Птаха

Последний раз я видел свою мать в тот день, когда к нам в Город приехал офицер Союза – некто Максим Леонов. Мы с ним были едва знакомы: однажды я составил ему хитрый маршрут, чтобы провезти по Лабиринту боевую технику, минуя ловушки и узкие тоннели-шкуродеры. Задачка была сложная, но интересная. Техника добиралась до места три недели, хотя пешком там было меньше суток. Потом он заплатил мне, пожал руку, уехал вместе с этой техникой в колонию имени Джона Кью, воевать с Верхними жителями, и надолго пропал с радаров. Однако, спустя пять месяцев по городу поползли слухи, что он явился опять. Я тогда пришел из очередного рейда, и настроение у меня было ниже плинтуса. Почти неделю вел каких-то «близких друзей начальства» в колонию Феникс, потому что ни одной свободной команды рейдеров не нашлось, а им было «срочно надо». Женщина с пятилетним ребенком, ее сестра, муж и еще какой-то старик, непонятно, чей родственник. Хуже не придумать! Такая публика не умеет ходить молча, а если просишь их не включать фонарики, они тут же возмущаются, обвиняя тебя во всех смертных грехах и ссылаясь на то, что «ребенок боится темноты». Как будто сами не боятся. Короче, в Город я вернулся злой и уставший. Махнул охране, кинул походный рюкзак в свой вагончик – и ни слова не говоря, пошел в кабак. Не знаю, почему, но единственный рейдерский бар во всем Городе называется «Ламантин». Мы как-то даже специально поискали это слово в словаре, и оказалось, что ламантины – это такие морские животные, хотя никто из нас не понял, что они собой представляют и как выглядят. Бармен в ответ на наши вопросы только разводил руками. Но вообще-то действительно – откуда ему знать? Не он придумывал это название, а все морские животные давным-давно вымерли. В «Ламантине» мне сразу стало легче. Я сел за стойку, один раз глянул на бармена, и тот понял все без объяснений – молча поставил передо мной стакан и плеснул крепкой настойки на четыре пальца. Я выпил, и он тут же налил еще, только теперь со льдом. Подождал, пока меня отпустит вечная тьма Лабиринта, недовольная вторжением испуганных и оттого болтливых людей, мягко улыбнулся и пододвинул тарелочку с жареными шампиньонами: – Очухался, эхолов? Тогда давай, закусывай. Я кивнул, но закусывать не стал. Вместо этого еще отпил из стакана и вытащил сигарету. А потом кивнул на старый музыкальный центр: – Выключи, а? Бармен глянул на меня с пониманием и убавил звук. Совсем выключать, конечно, не стал. Это меня раздражала музыка, а большинство людей сюда приходили как раз потому, что их достала тишина. После третьего стакана я окончательно пришел в себя и взялся за грибы, а потом начал потихоньку вертеть головой. Интересно было, кто еще сегодня в «Ламантине». Оказалось, вся моя группа. И Леха, командир, тоже с ними. Они сидели за столиком в углу зала, попивая все ту же настойку, и лица у всех были немного ошалевшие – видимо, сами недавно из рейда. – Эй, Кор! – заметив меня, кто-то помахал рукой. – Иди к нам сюда! Тема есть! Я взял у бармена бутылку и подошел. Мне тут же освободили место на длинной скамье и пододвинули тарелку с закуской. Я сел, поставил бутылку в центр стола и опять хлебнул из стакана. – Ты чего такой? – нахмурился Леха. – Нам сказали, ты тоже в рейде был? Неудачно? – Да нет, просто водил гражданских. Семья с ребенком. Леха скривился, будто съел что-то кислое. – Понятно. Мы сами недавно в колонию мотались, вели почетным эскортом наше посольство оттуда сюда… Вот где нервы надо иметь стальные! А у тебя – семья с ребенком, и ты один… – Так что за тема? – спросил я. Рассказывать о неудачном рейде не хотелось, как и слушать байки о посольстве, не в том я был настроении. А может, просто мало выпил. – Тема… Тема такая. К нам