Увы безумию наших дней

14 мая 2014 года. Одиннадцать месяцев спустя. Лондон. Случалось ли вам видеть грозу без дождя? Черный купол туч, будто распираемый изнутри ржавыми гвоздями прячущихся пока молний прорывается по краям безмолвными свинцовыми вспышками. Холодный воздух режет горло, силясь выжать каплю влаги хотя бы из человеческого тела за неимением другого источника воды. Воздух иссушенный и горький, как привкус на моем языке, потрескавшемся от жажды. Вытягиваю ноги, упираясь тяжелыми ботинками в парапет крыши. Хлипкий пластмассовый стул подо мной тихо скрипит, когда я откидываюсь на его спинку, расслабленно закинув руки на подлокотники. Небо становится все темнее, и густо-черные тучи, разбавленные вкраплениями охры, на глазах превращаются в подобие бурлящей воронки, закручиваясь исполинской спиралью. Первая молния наконец прорывает их оболочку, рассекая пространство, укутанное мутной пеленой из пепла и пыли. Все вокруг жаждет дождя, но его не будет. Облачко пара вырывается из моего рта и его призрачная тень моментально растворяется в стылом воздухе. Вот вам и май. Молния ярким синеватым росчерком невидимого скальпеля разрезает небо, ударяя в покосившийся громоотвод одного из не до конца разрушенных зданий квартала Кэнэри-Уорф, и, проследив за ней взглядом, я невольно концентрирую внимание на открывшейся панораме. Здесь, на крыше одной из немногих уцелевших высоток, весь Лондон лежит передо мной, как на ладони. Лондон? Нет. Скорее то, что от него осталось. Насколько хватает глаз тянется эта огромная братская могила, этот мертвый город-призрак. Бои не идут здесь вот уже две недели. Потому что некому и не с кем сражаться. Взят ли город? Думаю, до него просто никому больше нет дела. Разряды молний теперь полосуют небо густой электрической сеткой, смутно напоминая мне шоу катушек Тесла в Дублине, на которое мы с Сарой попали совершенно случайно. Банально, но мне действительно кажется, что это было в другой жизни. Бездна небосвода, простирающаяся за краем крыши, представляет собой поистине грандиозное зрелище. Кипящая живой агатовой тьмой громада грозовой тучи медленно движется на восток, уже наползая своим краем на разоренную долину Темзы. Сколько же разрядов способен разом выпустить из себя этот наэлектризованный монстр? Вместо капель дождя, который и хотел бы, но не может начаться, в воздухе мелькают мелкие хлопья седого пепла. Они медленно кружат в полном безветрии, опускаясь вниз миллионами мертвых мотыльков, и усеивают пустынные улицы, лишая их последних красок. Отсутствие ветра во время грозы - странная прихоть искалеченной людьми природы. Как и отсутствие дождя. Можно ли назвать то, что происходит с планетой, ядерной зимой? Думаю, пока рано. В конце концов, что значит для Земли пара-тройка ядерных зарядов, сброшенных на крупнейшие столицы мира? Не представляю, почему Лондон избежал участи Нью-Йорка, Москвы, Токио и, как ни странно, Рима. Возможно, ему просто повезло оказаться в списке на уничтожение чуть дальше. Я не верю в этот подозрительный пакт о запрете дальнейшего использования ядерного оружия, подписанный обеими сторонами, нет. В этом городе, без сомнения, еще вырастет свой смертоносный гриб, и это будет последним, что увидит наша тесная компания изгоев. Уже сейчас, возможно, мы остаемся последними людьми в вымершем мегаполисе. Всеми мыслимыми и немыслимыми способами узнавать новости о том, что происходит за пределами ограниченного и почти что уютного мирка здания на Даллэм-Стрит, 10 - вот и все, чем мы занимаемся помимо поиска способов выживания. Хотя конкретно от меня пользы пока мало, что не может не огорчать. В последнее время я полюбил это одинокое бдение на крыше в грозу, тем более, что подобные природные катаклизмы теперь происходят не реже двух раз в неделю. Эйдан, уж не становишься ли ты романтиком, черт возьми? Молний становится все больше. Тьма сгустилась до предела. Еще немного... Вот сейчас! Наступает тот самый момент, которого я ждал. Вместе с особенно яростным раскатом грома, звучащего так, будто небосвод рвется пополам, я слышу тихое потрескивание воздуха. Не знаю, что это за явление, да и, по правде говоря, мне это безразлично, однако каждый раз я жду этого мгновения с замиранием сердца. Тучи словно бы устают от своей порожней ярости и откуда-то из-под них распространяется