Клоун накрахмаленный

      — Слушай, работать с тобой в одной команде — насилие, — сказал я.       — Да не знаю я ничего! Правда. Если честно, он очень скучный собеседник, — пищал голос в телефонной трубке.       — Ма-айки, — я вздохнул. — Хватит ныть. Давай, вываливай мне всё. Желательно в подробностях. -Какие он любит книги?       И как же мне было смешно признавать, что я и очкозавр теперь на одной стороне. Я понимал, что впереди у нас ещё долгий путь по соблазнению его брата. Я так этого хотел. И всё же… Другая часть меня орала о том, что надо притормозить этот поезд. Если и вовсе не нажать на стоп-кран. И я не знал, соглашаться ли с ней, слушать ли её мольбы. Перед сном я долго и мучительно думал о будущем и настоящем. В делах любви я был не опытнее Майки. И это меня пугало. Да меня пугало всё, что связано с Джерардом. Любить кого-то — это значит впускать человека внутрь себя не только в физическом плане. Готов ли я к этому?       — Книги-и-и… — протянул Майки, фыркая. — Так-с. Если честно, я никогда не видел его за чтением. Ну, хотя он недавно купил в лавке какой-то комикс…       Ручкой в блокноте я сделал пометку «Комиксы».       — Дальше. Любимая музыка? — спросил я, сверяясь со списком вопросов.       В динамике послышались хныканья.       — Майки!       — Помилуй, мне надо делать математику. Ты меня уже час мучаешь расспросами. Да не знаю я! — воскликнул он. После недолгого молчания в трубке Майки всё же добавил: — В его машине часто играет Pulp.       «Pulp», — аккуратно вывел я ручкой.       — Хм, что ж ещё у тебя спросить. По моему списку пока всё…       — Всё? — Майки тут же оживился. — Тогда я пошёл. Увидимся!       «Вызов завершен. Длительность 62:40» — высветилось на дисплее.       Я бросил телефон в другую сторону и сполз вниз по дивану на пол. Моя задница оказалась вверху, а голова и руки с блокнотом на ковре. Мозг сам пошутил шутку о том, что теперь мне придётся быть в такой позе всю жизнь. И всё же я приподнялся на локтях и пополз дальше, медленно стаскивая ноги вниз.       Взрослый ребёнок. Не поднимаясь, я взвалил учебники себе на спину и, покашливая, продолжил путь к себе в комнату. Как бы мой мозг не был занят делами сердечными (как же это по-бабски звучало, мне стыдно), я должен был идти к своей цели, пока не посинею.       В комнате мне пришлось встать и сесть за стол. Я достал из пенала ручку (никогда не понимал тех, кто хранит ручки кое-как, да ещё и без колпачка, они же пачкали всё, что можно), открыл тетрадь и аккуратным почерком стал делать конспект — единственное, что могло бы отвлечь меня от навязчивого образа Маляра в голове.       Когда ты восемнадцать лет своей жизни был ребёнком. Без ответственности в полной мере, без серьёзных потрясений и, что самое главное, без чувств. Что случается потом? А потом кажется, всё, чем я жил раньше — чушь. Нет ничего. И нет Фрэнка, мальчишки, задиры, храбреца и грубияна.       — Какая же ты сопля, — сказал я себе и в подтверждение своих слов шумно высморкался.       ***       И опять мимо прошла неделя. От Маляра не было абсолютно никаких вестей. После нашего последнего разговора он не приезжал. Я же честно пытался готовиться. Я пытался. Я правда пытался. Но тяжело пытаться, когда правой рукой ты пишешь конспект, а в левой держишь телефон и сомневаешься, позвонить ли. Не ему. Хотя бы Майки. Спросить, как дела… В школе?       А в башке было ощущение желе. Я действительно чувствовал, как пихал туда знания, но желейная масса уворачивалась и всячески выталкивала их из себя.       Наконец мои ожидания и сомнения подошли к концу. Был вторник. Время едва переваливало за полдень.       И телефон зазвонил. Я никогда не ставил на рингтон песен, простой и стандартный звоночек Nokia. Но сколько радости он вызвал у меня.       Это был Майки.       — Айер-ро. Ты об-бязан выздороветь, — сказал он вместо приветствия.       