недавно подходил Максим Леонов, офицер, ну, знаешь? Так вот, он говорит, у него есть информация о каком-то складе, оставшемся с древних времен. Там, якобы, хранится что-то ценное и очень важное. Если мы это найдем, то можем выиграть войну. Только никто не соглашается искать. – Почему? – Потому что… – Леха одним глотком допил настойку, наклонился ко мне и зашептал. – Потому что этот склад в Черном секторе. А там ни кода, ни системы, ничего, сам понимаешь… Я задумчиво поскреб щетину на подбородке. Да, идти в Черный сектор не хотелось бы. Но если за это никто не берется… А склад очень нужен… И без него можно проиграть войну… Тогда выходит, что Леонов согласится на практически любую сумму, которую я назову, и заплатит аванс, как миленький. Потому что я на данный момент – единственный эхолов, ходивший по Черному сектору и вернувшийся оттуда живым. Ему просто не к кому больше обратиться! А искать «то, не знаю, что» – это слишком туманное задание, чтобы требовать от меня каких-то гарантий. Иными словами, мне будут оплачивать и попытку, и результат. А гонорара и за попытку мне вполне хватит. Что я, совсем идиот – соваться в Черный сектор? – И где он, этот Леонов? Придет? – спросил я. Леха скептически улыбнулся и посмотрел на меня: – Кто ж его знает! Сказал – будет искать эхолова. А я сказал, что эхолов, который ему нужен, вероятнее всего, будет сегодня в «Ламантине». Зря? Не надо было? – Да нет, все ты правильно сказал. Надеюсь только, у него нет на меня какого-нибудь компромата, а то ведь и в самом деле придется идти... – А если есть? Ты ведь не полезешь опять в Черный сектор? Это же… – Посмотрим, – уклончиво ответил я. И тут заметил, как в «Ламантин» заходит высокий мужчина в военной форме. Леонов. Он был один, без эскорта, и я решил, что это хороший знак. Нанимать кого-то лучше без свидетелей, особенно когда речь идет о таинственном и стратегически важном складе. Я поднялся, подмигнул своим рейдерам, и тихо пересел за стойку. Так у офицера хотя бы не возникнет дилеммы: отзывать меня в сторонку, привлекая всеобщее внимание, или ждать, пока я сам его замечу и подойду. Он и в самом деле кивнул мне с благодарностью. Подошел и занял пустое место рядом со мной, махнув бармену, чтобы налил выпить. Протянул руку: – Максим Леонов. Помните меня? – Помню, – кивнул я, пожимая его ладонь. Вытянул из пачки новую сигарету. В Лабиринте я не курю, отвлекает, но вот в баре – самое милое дело. Леонов поморщился, удержал мою руку и достал откуда-то из-за пазухи никелированный портсигар: – Возьмите лучше эти. Здесь хоть табак настоящий. Я не стал отказываться и взял. В моих дешевых папиросах табака и правда было немного – один сплошной мусор, пропитанный смолами и никотином. А он не обеднеет, если меня угостит. У него зарплата офицерская. – Ходят слухи, что вы бывали в Черном секторе, – без долгих предисловий начал он. – Это правда? – Правда, – кивнул я. – И как хорошо вы его знаете? – Знаю? Да никак не знаю! Там все тоннели звучат одинаково, кода нет, карты нет, ходить можно только интуитивно… – Но вы ведь ходили? – Ходил. Почти месяц там ходил, пока не выбрался к людям. – И что, за этот месяц вы не сумели хоть как-то его изучить? Я вздохнул и не спеша прикурил сигарету. И в самом деле, неплохой табак, надо же. – Это территория в двести квадратных километров. И кода НЕТ. Вы понимаете, что это значит? Все тоннели – случайные, без всякой системы, многие даже выкопаны вручную. Их нельзя высчитать математически. Я не жалуюсь на память, но все-таки запомнить несколько тысяч поворотов, развилок и тупиков, где мне приходилось бывать – это даже для меня слишком. А записывать… Для этого нужен свет. – Ясно, – поморщился Леонов. – Но все-таки вы единственный, кто вернулся