удивленно переминающегося с ноги на ногу юношу. - Прошу, замолчи. Сейчас явно неудачное время. - я отхожу в сторону, дожидаясь остальных. Остается надеяться, что разошедшийся Люк все же выполнит мою просьбу, иначе вылазка грозит стать невыносимой. Всю дорогу слушать перевранные факты о том, что вовсе не было героизмом, тщетно пытаясь достучаться хоть до кого-нибудь - не самое приятное занятие. Четверть часа спустя, вся группа сборщиков, состоящая из четырнадцати человек, покидает подъемник, доставивший нас к поверхности. Цель вылазки определена - это городок в пятнадцати милях к югу от Полиса, где мы еще не бывали. Наш пеший путь пролегает сегодня вдали от сильно зараженных зон, однако уровень излучения высок повсеместно, а от радиоактивных осадков не укрыться нигде. Подтянув лямки объемного рюкзака за плечами, и еще раз проверив оружие и маску, я делаю шаг за дверь, ведущую наружу... Да, основная часть Полиса расположена под землей. Однако, чтобы добраться до этого убежища или выйти из него, необходимо пройти сквозь руины некогда крупного и процветающего города, подвергшегося бомбежке. Пусть не ядерные, а обычные авиабомбы, но они оставили после себя немыслимые разрушения. Сколько же людей погибло здесь? Старожилы Полиса говорят, что город был абсолютно пуст, когда они пришли сюда. Не выжил никто... Да, мы расширили уже имевшиеся здесь подземные строения, в которых, по неизвестной причине, не укрылся ни один из жителей города, но то, что осталось на поверхности, навсегда останется таким. Наша цель - выживание, а останки былой цивилизации людей теперь обречены вечно гнить под редкими химическими дождями, постепенно ветшая. Не поднимая головы, я следую шаг в шаг за впереди идущим Люком, изредка отпинывая носками потрепанных берцев попадающиеся на дороге обломки и мусор. Мне довелось побывать во многих разрушенных городах, я не раз проходил буквально в нескольких милях от зоны полного поражения после ядерного взрыва, но почему-то именно на этот город, лежащий над Полисом, мне особенно невыносимо смотреть. Чем-то он напоминает мне Лондон в тот год, когда вражда двух сторон только начала ослабевать. Лондон, панорама которого была последним, что видел перед смертью Дин... Мои мысли опять возвращаются в привычное русло, и саднящее горло судорожно сжимается в попытке сглотнуть, когда я думаю о том, что идя в тот самый, последний бой, Дин считал меня мертвым. Он так и не узнал, что я уцепился за жизнь, что я умудрился использовать крохотный и призрачный шанс, подаренный судьбой. И он уже никогда не узнает, что был единственным, ради кого я сделал это. Я ничего не боюсь. Чувство страха неведомо тем, кто не боится смерти. Но почему же я не решаюсь поднять взгляд на руины, лежащие по обеим сторонам от дороги, по которой бредет наш отряд? Глубоко вздохнув, я поднимаю голову, прищурившись от тут же полетевшей в глаза пыли.Те же снесенные практически до основания здания. Те же кривые иглы громоотводов, держащиеся на чудом не рухнувших металлических каркасах когда-то гордо тянущихся ввысь небоскребов. Те же черные провалы окон, в которых нет даже мелких осколков стекла... Все выглядит не так, как на картинках. Люди из прошлого, люди, живущие вне войны, любили представлять, как будет выглядеть разрушенный и мертвый мир. Но все они, писавшие об этом в книгах, создававшие картины или снимавшие нашумевшие фильмы-катастрофы - все они оказались далеки от истины. В том, что я вижу вокруг, нет никакой романтики. Только смерть. Простые, обесцветившиеся под вечно серым небом развалины нисколько не оживляются мелькающими среди них фигурами пошатывающихся от голода людей, идущих в Полис. Вы не увидите здесь ничего грандиозного. Вместо эпичных постапокалиптических пейзажей взгляд скользит по невыразительным и грязным обломкам, изредка цепляясь за темные человеческие силуэты. На улицах этого города всегда есть народ. Кто-то в одиночку, кто-то небольшими группами, эти люди бредут вперед, в большинстве своем уже не надеясь на спасение. Все, кто шел сюда, сделали дорогу до кажущегося мифическим Полиса своей конечной целью. И многие из тех, кто все же дошел, падают замертво почти у порога. Полис может стать спасением, но он жесток. Мы не пускаем в колонию зараженных "новой чумой", мы не пускаем тех, кого уже не спасти. После всего, что произошло на Земле за эти годы, человеческая жизнь обесценена. Перед нами не стоит задачи спасти вид от вымирания, ведь в первую очередь мы должны хотя бы прокормить себя. Никто не думает о будущем. И сейчас наш небольшой, скорее разведывательный, чем полноценный отряд сборщиков, медленно продвигается