Его тон насторожил меня. Я подумал, что что-то случилось. Кашлянув пару раз, я прохрипел:       — Тебя кто-то побил? — выполнять вторую часть нашего с Майки договора я должен был исправно. Так или иначе Уэй нуждался в защите, особенно, когда меня не было в школе.       Я много и долго думал о том, что, по сути, всегда был неправ. Наверное. И я должен сказать, что признать свои ошибки — порой самое тяжелое для меня.       Майки — друг? Майки — жертва? Но ведь он действительно не виноват в моих закидонах.       Неправильный — я.       — Н-нет. Всё г-гораздо хуже, — Майки говорил слишком быстро и даже запинался. — П-послезавтра на пятом и ш-шестом уроке мы пишем первый тур олимпиады… — Тут наступила пауза. Мы оба замолчали. Я — от негодования, он — в ожидании моей реакции. Затем после очередного моего приступа кашля он заговорил: — Слышишь?! Уже послезавтра.       — Ладно. Окей… — я, нервный, плохо соображал, что делать. — Я приду на эти уроки.       — Ага, конечно. Чтоб ты ещё сильнее заболел?.. — тут Майки снова замолчал, испугался, что повысил тон на меня. — Слушай, — начал мямлить он, — раз уж пошла такая пьянка, да и вам полезно быть рядом… В общем, ты… это… А давай Джерард заедет за тобой? Он тебя привезёт и отвезёт.       Мне казалось, что от мыслей грудь наполнялась ещё большим количеством мокроты. Мне было плохо до тошноты, а голову разрывало от навязчивой мысли о том, что я неправильный, раз мне не подходит в полной мере ни образ школьного хулиганья, ни прилежного ученика.       «Класс, отлично, я согласен!», — мысленно воскликнул я, и когда мы закончили разговор, я засмеялся сам себе. Неужели так бывает? Неужели вся моя жизнь реальна? Я похож на персонажа начинающего автора, который никак не поймёт, куда меня примкнуть — то ли к умным, то ли к красивым. Я не похожу на героя-любовника. Но почему тогда в груди холодеет, стоит только мне услышать имя Маляра? И как мне себе верить, если я изменяю принципам, хочу сбежать в школу даже не ради того, чтобы что-то написать — просто чтобы он сидел рядом и вёл свою чёртову машину.       Но всё же. Одна интересная штука. Тайком от родителей сбегать в школу… Мог ли я раньше думать, что докачусь до этого. И мне было чисто интересно, что ещё эдакого приготовила мне грядущая жизнь. Улететь на Марс? Пробежаться по улице в женском?       Что касается олимпиады, я чувствовал себя полностью готовым и засыпал с гордостью. Всё же болезнь была мне на руку — я не тратил слишком много времени на домашку (боже, да кого я обманываю!), не ходил на занятия (боже, да кого я обманываю! Х2) и полностью посвящал себя подготовке (боже, да кого я обманываю! Х3). После вечернего укола я прилёг на бок и сладко уснул.       Утро. Стук в дверь. Даже не так, не стук. Это больше напоминало пушечные залпы. С таким воодушевлением по утрам будить меня мог только один человек — мама. По утрам она всегда была уж слишком энергичной. Впорхнув в комнату, она сразу же потрепала меня по волосам, а затем, открыла шторы.       — Вставай, — сказала она, прерывая словами песенку, которую мурлыкала. — Пришла медсестра.       Во рту было противное ощущение. И горло болело так, словно я проглотил ежа. Я ненавидел просыпаться поздно. Это когда на часах уже около девяти, а ты ворочаешься, твоя подушка вся в слюне. Такое было только, когда я болел. Я чувствовал адскую слабость несмотря на то, что только что проспал целых двенадцать часов. Отвратительно.       Но страшнее позднего пробуждения может быть только ожидание укола. Когда миссис Моури о чём-то весело щебечет с родителями, при этом разводит порошок антибиотика лидокаином, а ты уже лежишь и отдаёшь душу Господу. Всё твоё сознание сосредоточено на заднице. Задница. Задница.       — Иду, — сказал я и, завернувшись в одеяло, скатился с кровати вместе с ним. Покашлял.       Не вылезая из своего одеяльного плена, я спустился вниз. Папа пошутил о том, что в таком виде я ещё больше похож на церковного мученика.       — Посмотрел бы я, если бы тебя по два раза на день дырявили. Доброе утро, миссис Моури, — я присел перед медсестрой в шутливом реверансе. И, предварительно спустив в районе ягодиц пижамные штаны, лёг на диван.       «Фрэнки, ты сильный, ты сможешь,» — я пытался успокоить себя мысленно. Но получалось плохо. Все мои мысли были сосредоточены исключительно на пятой точке и боли, которую я вот-вот почувствую. — «Тебе надо отвлечься. Окей, думай не о своей заднице. О-о-о, мы с тобой оба знаем, о чьей заднице ты будешь думать!»       Я прыснул со смеху как раз в тот момент, когда медсестра хлопком вогнала пятикубовый шприц в моё исколотое седалище. Я чувствовал, как миллилитр за миллилитром в меня вливалось болючее лекарство.       Мой смех сразу же превратился в высокий писк.       Фрэнк, ты же мужчина, — подбадривала меня мама. Я даже не заметил, как она успела спуститься в гостиную.       И так повторялось на протяжении всей болезни. Миссис Моури была почти членом нашей семьи. Она колола меня лет эдак с восьми. И было забавно наблюдать за взволнованными лицами мамы и папы, даже несмотря на то, что мне почти восемнадцать.       После ухода Моури родители засуетились. Я же валялся, хныкал, кашлял и мысленно просил их свалить быстрее. Но только когда мотор папиной машины завёлся, и мои предки уехали, я пополз в душ мыть голову. Как в кино — душевая кабина, запотевшее стекло, я мою себя ярко-зелёной губкой… А потом мне захотелось быть ещё красивее. Я взял с маминой полки шампунь с заманчивой золотистой надписью «стойкий объём волос» и с большим удовольствием выпузырил его на себя.       С завязанным в виде чалмы на голове полотенцем, в своём любимом белом халате, я осматривал шкаф на предмет чего-то крутого, красивого. Но найти подходящую одежду было трудно. Я никогда особо не выпендривался нарядами. Гораздо больше меня волновало удобство и чистота. Я не мог позволить себе прийти в чём-то неглаженном и сам умел штопать носки. Если верить рассказам дедушки, в подростковом возрасте даже моя мама такими привычками не отличалась.       Я хотел надеть что-то, что бы подчеркнуло мою… красоту? Лучше будет сказать крутость. Я представлял такое посещение школы чем-то вроде третьей части «Властелина колец» — «Возвращение короля».       Поэтому я вдобавок к джинсам надел рубашку (ту, в которой позировал Маляру), завязал галстук и накинул сверху пиджак.       Затем я взял со стола ручку и положил в карман.       Как раз в этот момент за окном раздался звук тормозов. Я тут же метнулся к зеркалу, сбросил полотенце и стал судорожными движениями вилять над головой маминым феном. Я плохо умел пользоваться этой штукой. Высушенные волосы превратились в пух одуванчика.       — Бля-а-ать, — прошептал я, посмотревшись в зеркало.       Зажав расчёску в одной руке, я метнулся к окну — оно выходило на крыльцо. Внизу была припаркована машина Джерарда. Возле неё стоял он сам и, совершенно не замечая, что его уже засекли, искал в кармане зажигалку.       — Доброго утра, Маляр! — прокричал я. Холодный уличный воздух слишком резко вошёл в лёгкие. Я начал кашлять.       От неожиданности Джерард подскочил.       — Фрэ-э-нк, — он протянул моё имя, улыбаясь. И глядя на его улыбку, я не могу не ответить ему тем же. — Так можно и заикой остаться.       — Ты ко мне? — спросил я.       — Нет, — тот с видом расслабленным и довольным оперся на капот автомобиля и достал пачку «бабских», — я к вашему соседу. — Он зажал в зубах сигарету и поднёс к ней зажжённую зажигалку. У меня аж слюнки потекли. Я не курил уже почти две недели.       — В смысле, к соседу?       Маляр захохотал.       — Да шучу я. Вы в школу вообще собираетесь? У вас олимпиада через тридцать… — он достал из кармана телефон, чтобы уточнить время, — … тридцать четыре минуты.       — Ща. Погоди. Я быстро, — я уже было побежал к зеркалу, но снова выглянул наружу. — Маляр, — позвал я Уэя. — Как я тебе?       Маляр сузил свои малёванные глазёнки, чтобы присмотреться. Он слегка наклонил голову набок и задумчиво произнёс:       — Вы похожи на пуделя.       — Су-ука, — паниковал я, но делал только хуже. Казалось, волосы специально вились, патлашились, но только не хотели ложиться ровно.       — Фрэнки, время, — поторапливал он меня с улицы.       Фрэнки… Когда он стал меня так называть… Что изменилось? Я не мог понять, считается ли это прогрессом. Но ведь что может быть круче?       И вот я еду в машине манерного педика, при этом сам являясь педиком, и пытаюсь привести в порядок волосы. На носу олимпиада, а я думаю вовсе не о ней, а думаю о водителе, чьи беленькие ручки лежат на руле.       — Ну как? — уже раз в сотый спрашиваю я.       — Господи, просто не трогайте их. Сами улягутся, — бросил Джерард, но, когда он посмотрел на меня ещё раз и увидел, насколько всё плохо, из его уст вырвался усталый вздох.       Мы остановились на школьной парковке.       — Сидите, — сказал он.       Зачем он приказал мне сидеть?       Я вообще не понял, что сейчас будет. Мой мозг вырубился.       «Маляр, что ты делаешь?»       Я уставился на него и… Кажется, забыл, как дышать. В бронхах что-то заклокотало, и я понял, что вот-вот раскашляюсь. Я не сразу понял, что расстояние между нами сокращалось. В ушах послышался свист, а салон автомобиля поплыл перед глазами. Я уже ничего не видел и не слышал… Концентрация «здесь и сейчас» работала только на одном человеке, и мне становилось от этого жарко. Казалось, что руки занемели, что ощущения бронхита распространились на всё туловище. Так страшно, приятно, и холодно… Так вот, что человек чувствует, когда влюбляется.       Маляр оперся локтем на мою ногу и…       Он полез в бардачок, чтобы что-то найти. Но я умирал даже от этого, даже от ощущения, что его локоть не очень-то и приятно давит на мою ляжку. И вот бардачок захлопнулся. Я, как чумной, не понимал, что он делает. Он закусил что-то в зубах, чтобы освободить руки. То была резинка для волос. Он выхватил из моих расслабленных рук расчёску и стал меня расчёсывать.       — Будете с хвостиком, как мафиози. А там, глядишь, объём спадёт, — говорил он, не выпуская резинки изо рта. — У меня в детстве тоже длинные волосы были.       Завязывая этот чёртов хвостик, он был так близко ко мне, так, что я мог запросто коснуться его губ своими… Но это было бы слишком. Слишком быстро. Слишком странно. Да, я влюблён. Но ведь я не могу сказать того же о Маляре.       — Удачи вам сегодня. Потом забежите ко мне? А я курить.       — Забежите ко мне, — прошептал я вслед его удаляющейся спине. Какая походка странная. Весь такой манерный. Он достал из кармана пульт и включил сигнализацию, даже не обернувшись. Как в кино.       — Клоун, — сказал я.       — Я всё слышал.       Я поправил куртку и, улыбнувшись, пошел писать олимпиаду.       Получается так странно… Я любил биологию как науку, но терпеть не мог её как предмет. И, пожалуй, это всё из-за Мастерс.       Мне приходилось пахать, чтобы не получить по её предмету неудовлетворительные оценки. Если какому-нибудь Майки Уэю могли простить малюсенькую ошибку в ответе, мне эта ошибка могла стоить два, а то и три балла.       И когда я вошёл в класс, её узкие чёрные глазёнки стали в разы шире. Она посмотрела на меня, пару раз проморгалась, затем сняла очки и проморгалась ещё раз.       — Здрасьте, — лыбился я. — Я тут олимпиаду писать пришёл.       С видом довольным и наглым я продефилировал к своей парте и, помахав рукой Бобу и Рэю, сел за неё.       Мастерс ничего не сказала на это. Моё экстравагантное поведение перестало удивлять даже её. Она достала из ящика стола конверт, в котором находились задания. Я не мог усидеть на месте — всё время вертелся из стороны в сторону, вглядывался в лица одноклассников, я немного успел соскучиться за всем этим.       — Майки, привет, — я дёрнул за рукав сидящего впереди Уэя.       Он повернулся ко мне и показал поднятый вверх большой палец.       — Я рад, что ты добрался, — прошептал он.        — Ой, да не пизди, — ответил я, на что он закатил глаза и повернулся обратно. — Ты меня ненавидишь.       Всё это время биологичка ответственно инструктировала учеников по поводу олимпиады.       — Итак, — говорила Мастерс, раскладывая тетради с заданиями на парты, — перед вами тетрадь, в которой…       Но когда бумажки появились на парте Уэя, Майки прервал учителя:       — Уберите это, — сказал он. Его голос прозвучал непривычно жестко. С парт послышалось удивлённое «У-у-у!». Я захихикал.       Меня распирало от довольства собой.       — Ты о чём? — спросила мисс Мастерс, подвигая к Уэю задания поближе.       Я не мог наблюдать за этим спокойно, поэтому высунулся с парты так, что мне было видно лица и Майки, и Мастерс.       — Зачем это? — ответил Майки и протянул ей бумаги. — Я писать не буду. Знаете, — на его лице появилась кривоватая ухмылочка, прямо такая, как у его старшего братца. Я закусил кожу на ладони, изо всех сил стараясь сдержать свой восторг, — не хочется, чтоб из-за ваших принципов мне снова начистили рыло, — тут он посмотрел на меня, я подмигнул ему.       По классу прокатилась волна тихого смешка. Биологичка судорожно закивала головой, мол, она всё поняла, и тут же налетела на меня.       — Ты что, угрожал ему?!       Её слова я выслушал спокойно, рассматривая при этом лица любителей шоу, одноклассников. Затем я повернул голову к ней, приподнял бровь и спросил:       — Да с чего вы взяли? — я поставил локоть на стол и, оперев на него голову, широко-широко улыбнулся.       По её глазам я видел, что она меня вот-вот прикончит. И я чувствовал себя мифическим героем. Мастерс, конечно же, была Медузой Горгоной. Мне даже начало казаться, что моя левая щека каменела, но я улыбался, зная, что именно сейчас правда на моей стороне.       Но нашу игру в гляделки прервал возмущённый возглас Боба. И Мастерс, и я синхронно повернулись.       — Не-не, погодите! А зачем нам тут распинаться и писать что-то?! — класс поддержал его улюлюканьем. — Ваши пописюльки были всегда не больше, чем махачем Уэя и Айеро. А теперь и так понятно, что поедет Фрэнк.       — Боб, я признателен, что ты во мне не сомневаешься, — проговорил я вполголоса.       Да, пожалуй. Брайар был прав. Кроме Майки со мной соревноваться не мог никто.       Если ты увлечён чем-то с детства, это не хобби, это жизнь. Ты просыпаешься утром, идёшь в школу, учишься, ешь, пишешь, читаешь, но твой мозг на фоне, где-то в подсознании, переваривает информацию, раскладывает её по полочкам. У кого-то это глянец, косметика или порно, у кого-то — литература, у кого-то музыка, а у меня… Бабочки, биология и… Каким странным образом туда затесался Маляр?! Я же не об этом.       Я тыкал на ответы и понимал, что делал это чуть ли не машинально, другая половина меня думала только об Уэе. Исключительно о нём. Когда я уставал думать, пялился на класс, чтобы передохнуть. Всё это время Майки Уэй поглядывал на меня. Когда наши взгляды таки встретились, он поспешил уткнуться в свою тетрадь. Кажется, он рисовал там каракули.       Было странно наблюдать за бездельем Майки. Все что-то делали, писали, упорно изображая усердие. А он сидел. Я то и дело покашливал, буквально через каждых несколько секунд.       — Айеро, нахрен ты вообще пришел, задрал кашлять, — в сердцах выпалил сидящий на соседнем ряду Йен, высокий худощавый паренёк. Я часто сталкивался за школой с ним и его соседом по парте, Алексом.       На это отреагировала даже Мастерс. Она замолчала и направила на парня удивлённый взгляд. Тишина в классе стала просто гробовой, все ожидали моих дальнейших действий. Барабаны дробили в моей голове. А сердце застучало в бешеном ритме.       Никто не имеет права со мной так говорить.       Я лишь почесал шею, специально держа руку горизонтально, будто показывая Йену, что я с ним сделаю.       — Ты уверен, что я тебе мешаю?       Тот лишь покачал головой и уставился в свои задания.       Я закончил минут на тридцать раньше положенного времени. По правилам, если ты справился, можешь сдать работу и тихонько выйти из класса, чтобы не мешать остальным. Многие уже вышли. Оставалось человек десять: хорошисты, которые уж очень любят вылезти из шкуры ради оценки, но статус «почти умных» не давал им получить больше В (А им давалась только за редким исключением), и совсем уж двоечники, они надеялись получить хоть что-то «за старания», за то, что высидели до конца. Среди них были и мои парни, Боб и Рэй.       