оттуда живым и кто не боится этого места. А мне надо найти там одно помещение. Думаю, оно будет где-то на периферии, поближе к другим секторам. Ведь те, кто его построил, тоже не знают кода и не стали бы заходить слишком глубоко. – Тем более, что Черный сектор меняется, – вставил я. – Что?.. – Ну, там ведь до сих пор ездят РПТ – роботы-копальщики подземного типа. Они роют новые ходы, а вынутым камнем заделывают старые. Их немного, но они есть. В некоторых местах Лабиринт уже имеет не один уровень тоннелей, а два, три или даже четыре – благодаря им. Плюс, рукотворные ходы не такие прочные и время от времени обваливаются. Тогда надо искать обходные пути. Леонов задумался. – Вот как… Ну что ж. В какой-то мере это доказывает мою правоту. Дверь, которая мне нужна, была сделана около семидесяти лет назад, а тогда РПТ было больше. Стало быть, и риск не найти ее, расположив где-нибудь в центре сектора, был выше. Она где-то на периферии. Я уверен. Какой там сектор ближе всего к Черному? – Фиолетовый. – И вы знаете, как туда добраться? – Знаю. – То есть, вы беретесь за это дело? – Погодите, какое дело? – возмутился я. – Найти то, что вам нужно – это один шанс на миллион! В Черном секторе сотни складов, тайников и бункеров, и тысячи ловушек. Но если у меня и выйдет каким-то чудом отыскать нужное место… я все равно не смогу дать гарантию, что путь туда не исчезнет, пока веду к нему вас. – А мне и не надо туда идти, – вдруг заявил Леонов. – Мне надо, чтобы вы открыли эту дверь. И все. – Открыл? Зачем? – Пока не могу вам сказать. – Но, тем не менее, хотите, чтобы я это сделал. Не зная, что там внутри. – Я все объясню, как только вы согласитесь на мои условия и подпишете контракт. – Думаете, я буду работать вслепую? Он только пожал плечами и как-то ехидно улыбнулся. А я со злостью раздавил в пепельнице окурок, только сейчас поняв, что так не оценил вкус настоящего табака. Терпеть не могу такую вот странную работу! За таинственной «дверью» может быть все, что угодно, начиная с тел, зараженных смертельным вирусом, передающимся по воздуху, и заканчивая какой-нибудь радиоактивной гадостью, от которой у меня выпадут все волосы и не только на голове. Хотя, с другой стороны, я ведь и не думал идти в Черный сектор! Хотел взять аванс, дойти до периферии Фиолетового, отсидеться там в какой-нибудь Точке пару недель – и домой… Кто там будет за мной следить-то? И вообще, как он узнает, открыл я его дверь или нет? Леонов, похоже, понял ход моих мыслей. Нехорошо улыбнулся и внимательно посмотрел на меня: – Ну, ладно. Тогда зайдем с другого конца. Я заметил, что последние месяцы вы почти не вылезаете из Лабиринта. Как давно вы навещали свою мать? Я замер и широко открытыми глазами уставился на него. Тогда мне было двадцать два, я работал эхоловом только три года и мотался по Лабиринту почти без выходных. День-другой посидел дома – и опять в тоннели. С матерью мы общались редко, я только заносил ей деньги, да помогал с ремонтом. Когда пропал отец, она стала замкнутой и почти со мной не разговаривала. А уж когда я сам решил пойти по его стопам – вообще смотрела на меня так, будто я уже мертв, и ее навещает мой призрак. Но все-таки я бывал у нее после каждого рейда. Бросал вещи, отмывался, отсыпался (иногда с заходом в кабак), и на утро всегда шел к ней. В этот раз я тоже думал навестить ее только утром. Тупо не хотел показываться в таком виде – психованным от темноты и кучи гражданских, сбивающих восприятие. В планах была грандиозная попойка, потом, возможно, бурная ночь с кем-то, кто не хочет нежностей, в идеале, с парнем… И только потом, когда я немного приду в себя и буду способен играть роль «самого обычного сына» – дежурный поход к матери. – Причем тут она? – сквозь