тугая невидимая волна. Озон нахально врывается в легкие еще до вздоха, заставляя задохнуться на миг. Я закрываю глаза. Медленно выдохнуть, ощущая, как от кончиков пальцев поднимаются теплые нити токов. Не размыкая век подняться и приблизиться к краю. Ровно три шага. Волны мурашек по всему телу. Раскинуть руки в стороны, будто собираясь взлететь... И все. Воздух снова густеет, и я открываю глаза, стряхивая с себя остатки наваждения. Привычный запах пепла вновь безраздельно царит кругом. Мой странный ритуал окончен. Болезненно поморщившись, я провожу рукой по еле заметному ежику волос, скользнув пальцем по выпуклому шраму. Пора убираться отсюда. Покидая крышу, я прислушиваюсь к неумолчному рокоту грома над головой. Идиотская винтовая лестница уходит вниз ржавой металлической спиралью, и, вздохнув, я делаю шаг на первую ступень, заранее предвкушая будущее головокружение. Сегодня шестьсот сорок третий день от начала Третьей Мировой войны. Да, теперь я веду им счет. Отчего-то так становится чуть легче, хотя, быть может, это лишь очередная иллюзия. Я жив. И мое спасение можно смело назвать чудом. *Восемью месяцами ранее. Госпиталь Челмсфорда* Привычно знобит. С трудом сглатываю горький ком, с некоторых пор прочно обосновавшийся в горле, и, наконец, тяжело опускаюсь на удивительно чистую белоснежную скамейку. Теперь даже дойти до больничного парка - почти невыполнимая для меня задача. Терпеливо дожидаюсь, пока приступ головной боли пройдет и зрение вновь прояснится. С каждым днем на это уходит все больше времени, но это ничего, я почти привык. Не хватало только, чтобы Ханна снова заикнулась о кресле-каталке. Дешевые электронные часы на моем запястье издают тихий писк. Пять часов. Он опаздывает. Через пять минут на гравийной дорожке раздаются медленные шаги. Он никогда не ходит быстро, никогда не спешит. Странно лишь то, что сегодня он задержался, а не сидел на этой самой скамейке еще до моего прихода. Из-за пышного куста давным-давно отцветшей сирени показывается высокий черноволосый мужчина. Его руки, как и всегда, заложены за поясницу, а спина гордо выпрямлена. Извечная улыбка уголком губ немного оживляет его спокойное смуглое лицо с удивительно неправильными, но, тем не менее, странно завораживающими чертами: его скулы будто выточены из камня грубым резцом, резко контрастируя с прямым и тонким носом. Но самое удивительное на этом лице - глаза. Огромные, опушенные густо-черными ресницами, они имеют поразительно нелепую форму - опущенные внешними уголками вниз, его темные глаза кажутся изумленно-грустными, с каким-то отчужденным печальным любопытством взирающими на мир из-под ровных угольных бровей, в которых затерялось несколько седых волосков. Почему я так подробно вглядываюсь в лицо этого незнакомца? Возможно потому, что за последний месяц я настолько привык к его эксцентричному обществу, что жду наших встреч почти с нетерпением. Впервые заговорив со мной на этом самом месте, этот чудаковатый человек умудрился дать мне нечто, ради чего я все еще цеплялся за жизнь. И этим чем-то стали наши абсурдные, порой анекдотически бессмысленные беседы. Все, что я знал о нем, это то, что этот немолодой уже мужчина тоже был пациентом госпиталя. До сих пор я даже не знал его имени. Конечно, я просто забывал спросить его, однако, согласитесь, уже одно это было странно. Пожалуй, когда срок жизни человека начинает исчисляться днями, его мышление и ценности меняются. Кардинально меняются. Он усаживается на другой конец скамьи, выуживая из глубокого кармана кубик Рубика, все грани которого уже сложены по цветам. Я молча наблюдаю за тем, как смуглые пальцы быстро перемешивают цвета, нарушая гармонию, чтобы потом вновь создать ее. А потом повторить то же самое по кругу. Снова и снова. В этом весь он. По прошествии часа мужчина прячет игрушку обратно в карман, вставая. Если бы меня спросили, о чем же только что мы так увлеченно спорили, я бы не смог дать внятного ответа. Он говорил со мной обо всем. И, одновременно, ни о чем конкретном. Легко не сойти с ума, зная, что этот ум тебе еще пригодится в беседах с, по сути, совершенно незнакомым человеком. Я знаю, что он просто уйдет, не попрощавшись, как бывало всегда, поэтому для меня становится полной неожиданностью то, что случается далее. Резво повернувшись на каблуках, мужчина склоняется