вперед, то тут, то там огибая изможденных людей. Среди этих людей едва ли пару процентов составляют женщины и дети... Сколько еще лет суждено остаткам человечества просуществовать на планете, борясь за каждый новый вздох, если через какое-то время вымирание неизбежно? За несколько часов, проведенных в дороге, мы так и не вышли за пределы города. Вот уже около трех километров пути не слышно шуток или любых реплик членов отряда. Мы не прошли и четверти намеченного маршрута, но никто уже не тратит драгоценные силы на разговоры, предпочитая сосредоточиться на монотонном передвигании ног. Похоже, не я один мучаюсь от жажды. Я так и не смог достать новую флягу, даже в обмен на неплохой швейцарский штык-нож, найденный мной в одном из разоренных магазинов пройденного когда-то Кеннингтона. Не знаю, на что я надеялся, выступая в поход без воды. Хотя, должно быть, я просто привык доверяться случаю. Интересно, насколько мучительна смерть от жажды? Когда остовы высоток постепенно остаются позади, сменяясь более мелкими, но не менее разрушенными пригородными строениями, людей, бредущих нам навстречу, становится все меньше. Кто-то из наших жалуется на голод, и я без интереса прислушиваюсь к возобновившемуся разговору. По установленному порядку, первый из отряда, кто узнаёт о возвращении в Полис предыдущей группы сборщиков, отправляется на склады за провизией для вылазки. На этот раз, кем-то вроде главы отряда и отвечающим за питание стал Люк. Все это делается для того, чтобы в колонии не происходило деления по рангам, что дало бы лишний повод для грызни. Истощенные люди озлоблены, и стоит в Полисе вспыхнуть хоть одному восстанию, как все, что потом и кровью было создано за эти годы, пойдет прахом. Сипение Люка, достающего из своего необъятного рюкзака провизию, может быть довольно громким, если он захочет. Представляю, каких мучений ему это стоит. - Хаваем на ходу! Времени на задержки нет, мы и так почти на час отстаем от графика! У кого нет воды - ваши проблемы. Я ловлю брошенную мне банку консервов, покосившись на наполовину содранную этикетку. Мужчины принимаются за еду, растянувшись по дороге длинной цепочкой и не прекращая идти. Плетясь замыкающим, я немного отстаю от остальных, но сейчас лучше экономить силы. Впереди нас ждет долгий путь. Я не чувствую голода, больше страдая от жажды, поэтому убираю банку фасоли в отделение рюкзака, поймав на себе затравленный взгляд грязной и оборванной девчушки лет десяти, что шагает рядом с полумертвой матерью. Вздрогнув, я отвожу глаза, чувствуя себя последней бессердечной тварью. Минут через десять, когда опустошенные консервы остальных остаются валяться в пыли на обочине, до меня снова долетают голоса откуда-то из головы отряда. Возглавляющий группу Люк успел уйти довольно далеко вперед, и только присмотревшись, я замечаю пятерых путников, один из которых что-то спрашивает у наших. Пятеро на дороге в Полис. Нечасто люди добираются сюда в таком количестве, хотя я всегда считал, что вместе выживать проще. В застывшем воздухе, несмотря на расстояние, отчетливо слышны голоса говорящих. Кажется, мужчина спрашивает, в верном ли направлении они идут. Люк скупо обрисовывает путь, который им еще предстоит проделать, предупредив о том, что в колонии введен карантин, и путник благодарит его, нетвердой походкой отходя к своим. Где-то вдали слышится приглушенный раскат грома, и я вижу, как поеживается идущий впереди меня сборщик, плотнее запахивая стеганый жилет. Холодает. Небо остается безжизненно-серым, но с востока медленно движется грозовая туча. Когда я вновь поднимаю глаза, группа беженцев находится уже на расстоянии десятка метров и продолжает приближаться. Машинально оглядев их, я замечаю, что среди них есть женщина и глубокий старик. Трое мужчин, бредущие по сторонам от своих спутников, будто защищают их собой, и каждый из них несет за спиной по еще более увесистому рюкзаку, чем наши. Никто из моего отряда не замечает, когда я замедляю шаг, в конце концов останавливаясь на месте. Человек, замыкающий маленькую колонну путников, должно быть, именно тот, что разговаривал с Люком, выходит из-за спин остальных. Он невероятно худ, и запястья, торчащие из-под коротких рукавов теплой куртки, кажутся еще более слабыми за счет болезненной бледности. Потемневшие от грязи пряди русых волос падают на его лицо, подчеркивая остроту скул и путаясь в короткой светлой бороде. Мужчина не смотрит по сторонам, вперив пустой взгляд вперед, на уходящую вдаль дорогу. Но, поравнявшись со мной, он поднимает глаза. Дин по инерции делает еще пару шагов, и останавливается, не отрывая от меня взгляда...