Закрыв за собой дверь, я посмотрел по сторонам. Маляр не сказал, где он рисует, и я стал бродить по этажам, пытаясь отыскать знакомый запах краски.       — Я узнаю этот кашель из тысячи, — сказал Он.       «А я узнаю этот голос из миллиона»       Наконец, я нашел его. Джерард работал в коридоре начальной школы. Кругом — ни души. И только я, покашливая, бежал к нему.       — Как прошла олимпиада? — спросил он. — Не зря Майки прервал Ваш больничный?        — Надеюсь, что не зря. Ты ещё будешь работать? Я курить страсть хочу.       — Сигарет не дам, — отрезал он. — Я не хочу, чтоб ответственность за ваш рак лёгких лежала на мне. Я тут, как обычно, до четырёх буду. Ну, может, задержусь чуточку.       — Я обошел его из-за спины и стал рядом, опираясь на неокрашенную часть стены.       — Хм, а я-то думал, ты меня отвезёшь домой.       — А у меня есть идея получше, — улыбнулся он, посмотрев на меня. Моё сердце опять остановилось…       «Какая идея?»       — Вы пару часов покашляете в холле, пока я доделаю картину. А потом мы можем купить что-то вкусное. А если дождёмся Майки с его факультативов и вместе поедем к нам, Донна приготовит ужин. Или закажем еды… Не знаю! Я просто так рад, что вы не избили его из-за очередной биологической ереси! Как вам такой расклад?       Его глаза были так сильно выпучены, а лыба тянулась от уха и до уха.       — Это олимпиада, а не ересь, — возразил я.       — Меня это не волнует, — сказал Маляр. — Лучше помогите мне перенести инструменты.       Я согласился, на что весёлый Уэй выдал ещё вопрос:       — Как ваш хвостик поживает? — он подбежал и дёрнул меня за волосы. Другой бы за это сразу отхватил по зубам за такое.       Но это ведь был Уэй. Я только закатил глаза и стал по старинке собирать краски в коробку.       — Что ещё интересного расскажете? — спросил он, таща на плече стремянку.       — Мастерс охуела, — хмыкнул я. — Реально. Майки отказался писать, и ты бы видел её лицо.       Мы дошли до главного холла. Маляр вытащил из большого и, видимо, старого пенала (я бы его хорошенько простирнул, Маляр категорический грязнуля) нужные ему кисти.       — Вы помните, как стояли, когда позировали? — спросил он патетически приподнятым голосом.       Не помню, — я засмеялся в ответ на его чудной тон, и мой смех уже традиционно перешёл в кашель. — Хорошо, — пропел он и, пританцовывая, подошёл ближе.       Он приблизился ко мне почти вплотную. Его тёплая рука легла на моё плечо, он развернул меня к себе. Я опустил глаза, чтобы не пялиться на него так… Как «Так»? Уже второй раз за день он касается меня, а я умираю. Он стянул с моих волос резинку, и я чуть ли не застонал от этого, казалось бы, простого действия.       Я боялся, что все мои мысли были написаны на лице, и что Маляр, как человек старше, опытнее, мог их с лёгкостью прочесть.       Маляр — загадка для меня. Он… Он будто ящик с двойным дном. Я же — открытая книга, которую так легко пролистать от корки до корки. И всю свою жизнь мне везло только с тем, что никто так и не додумался это сделать.       И вот он берёт меня за подбородок и поднимает мою голову вверх. Мы встречаемся взглядами. У меня останавливается сердце, сжимается желудок, конечности немеют…       Мне кажется, что я не слышу ничего, кроме биения собственного сердца. Я пялюсь… Я так нагло пялюсь.       Маляр лишь слегка поворачивает мою голову в сторону, он продолжал правильно меня выставлять. Моё помутнение отпускало. Но сердце… Оно грозилось выломать рёбра! Маляр всего лишь выставил меня для позирования, а я уже расстаял. Так нельзя. Так не должно быть.       Может, мне кажется, может, я сошел с ума. Но… Зачем он делал это так медленно, зачем касался меня?       И вот Джерард оставил меня, весело подмигнул и приступил к работе.       ***       — Вот так, — приговаривал он, прорисовывая черту за чертой. Маляр почти заканчивал.       Я не мог долго позировать. Это была сущая мука. Да, Джерард давал мне время передохнуть. На переменах к нему прибегали влюблённые тёлки, ко мне же прибегали друзья. Рэй спрашивал, скоро ли я выйду с больничного. Это было загадкой даже для меня. Проходящие мимо учителя удивлённо пялились, а я лишь махал им ручкой. Парни смеялись. Это было в какой-то степени весело. Потом они плюнули на последний урок и остались травить школьные байки. Они смешили, а я дёргался, за что получил от Джерарда не один десяток угроз.       — Они так выделяются на вашем фоне, — сказал Джерард, когда Боб и Рэй ушли домой. — Или вы выделяетесь на их фоне…       — Тонкий намёк на то, что я коротышка? —       — Не то чтобы совсем… — захихикал Джерард. Он отошёл, чтобы издали посмотреть на почти готовую картину. — Хотя вы коротышка даже на фоне Долорес, — он кивнул на наши с ней портреты.       — Маляр, при всём уважении, но я тебя сейчас… — я подошёл к нему и тоже стал рассматривать, что получилось.       — Сейчас Ваши глаза доделаю — и всё, — он улыбнулся мне. — А насчёт парней? Не в росте дело. Просто вы такой… Как бы… Вы непростой человек, но дружите с быдловатыми задирами и…       Я оборвал его речь своим коронным жестоким взглядом.       — Не говори так о них. У тебя самого вообще есть друзья?        — В принципе, нет, — пожал плечами он. — Вы можете садиться. Я сейчас закончу.       Я сел на стульчик и стал внимательно следить за работой Джерарда. Он вытащил из пенала самую маленькую кисть и, макнув её в коричневую краску, стал аккуратно прорисовывать радужку моих глаз.       — А как же Том? — фыркнул я.       — Не знаю, — как-то даже промямлил Джерард, — мы не так чтобы друзья…        — Видишь, ты вообще одинок!       Мы оба замолчали.       Наконец я нарушил тишину, сказав:       — Может, давай мы с тобой будем друзьями? — это было произнесено так тихо, так осторожно, словно предложение, словно клятва вечной любви.       — Да мы вроде и не враги, — усмехнулся Маляр.       — Да нет же! На-сто-я-щи-ми. Ну, типа… Господи, — и я не мог подобрать ни одного удачного примера. Как это вообще, дружить с Маляром?       — Дружеские посиделки за фильмом и постоянное вываливание душевных проблем? — спросил он.       — Ну, да, в принципе. Просто ты так…       — Договорились, — он повернулся ко мне и ухмыльнулся. — Вот только вы ошиблись. С чего вы взяли, что я одинок?       — Да просто… — Пожал плечами я. — Многие одиноки. Майки — умный и стеснительный. Конорс — странные шутки, абсолютно не умеет в общение, да и вообще он зануда. Лола, — я кивнул на портрет, — слишком крепкий орешек, да, у неё красивая фигура, она умна, но мужчины не любят слишком умных, а с женщинами… С женщинами она вообще не в ладах. Хах, вот я помню, начали мы с ней ссориться из-за места в шкафчиках, так она меня ударила!.. Понимаешь? Меня!       — Фрэнк, да вы психолог, я погляжу, — и весёлая улыбка Маляра сменилась грустной. Я видел, как он из последних сил пытается выдавить смешок. — Но причём тут я?       Он посмотрел на меня оценивающе, окунул в краску кисть и принялся водить ею по стене.       — Джерард Уэй, — я поднялся со стула и встал сбоку от него. Он сглотнул. — Все ведутся на внешность, тёлки и этот твой Том бросаются на то, какой ты весь из себя. Никто не знает тебя настоящего. Никто не любит тебя настоящего… Ведь так?       Когда он ко мне развернулся, я подумал, что опять получу по морде. Но он лишь шумно выдохнул. Я его задел.       Неумышленно. Задел. И он будто собрал весь яд из в своего организма и отрывисто сказал:       — То же можно сказать и о вас, Фрэнк, — и опять, опять он улыбнулся ненавидимой мной лукавой улыбкой. — Фрэнк Айеро — задира, внутри которого прячется ранимый коллекционер, мальчик, который специально пытается казаться хуже, чем он есть. Мальчик, который настолько обидчив, что бьёт людей за одно слово, чтобы не расплакаться…