ко мне, еще не успевшему встать со скамейки, и протягивает ладонь со словами: - Савио Беттега. Я очень рад нашему знакомству. Савио Беттега. Мог ли я знать, что именно этот человек сумеет спасти не только мой разум, но и мое угасающее тело? В тот момент я не догадывался об этом, но твердо знал одно: Савио был самым странным, самым необычным и загадочным человеком, которого я встречал в своей жизни. И именно поэтому я с радостью ответил на рукопожатие: - Эйдан Тернер. - Да, я знаю. - Невозмутимо бросает он, отходя от скамьи так, будто не сомневается, что я последую за ним, что я и делаю, все же немного пошатнувшись от резкого движения. - Знаете? - От удивления я забываю о том, что меня, как актера, вполне могут узнавать. - Разумеется, знаю. - Савио по-прежнему улыбается углом рта, и эта его ухмылка сейчас кажется мне слишком неестественной. В эту секунду я отчетливо осознаю, что мой новый знакомый поистине несчастен, но боль свою он спрятал слишком глубоко, чтобы кто-то посторонний смог заметить ее. - Знаете, Эйдан, я очень любопытен. Мне не составило труда добыть вашу историю болезни и ознакомиться с ней. Но не держите на меня зла, договорились? - Значит, вы знаете, что для меня этот госпиталь - скорее хоспис? Но... - слова застревают в горле. - Но почему вам было просто не спросить об этом меня?! Не познакомиться раньше, в конце концов? Он вновь складывает руки за спиной, продолжая брести по дорожке к корпусу, и спокойно парирует: - Потому что вам это было не нужно. Мое тело в секунду покрывается отвратительным холодным потом, липким, как прокисший бульон. Опять приступ. Я замедляю шаг, отставая, и мой спутник оглядывается с легким беспокойством. Все раздражение, охватившее меня при мысли о том, что он копался в моих данных тайком, вместо того, чтобы спросить напрямую, разом уходит, когда я понимаю, что мужчина прав - мне было плевать на то, кто он, а уж говорить о себе было последним, чего я желал бы. Бессмысленное и бессодержательное общение с явно эрудированным странноватым незнакомцем - вот все, что было нужно мне до этого самого дня. С чего же он решил, что сегодня что-то изменилось? Однако что-то действительно изменилось. И подтверждением этому была тихая радость, которую я испытал, узнав, наконец, его имя. - Савио... Вы итальянец? - Я останавливаюсь посреди дороги, понимая, что если сделаю еще хоть один шаг, то просто-напросто отключусь. Немыслимым усилием воли заставляю себя не стонать от нового приступа головной боли, но в глазах все же мутнеет, а нестриженая трава газона отчего-то стремительно приближается... *** - Сан-Марино. Он продолжает разговор как ни в чем не бывало, в то время как я с удивлением обнаруживаю, что лежу на кровати в собственной палате. По характерному онемению рук понимаю, что кто-то из медсестер снова вколол мне наркоту для облегчения боли. Конечно, они называют это лекарствами, но от этого суть наркотиков не меняется. Странно только, что на меня, обреченного, все еще не жалеют обезболивающих, ведь медикаментов уже катастрофически не хватает, а в госпиталь пребывают все новые раненые. - Простите? - Сан-Марино. Моя родина. Безо всякого перехода, не дожидаясь, пока я более или менее приду в себя, Савио Беттега задает мне один-единственный вопрос: - Ты хочешь жить, Эйдан? С трудом поворачиваю голову в его сторону, останавливая расфокусированный взгляд на ничего не выражающем лице. Отсчитываю пару ударов сердца прежде, чем поинтересоваться: - Разве мы перешли на ты? - Да. - Да. - Эхом откликаюсь я. Заметив, что он вопросительно наклонил голову набок, я поясняю: - Это ответ на твой вопрос. Да. Я хочу жить. Судьба играет с нами в рулетку. Ты можешь проиграть и в одночасье лишиться всего, что имеешь, но бывает и так, что ты совершенно случайно ставишь на счастливое число. И тогда...