Fragile

      Юнги чертыхается от невнимательности и осторожно сворачивает с оживлённой трассы на едва приметную просёлочную дорогу. Проезжает ещё около двух миль, останавливает машину и тяжело вздыхает. Внедорожник грузно поднимает за собой столб пыли, замирая.       Юнги утыкается лбом в скрещенные на руле руки. Как его всё заебало.       – Ты... хоть понимаешь, что ты сделал? – раздаётся рядом совсем тихое и по-детски испуганное.       Юнги усмехается – хочет засмеяться, но не может, пересохшее горло дерёт от мерзкого спазма.       – Ударил собственного отца, – негромко начинает перечислять, – обчистил семейный сейф, сбежал из дома, угнал машину, похитил тебя в разгар рабочего дня из той затхлой забегаловки, где ты вынужден гнуть спину за тысячу вон в час, – Юнги поворачивает голову, уголки его губ всё ещё приподняты. – Мне продолжать?       Хосок прикусывает щёку и мотает головой, утыкаясь взглядом в собственные ладони, больно [нервно, до синяков] сжимающие острые колени.       Юнги хмыкает и откидывается на спинку сидения, долго смотрит перед собой, на простилающуюся на многие мили дорогу, а потом поворачивается к Чону и улыбается как-то снисходительно. Тянется, мягко, едва ощутимо касаясь кончиками пальцев завитой тёмно-русой прядки, закладывая её парню за ухо. Хосок вздрагивает.       – Я назад не вернусь. У меня больше ничего нет – ни имени, ни семьи, – как-то отрешённо шепчет блондин, скользя взглядом по до боли родному профилю. – Всё, что осталось – ты [и четыреста тысяч долларов, плюс-минус], – он убирает руку от напряжённого лица и осторожно накрывает сжатую на коленке ладонь своей. – Возможно, я пожалею о том, что сбегаю, как последний трус, но грёбанная система не оставляет мне шанса. Я – не мой отец, – кадык нервно дёргается и пальцы сжимаются чуть сильнее. – Мне никогда не стать частью его мира и...       – Хён, – перебивает дрожащий голос. – Н-нас найдут.       – Никогда, – взгляд Юнги серьёзен, – я всё продумал. Мы улетим в Сеул, я забронировал два билета на вечерний рейс, сменим документы – и всё, мы будем свободны.       – Но машина...       – К чёрту машину! – рычит Мин, убирая руку и опять откидывая голову на сидение. – Хочешь мы её подожжём? – снова поворачивается к Чону. – Сдадим на металлолом? – щурится. – Да хоть в реке утопим! Мне всё равно.       – Нет, хён, – Хосок поворачивает голову и тычет пальцем на панель приборов. – Машина. На ней gps-навигатор. Уверен, твой отец отследил сигнал... И уже едет сюда.       Юнги молчит. Мысли наталкиваются друг на друга, разбиваясь на острые осколки, что царапают горло.       – Чёрт... - наконец медленно выдыхает, и смеётся, хрипло, надколото, терпя боль. – Какой я идиот.       Это конец. Верно... По-другому и быть не могло, ведь именно он, Юнги, со слов отца – полное ничтожество, и его план просто априори не мог быть настолько идеальным. Чёрт... Он устало растирает лицо предательски дрожащими ладонями и бормочет, совсем тихо:       – Он был прав. Во всём... Тебя я тоже тяну за собой... На дно.       И это осознавать больнее всего. Юнги нечего терять – что отец ему сделает? Бросит за решётку? О, нет, он не позволит этому случиться, потому что тогда пострадает честное имя Мин Бао Чи, а этого допустить никак нельзя – семейный бизнес пусть и мелкий, но конкурентоспособный, а уж такого позора ему подавно не пережить. Нет. Скорее всего запрёт в каком-нибудь элитном университете [лучше тюрьма] или свяжет обязанностями, надавит на чувство вины, под шумок женит на какой-нибудь Ким Джи Су [она хорошая девушка, зачем ей-то жизнь портить?] и придётся существовать в этом подобии «долго и счастливо». Юнги тошнит от подобной перспективы, но, в принципе, уже всё равно. Обидно за то, что Хосока он тащит за собой – в тот самый персональный ад, из которого он не сможет помочь ему выбраться. Потому что отец обвинит Хосока. Отец накажет семью Чона. Из-за Юнги. Всё из-за его грёбанного эгоизма и беспросветной тупости.       – Пожалуйста, – шепчет, чувствуя, что ещё чуть-чуть – и просто не сдержится. Опускает руки, сжимая тонкими пальцами руль, и снова смотрит вперёд. – Ты должен вернуться в Кванджу. Возьми сумку с деньгами и просто уходи, – взгляд от влаги мутнеет, но Юнги не позволяет себе слёз. – Уволься из забегаловки, здесь хватит на безбедное существование какое-то время. Ты достоин большего, чем начальника-подонка и клиентов-мразей, что норовят облапать, – тяжело сглатывает. – Ты давно обещал маме провести с ней выходные... Порадуй её и Давон.       Думал ли он об этом, когда просил Хосока выйти к служебному входу? Или, может быть, когда тянул за руку ничего не соображающего парня к автомобилю? Или когда едва не силой толкнул на переднее сидение и, хлопнув дверью, вжимал педаль газа в пол, несясь по скоростной трассе? Думал ли Юнги о том, что просит Хосока оставить единственных близких ему людей без средств к существованию?.. О чём вообще он думал?..       Мин закрывает глаза, и молчит, под веками печёт и щиплет. Сбоку раздаётся шорох, а потом хлопает дверь. Всё. Если Хосок прав, то ждать, пока охрана отца доберётся сюда, не так уж и долго. У него есть ещё минут двадцать-тридцать форы, чтобы проститься со своими надеждами на будущее, которого у него больше не будет.       Но уже через секунду из вязкой пучины неутешительных мыслей его вырывает щелчок, и светлые волосы ерошит порыв ветра.       – Юнги-хён, ты такой придурок, – нервно смеётся Чон, выдёргивая старшего с сидения. Резко разворачивает к себе спиной, стягивая его дорогущую кожанку от Ив-Сен Лоран с худых плеч, швыряя её обратно в салон, хлопает по карманам джинс. – Телефон, хён, дай мне свой телефон! – он требовательно прижимается сзади, обнимает за талию, а потом внезапно вырастает прямо перед лицом Мина.       В глазах Хосока нет страха. В глазах Хосока только уверенность, искры авантюризма и любовь [любовь, любовь, миллионы раз любовь].       Юнги отдает ему свой айфон, и тот встречается экраном сначала с асфальтом, потом – с пяткой кроссовок Чона. Ещё раз и ещё. Пока стекло не рассыпается в мелкую крошку, а дисплей гаснет. Юнги даже не вздрагивает, когда слышит жалобный хруст [словно из человека позвоночник].       – Так надо, хён, – зачем-то объясняется Хосок, обнимает похолодевшими ладонями юнгиево лицо и целует страстно, резко, больно, зажмуриваясь до звёздочек.       А потом они бегут, через лесную полосу, по промёрзшему полю, к ярким огням трассы. Хосок кутает Юнги в свою потёртую джинсовку и крепко сжимает его ладонь в своей, пока ловит попутку. У него на плече в сумке четыреста, мать его, тысяч долларов и никаких надежд – только будущее. Их, совместное.       Хосок пишет смс Давон, просит не беспокоиться, обещает, что сам выйдет на связь скоро, и что не бросит их; просит верить; просит поцеловать за него маму.       И когда возле них останавливается иномарка с откидным верхом и милый, улыбчивый парень, делая тише звук в колонках, предлагает подкинуть, Чон, ни секунды не медля, бросает гаджет за спину, куда-то в толщу чёрной холодной земли, и запрыгивает на заднее сидение рядом с Юнги, вновь крепко сжимая его ладонь.       Это конец?       Хосок уверен, у них всё только начинается.