Fragile

      Вообще-то у Юнги есть Хосок – красавец-мужчина, без пяти минут муж, заботливый и любящий. Только в командировки часто ездит – у бойзбэнда, с которым выступает коллектив его дэнс-студии, самый пик популярности.       Если так посмотреть, то у Намджуна есть Сокджин, с которым они в отношениях, наверное, лет пять, не меньше, да только всё таскаются по свиданкам и целуются украдкой, словно школьники. Сокджин светлый такой, наивный, не испорченный. В отличии от Намджуна...       Вообще-то Юнги сам не понимает, как так сложилось, что повлияло, что дало толчок. Но факт остаётся фактом: они просыпаются с Намджуном в одной постели два раза в месяц – иногда чаще, иногда реже – с дикого похмелья. И если рассудить, то ничего апокалиптического не произошло – да, переспали, да, изменили, да, всё «да». Вот только Хосок с Намджуном лучшие друзья, и Юнги коробит от осознания.       – Блять, – чертыхается Мин, сползая с постели и перецепаясь через собственные брюки, – если мы так продолжим, я сопьюсь нахер.       Намджун хрипло смеётся, прищуриваясь, и одним глазом наблюдает за старшим.       – Ничего, Хосок-и позаботится о тебе. А если нет, то в следующий раз снова позабочусь я и бутылка рома, – мечтательно вздыхает, поморщившись при упоминании алкоголя.       – Ой, блять, не начинай, – Юнги отшвыривает одежду из-под ног и как есть – абсолютно голый – идёт к балкону. – К слову, отстойное пойло. В следующий раз я сам выберу, – открывает нараспашку стеклянную дверь, впуская в комнату поток свежего ветра, и вдыхает полной грудью.       – Значит, следующий раз всё же будет, – усмехается Ким, нашаривая рядом чью-то футболку и швыряя её в Юнги. О, кажется, ночью именно ею были связаны тонкие юнгиевы запястья.       – Айщ, – возмущённо взмахивает руками старший, наклоняясь, чтобы поднять то, в чём он, мать его, сейчас попрётся домой через полгорода, и осуждающе сворачивает руки на груди, упираясь поясницей в подоконник.       У Юнги тонкая талия [со следами от требовательных пальцев Намджуна], выкрашенные в мятный волосы и искусанные чужими острыми зубами покрасневшие губы. У Юнги сердце, пробитое собственным предательством и невозможностью найти искупление. Он поднимает глаза на парня напротив, указывая пальцем:       – И не смей так пренебрежительно отзываться о Хосоке. Я ведь не треплю о твоём Джинни, – закатывает глаза, кривляясь, – направо и налево.       Ким ухмыляется, словно кот, выбираясь из постели, и уверенно обнимает Юнги за плечи:       – Потому что я знаю, как сделать так, чтобы ты об этом совсем не думал, – оголяет верхний ряд ровных зубов, скользя по нему языком.       Мин выдыхает очередное «ой, блять», обвивая намджунову шею руками и подсаживаясь на подоконник. Намджун удобно устраивается меж разведённых ног.       Кожа у Юнги лоснящаяся и сам он будто светится изнутри. И это, чёрт возьми, слишком заманчиво, чтоб не коснуться, не попробовать её на вкус, жадно не втянуть её запах. И младший совсем не стесняется своего порочного желания – прижаться покрепче, коснуться интимнее, сгрести в объятия, заставить обхватить себя ногами, и вновь отнести в постель, уронить в простыни и наслаждаться мурлыкающими стонами. Он не привык отказывать себе в удовольствии. Особенно, если это касается Юнги.       Когда алкогольный угар пройдёт и им станет стыдно – а им наверняка станет [проверено временем] – Намджун сменит постельное бельё, примет душ, выпьет крепкий кофе и пригласит Сокджина прогуляться по набережной; а Юнги, переступая порог своей квартиры, поймёт, что его тошнит от жизни... от обстоятельств... от самого себя. Он напишет «я так скучаю. так чудовищно скучаю, Хо», и будет ждать, потому что больше ничего не остаётся.       Ровно до того момента, как наполовину опустошённая бутылка соджу будет по случайности опрокинута, а обнимать его будут вновь не руки Хосока.