тогда ты, сам того не ожидая, получаешь еще один шанс. Шанс на новую жизнь. В моей игре этот удивительный человек с огромными печальными глазами стал именно таким счастливым числом. "Доктор Савио Маттиа Торе* Беттега, хирург-онколог". Буквы, пропечатанные изящным курсивом скачут перед глазами, пока я держу в руках изрядно потрепанный бумажный прямоугольник визитки. Это позже я узнаю, что делает один из лучших мировых онкологов в госпитале для рядовых солдат, причем в качестве пациента. Позже он расскажет мне о том, как оставил свою собственную клинику в сердце Лондона, решив для себя, что обычный полевой врач сейчас нужнее людям. Поведает, как пытался облегчить страдания солдат, наблюдая такие картины, от которых и видавшему виды хирургу трудно бывало сдержать подступающую к горлу рвоту: люди, буквально расчлененные на части, люди, тела которых представляли собой бесформенное кровавое месиво, люди, корчащиеся в агонии, люди, люди, люди... Позже я узнаю, что же заставило этого человека покинуть фронт, куда он мог вернуться, оправившись от своего ранения, где в нем нуждались тысячи жизней. Покинуть лишь для того, чтобы спасти одну. Мою. Спасти ее, рискуя собственной и совершая буквально немыслимое - перевозя чужого, умирающего уже человека сквозь линию фронта, чтобы попытаться дать ему призрачный шанс. Все это я узнаю лишь позже. А пока доктор Беттега тихо произносит, снова вынимая из кармана чертову игрушку: - Но ведь ты не один из них, верно? Не один из тех, кто жаждет жить ради самой жизни, бессмысленной и бесцельной? Скажи мне. Мне не хочется отвечать ему. Медля, я ловлю себя на мысли, что мне уже осточертела его манера общения, часто слишком уж витиеватая. Впрочем, ответ на очередной странный вопрос приходит сам собой: - Мне есть, ради чего жить. Моя семья, скорее всего, мертва, но есть один человек... И он жив. Он просто обязан быть живым. - Ты хочешь встретить его снова, этого человека? Это и есть твоя цель? Я снова медлю с ответом, но, в конце концов, решаю говорить правду. - Да, это то, чего я хочу. Савио медленно кивает, и последний элемент кубика, который он держит в руках, с тихим щелчком встает на место. И снова каждая из сторон окрашена в свой цвет. Идеальная гармония. - Я помогу тебе. Вылечить тебя все еще возможно, хоть и трудно. Разумеется, никаких гарантий и обещаний. Мужчина медленно поднимается с края моей кровати и аккуратно расправляет рукава рубашки. - Завтра ночью мы отправляемся в Лондон. Надеюсь, ты не поставишь никого в известность. - Итальянец многозначительно смотрит на плитку дешевого шоколада, лежащую на тумбочке. Шоколад - невиданная роскошь для пациента. Понятия не имею, откуда он может знать о моей дружбе с Ханной, принесший это лакомство утром, но, очевидно, он догадывается. Выслушав заверения в том, что я не вздумаю ни с кем прощаться, Савио отворачивается к окну. Я отчужденно наблюдаю за ним, не думая, по сути, ни о чем. В измученном постоянной болью и притупляющими ее лекарствами мозгу лениво проплывает обрывок мысли о том, почему же врач не уходит. Я не спрашивал у него, почему он решил рискнуть всем ради помощи мне. Не спрашивал, действительно ли это осуществимо. А еще я почему-то доверял ему, с легкостью отдавая свою никчемную, едва теплящуюся жизнь в его руки и отчего-то твердо зная, что он не обманет. Я был согласен на все, эгоистично не считаясь с тем, чего и кому будет стоить попытка моего спасения. Скажу откровенно - на самом деле я ни секунды не верил в чудесное исцеление, не верил в то, что внезапно свалившаяся мне на голову помощь может быть реальной. И, тем не менее, я хотел попробовать. Почему бы и нет, черт побери? Обреченные имеют право на риск. Вдалеке, где-то за окраиной города звучит приглушенная расстоянием канонада. Савио все так же стоит спиной ко мне, внимательно вглядываясь в узкую щель между двумя листами фанеры, закрывающими оконный проем. Он молчит. Воцарившуюся тишину его голос нарушает лишь спустя несколько долгих минут. - Увы безумию наших дней... - Он медленно оборачивается ко мне, глядя куда-то в пространство. - Кто же это сказал? Может, Боккаччо? Джан Луиджи Берти? - В несколько широких шагов он оказывается возле изголовья моей кровати, но по-прежнему не смотрит мне в глаза. - Впрочем, неважно. И ведь как удивительно подходят эти слова нашей эпохе, не находишь? Увы... Увы безумию наших дней. Усмехнувшись невесело, мужчина покидает палату. Когда дверь мягко прикрывается за ним, я обнаруживаю справа на одеяле, там, где мгновение назад будто невзначай лежала его ладонь, тот самый кубик Рубика с собранными по цветам гранями. Винтовая лестница упирается в ощерившуюся торчащими в стороны железными прутьями груду арматуры. В который раз осторожно перелезая через нее, я удивляюсь тому, в каком плачевном состоянии находится чердак. Выглядит он так, будто подвергся бомбежке, хотя на самом деле этот бардак был учинен еще бывшими жильцами дома. А может и работниками клиники, принадлежащей Савио, которая и сейчас располагается на первом этаже здания. С чердака спускаться уже проще - вниз ведет обыкновенная, пусть и узковатая бетонная лестница. Каждый раз, спускаясь с крыши небоскреба, я жалею о том, что мощности нашего генератора электричества едва хватает на снабжение первого этажа, поэтому говорить о работе лифтов не приходится. Нам бы хоть одну рабочую энергоустановку, но уж чего нет, того нет. Где-то на пролете между седьмым и восьмым этажами я натыкаюсь на спешащего мне навстречу Донни. Очередной дезертир, подобранный по дороге сюда милосердным Савио, парень ни в какую не желал называть своего имени, поэтому мы окрестили его так в честь небезызвестного Донни Браско, блестяще сыгранного Джонни в одноименном фильме. И ведь действительно - копия актера! Донни можно было бы назвать красавчиком, но ровно до тех пор, пока он не открывал рта - его крупные зубы торчали в стороны немыслимым забором, а некоторые сильно выдавались вперед. - Куда спешите, мистер Браско? - шутливо бросаю я, освещая его фигуру портативным неоном. Если бы не этот слабый луч, я спускался бы в кромешной темноте, что, согласитесь, неприятно. - Эван послал за тобой наверх, просил привести! - парню стукнуло двадцать четыре года, он прошел все ужасы войны, а манеры, по-прежнему, как у подростка, причем привыкшего быть на побегушках. Я усмехаюсь: - Неужели это так срочно? - но внезапно голову посещают мысли о группе врагов, которых наша разведка видела три дня назад к востоку от Темзы, затем о происшествии с сигнальным огнем, и улыбка сползает с лица. - Что-то случилось?! - Да нет. Вроде нет. Просто он прорвался в сеть! Кровь моментально приливает к щекам. Шрам над виском начинает ныть, будто теплея. Сеть! Значит, возможно, он найдет новые списки... - Какого черта ты раньше не сказал?! - рычу я, отталкивая Донни с дороги и спускаясь уже бегом, не обращая внимания на ноющую боль в висках. Чертовы остаточные боли, Савио ведь говорил, что их быть не должно! - Эван, долбаный ловкач, я не понимаю, как ему это до сих пор удается! С минуту мы спускаемся молча. Теперь я думаю лишь о том, сможет ли наш хакер и на этот раз вскрыть правительственные списки погибших. Донни быстро следует за мной, иногда с опаской оглядываясь назад, как будто из сгущающегося позади освещенного пятачка мрака на него сейчас бросится монстр. Похоже, он боится темноты. Хм, раньше я не замечал за ним подобного. - Скажи, как он выходит в интернет, если практически весь город обесточен? Сети не должно быть впринципе, ведь не работают вышки! В ответ Донни только пожимает плечами и мычит что-то невнятное. Черт, я нашел, кому задавать такие вопросы. Наш зубастый двойник Джонни Деппа никогда не отличался сообразительностью. Когда я влетаю в помещение бывшего холла клиники, первым делом получаю чувствительный удар в плечо всегда крепившейся над дверью, и именно сейчас решившей упасть медной табличкой с вытравленной на ней надписью: "Клиника онкоиммунологии и цитокинотерапии". На мои громкие ругательства из смежной комнаты задом наперед выезжает опасно покосившийся и весьма дряхлый офисный стул, дребезжащий колесиками. - А я все гадал, на кого же она упадет, с тех пор, как повисла на одном гвозде! - взъерошенный больше обычного Эван ездит на стуле взад-вперед, ехидно посматривая на меня из-под копны русых волос. - Списки открыл? - я проталкиваюсь мимо него в комнату, где стоит компьютерное оборудование. Этот худой человек поистине электронный гений - из двух компьютеров и груды подручных материалов собрав нечто, по размерам напоминающее электронно-вычислительную машину середины прошлого века, он вот уже полгода умудряется снабжать нас важнейшей информацией, которую мы при всем желании не смогли бы добыть во время редких вылазок в город и за его пределы. Мне плевать, как ему это удается. Важно одно - без его помощи я до сих пор не знал бы, жив ли Дин. - Открыл-открыл! На, читай свои списки, зануда! - Он подъезжает ко мне, уже склонившемуся над одним из экранов, и движением заправского фокусника, вынимающего кролика из шляпы, разворачивает нужную вкладку. Сейчас трудно поверить, что лишь несколько месяцев назад наши подобрали Эвана на улице, умирающего от голода. На сгибе его локтя была рана от вырезанной капсулы и я понял, что далеко, далеко не единственный, кто служил той, второй стороне и сумел бежать. Вот только я, в свое время, просто сменил союзников, тогда как Эвану некуда было податься. Он умел обращаться с любой техникой, но в то же время не смог позаботиться о себе. Я впиваюсь глазами в, казалось бы, бесконечные колонки имен на чуть мерцающем мониторе. Ладони страшно потеют, когда я внимательно читаю каждое из имен, боясь пропустить и, одновременно, безумно желая не найти одного единственного. Шиплю сквозь зубы: - Идиоты, опять не в алфавитном порядке! Кто их составляет?! Эван начинает с важным видом распинаться о том, почему имена написаны вразброс, но я не слушаю его. Несмотря на то, что они идут не по порядку, в этот раз искать, определенно, легче: кто-то озаботился тем, чтобы разделить списки на части по местам, в которых происходили сражения. Сейчас я пожал бы руку тому, кто в уже практически воцарившейся кругом анархии все еще находил время и желание скрупулезно составлять эти списки. Спустя примерно пятнадцать минут я почти дохожу до конца, подобравшись, наконец, к сражениям в окрестностях и самом Лондоне. В очередной раз поражаясь собственной глупости, я думаю о том, какова вероятность того, что нужный мне человек мог погибнуть в одной из крупных стычек, а ведь только такие и документировались. В этой войне гораздо вероятнее была смерть, никому не известная, случайная и нелепая, нежели такая, которую позже занесли бы в эти списки. Отбросив эту мысль подальше и принявшись за чтение имен тех, кто погиб в сражении близ Гордон Хилл, я слышу похрипывающий баритон вошедшего Савио. Не повышая всегда спокойного и даже тихого голоса, он отчитывает поникшего Донни за то, что парень по глупости, пусть и всего на минуту, зажег сигнальный свет на нашем громоотводе. Я слушаю их краем уха, припоминая, что это случилось уже пару дней назад, вот только отлучавшийся за провизией доктор, кажется, узнал о происшествии только сейчас, по возвращении. Так как, наблюдая за окрестностями с крыши, я не заметил никакой активности, то волноваться о том, что нас могли засечь, не было причин, однако Беттега, похоже, считал иначе. Остался последний список, и, читая его название, я ощущаю странный холодок в груди. Джубили Гарденс,"Лондонский глаз", 10.04.14. Лондонский глаз. Знаменитое Колесо Миллениума, рушащееся на кричащих в ужасе солдат... Единицы выживших против десятков врагов и целого батальона роботов. Мой сон. Я помню его слишком ясно, как если бы видел не около года назад, а только вчера. И в то же время помню реальный день той битвы: стоя на крыше, я пытался разглядеть вдалеке хоть что-то, кроме черного дыма и алюминиевого блеска вод Темзы. Это случилось чуть больше месяца назад. Его имя попадается мне практически сразу. Пятое в списке. Такая знакомая, столько раз повторяемая про себя фамилия, она осколком стекла впивается в роговицу. О'Горман, Дин Это больнее. Гораздо, черт побери, гораздо больнее, чем тогда, когда я узнал о собственной смертельной болезни. И ведь я помню то ощущение досконально, вплоть до мелочей... Сердце продолжает биться. Я продолжаю дышать. Почему все это не прекращается, не останавливается сейчас же, когда в секунду исчезает то, ради чего я столько месяцев выкарабкивался из цепких лап смерти?! Детская, наивная просьба, обращенная к Богу, в которого я не верю, бьется в опустевшем сознании, агонизируя: пожалуйста, пусть это окажется ошибкой. Пожалуйста, нет. Ну, пожалуйста... Пожалуйста. Но я знаю, что ошибки нет. Медленно выпрямляюсь в полный рост, отрываясь от экрана. Широко раскрытыми глазами я смотрю прямо перед собой, но, кажется, не осознаю, на что направлен взгляд. Голос Савио, до этого момента продолжавший фоном звучать в ушах, затихает, и я машинально, и все также медленно оборачиваюсь к нему. - Ну что, закончил, наконец? Что так... - Эван осекается, взглянув на мое лицо. Что он увидел на нем? Вряд ли человеческое лицо способно передать то, что творится сейчас где-то внутри. - Эйдан? - Савио направляется ко мне. Берет за руку. Ведет куда-то. Черт побери, я устал быть марионеткой в его руках. Любимой, но все же куклой... О чем это я? Этот человек спас мою жизнь, ничего не требуя взамен, и продолжает спасать ее каждый день. А я до сих пор не знаю, почему. - Ты ошибся. - В чем? - огромные глаза, углы которых опущены вниз, смотрят пытливо. - Во всем. Тогда, в госпитале, ты хотел знать, есть ли у меня цель. - Я стараюсь сглотнуть, но горло сухое, будто наждак. - Она была. Но теперь ее нет. Все было зря. - Оглядываюсь, только сейчас понимая, что Савио вывел нас в бывшее помещение сестринской, служащее теперь чем-то вроде кухни. Мы одни. - Тебе не следовало лечить меня. Не следовало возвращаться в Лондон. Теперь ты изгой, чужой для обеих сторон. Как и все мы. - Это ты ошибаешься. - Без удивления обнаруживаю, что он улыбается. Хотя, кажется, еще печальнее, чем обычно. - Я поступил правильно. Я апатично жду, что он продолжит, но молчание затягивается. - Расскажешь, почему? Он чуть склоняет голову набок, не изменяя одной из своих привычек. Пожалуй, слишком много привычек для одного человека. - Почему я бросил все ради незнакомца? Почему решился на этот безумный шаг, оправдывая уже сложившийся в твоих глазах образ сумасшедшего гения? - он смеется. Смеется открыто, но боль пронизывает каждый звук этого смеха. - Потому что я привязался к тебе. Все просто, Эйдан - такого, как ты, невозможно не полюбить, узнав однажды. И пусть даже, когда я впервые встретил тебя в больничном саду, ты был больше похож на бледный скелет с черными провалами глаз, - при этих словах я невольно усмехаюсь, - все же это был ты. Ни на кого не похожий. - Савио Беттега впервые кажется мне обычным человеком. Обычным, и очень, очень усталым человеком, который гораздо слабее, чем хочет казаться. Однако для меня он навсегда останется кем-то вроде волшебника, пусть и сделавшего неверный выбор для сотворения своего чуда. Он не был бы собой, если бы сейчас, сказав мне эти слова, не развернулся, чтобы уйти. Глядя на излишне прямую спину с заложенными за нее руками, удаляющуюся по коридору, я не сразу понимаю, что слишком сильно сжал в кулаке содержимое своего кармана. Когда рука выскальзывает наружу, я какое-то время гляжу на лежащие на ладони предметы: маленький кубик-рубик и серый пластмассовый танк. Мk 1. Две игрушки в кармане взрослого человека. Забавно. Капля крови из поцарапанной дулом игрушечного танка ладони густой алой чертой стекает к запястью. Кубик летит на пол, и я провожаю его взглядом. Пальцы привычно и бережно обхватывают пластмассовый корпус оставшейся в руке вещицы. Она останется со мной. Дин вскидывает голову, и я замечаю в его ладонях небольшую игрушку, найденную среди руин... Дин смеется, широким жестом указывая вдаль, и, проследив за его взглядом, я подхватываю его смех... Дин задыхается от боли, лежа на больничной койке... Дин сжимает меня в объятиях, шепча что-то в волосы... Дин беззвучно кричит, и оружие в его руках содрогается от выстрелов... Дин дает мне обещания... Дин... *** Они напали внезапно, воспользовавшись грозой. Как я пропустил их там, на крыше? Это уже не важно. Для нас, отщепенцев и дезертиров, врагами стали все. Свои, возможно, не убили бы нас, но те, кто пришел к зданию на Даллэм-Стрит, 10 под покровом темноты, явно преследовали лишь одну цель: уничтожить. Кажется, именно о них говорил безумный старик Джо прежде, чем скончаться. Это были уборщики, "дезинфекторы", призванные очистить город от остатков органического мусора, коим мы и являлись. Заметили ли они сигнальный огонь на громоотводе или выследили нас сами, но они были здесь. Семь человек против десяти. Один слабый экзоскелет против троих полноценных автономных роботов. Мы были в меньшинстве, но это ничего не решало. Когда Донни с визжащим воплем ворвался в кухню, где я все еще сидел, застыв, на улице прогремел первый взрыв. Я был все еще слаб, не до конца восстановившись после операции и последующей терапии, но в тот миг это было последним, о чем я думал. Это был враг. Это были те, кому я хотел отомстить. И, все же успев вооружиться, я был уже у входа в здание, не помня себя от слепой и сжигающей нутро ярости. Я нацепил маску в тот момент, когда они выпустили биозаряд. Совпадение, не более. Двое из наших корчились передо мной на растрескавшемся асфальте, вдохнув смертоносные бактерии, и им уже нельзя было помочь. Гром оглушал не хуже залпов оружия, но я не обращал внимания на боль в ушах. Инфразвук и гром - незабываемое сочетание. Когда я, наконец, вижу их, живых людей, живых врагов, щеки под холодным пластиком маски опаляет жаром. Одни из тех, кто отнял у меня самое дорогое, они достойны самой худшей смерти. Пусть и не они были там, у Глаза, но я ненавижу их также люто, как тех, кто убил Дина. Виновны. Соль разъедает глаза, и я не стыжусь того, что этот жар на щеках - слезы. Мстить. Мстить, черт побери! Мстить!!! И не важно, что когда-то я сражался за них. Плевать на то, что я знаю, какими способами их заставляют идти в бой. Я хочу лишь одного. Мстить за Дина. За всех, кого они отняли у меня, кого вырвали из сердца насильно, кого лишили права, такого естественного права на жизнь... И мы побеждаем. Окидывая взглядом то, что осталось от здания клиники, я ищу глазами уцелевших. Трое. А через мгновение повисшая над городом неестественная тишина прорезается последней вспышкой молнии одновременно с протяжным криком боли. Я бросаюсь в арку дома напротив, но вылетевший навстречу Эван хватает меня за грудки, бешено вращая глазами: - Уходи!!! Последний робот, он поврежден и сейчас самоуничтожится! Из-за его плеча я вижу, как по огромному титановому лезвию, заменяющему адской машине одну из рук, сползает вниз под собственной тяжестью тело пронзенного насквозь человека. Савио... Робот поднимает безвольно болтающееся тело вверх, после чего замирает уже навсегда. Я не слышу собственного крика, неистово вырываясь из хватки продолжающего тянуть меня назад Эвана. Освободившись, наконец, я подбегаю почти вплотную, занося бластер и прицеливаясь. Исполинская машина не двигается, в то время как доктор съезжает все ниже. Его окровавленное лицо обращено ко мне. - Он взорвется, Эйдан. Не глупи и уходи. Мне уже не помочь. Голос спокоен, как и всегда. Разве что стал еще чуть тише. Если закрыть глаза, то можно представить, что Савио просто рассказывает очередную нелепую историю, сидя возле моей кровати. Но я лишь делаю еще один шаг вперед, утыкаясь дулом пушки в серебристый металлический корпус уже неисправной, но все еще таящей в себе погибель жестянки. Щелчок таймера взрывного устройства отчетливо доносится откуда-то из недр робота. Я вздрагиваю, а палец на курке напрягается, готовый шевельнуться... - Беги же! Я не для этого спасал тебя, cretino! Разве ты забыл?! Беги!!! Впервые я слышу его крик. Отчаянный крик. Впервые на моей памяти он произнес итальянское слово. И я подчиняюсь. Пыль забивается в горло. Я бегу, утягиваемый вперед чьими-то руками, ничего не видя сквозь пелену слез и разом запотевшее забрало. В сознании бьется одна-единственная, до смеха глупая и неуместная мысль: на прощание те, кто мне дорог, непременно обзывают меня кретином. Это было бы забавной тенденцией, если бы прощания эти были не навсегда. Если бы... А затем страшный взрыв сбивает меня с ног, заставляя несколько раз перевернуться в воздухе, и с огромной силой швыряя вперед... Поддерживая за плечи раненого Эвана, я оборачиваюсь туда, где провел последние восемь месяцев своей жизни. Восемь месяцев, за которые я постепенно и мучительно воскресал из мертвых лишь для того, чтобы вновь погибнуть в одночасье. На месте дома номер 10 по Даллэм-Стрит и двух близлежащих зданий я вижу лишь дымящиеся, окуриваемые облачками сероватой известки руины. Гроза прекратилась. Небо медленно окрашивается густой и чистой синевой, будто забыв о том, что планета больна, а если оставшиеся люди не образумятся, то может и погибнуть. Природа уже растратила на сегодня свой гнев, притворяясь теперь спокойной и усталой. Как и я. Дождя по-прежнему не предвидится. Опускаясь на пыльный асфальт и поджимая ноги под себя, я машинально регулирую кислородный клапан на маске. Когда запотевшее стекло очищается, перед глазами снова начинают мелькать сначала редкие и крохотные, а затем все более крупные хлопья седого пепла. Шрам не болит. Тело удивительно легкое, словно это не я только что побывал на бойне. А внутри... Нет, мне не больно. Не больно. А ведь Дин не сдержал ни одного обещания. Должен ли я сдержать их за него? И только задумавшись об этом, я понимаю, что обещания эти были невыполнимы. * Два из трех имен доктора Беттега имеют символическое значение. Маттиа - подарок Бога; Торе - спаситель (итал.) Иллюстрации к началу и концу главы: http://s2.ipicture.ru/uploads/20130608/2556VY6A.jpg http://s2.ipicture.ru/uploads/20130608/Se9xTXqd.jpg