зубы выдавил я. – Ну, как это «причем»? – Леонов откинулся на спинку стула и выдохнул дым в потолок. – Я ведь сказал: вы единственный, кто не боится ходить в Черный сектор. Только вот, если вы не боитесь – еще не факт, что пойдете. И что откроете нужную мне дверь. У вас хорошая репутация, Кор, но я не думаю, что вы будете рисковать без необходимости, даже ради приличной суммы денег. Мне нужны гарантии. Сходите к матери, убедитесь, что она цела! Но завтра вы пойдете в Черный сектор и не вернетесь оттуда, пока не сделаете, что нужно. Мне плевать, сколько времени это займет. Я буду ждать полгода. Если дверь так и не откроется – а я об этом узнаю – то через три месяца ваша мать пойдет работать на нижний уровень. А еще через три – погибнет очень, очень мучительной смертью. – Да как вы... – я подскочил и со злостью сжал кулаки. – Сядьте, – холодно произнес Леонов и покосился на дверь. Там, за ней, уже маячили двое амбалов из армии Союза. Были бы это простые наемники, я свистнул бы свою команду рейдеров, и мы раскидали бы их за минуту. Но солдат в форме, да еще и под командованием офицера, трогать было чревато. Пускай даже в этом кабаке, который считался нейтральной зоной, где по умолчанию плевать на погоны, чины и звания. Подставлять своих ребят не хотелось. Поэтому я, скрепя сердце, вернулся на место. – У дома вашей матери тоже охрана, – тихо сказал Леонов. – Я могу арестовать ее прямо сейчас. – За что? – Найдем, за что, – он весело передернул плечами, опять пуская колечко дыма. – Вы будто не знаете, как это делается. Но есть и плюсы: когда вы откроете мою дверь, я не только хорошо вам заплачу, но и выпишу бумагу о неприкосновенности. Для вас и для нее. Вы сможете ходить, где угодно. Неплохой бонус для эхолова, так ведь? Я не ответил и мрачно глотнул из стакана. Да, бумаги о неприкосновенности – это ценная штука. В Лабиринте около трех десятков бункеров типа нашего, только меньше по размеру. И там находятся колонии. Половина уже присоединилась к нам и вступила в Союз, другая же половина либо держит нейтралитет, либо воюет за Верхних, если те помогают с продуктами и медикаментами. Но эхолову приходится бывать в разных частях Лабиринта и, не имея подобной бумаги, обходить ВСЕ бункеры, на всякий случай. Другое дело, если у тебя есть выданный офицером документ, что ты «свой» и тебя «нельзя трогать». Тогда я могу зайти в любую дружественную колонию, купить еды, заночевать, помыться – и спокойно продолжить путь. И правда, неплохой бонус, кто же спорит. Но только за него мне придется топать неведомо куда, оставив мать на Леонова, и надеяться, что за полгода я все же найду, что ему надо. Иначе ее убьют. У офицера Союза – буквально третьего лица в Городе – была такая власть. – Не трогайте ее, – прошептал я, опуская голову и тем признавая свое поражение. – Значит, мы друг друга поняли, – спокойно кивнул Леонов и подозвал бармена, чтобы тот налил нам обоим еще выпить. – Да вы не волнуйтесь, Кор! Я вовсе не хочу с вами ссориться. Вы – эхолов от бога, мне бы не хотелось терять такого талантливого юношу. Тем более, что вы еще можете мне пригодиться. Но я ведь понимаю – без достойного стимула вы никуда не пойдете. Даже в Черный сектор, скорее всего, не сунетесь. Поэтому приходится давить, уж извините. Но у вас полно времени, а потом, когда вы сделаете дело, вас ожидает награда и полезные бумаги. Так что это не ультиматум, а взаимовыгодное сотрудничество. Не вижу в этом ничего плохого. А вы? Он принял две стопки дорогущего пойла и сунул одну мне. – Давайте. За договор! Я, не глядя, проглотил бурую жидкость – какое-то подобие коньяка, только явно крепче, градусов семьдесят – и кивнул. Другого выбора уже не оставалось. К матери я пришел той же ночью. Пьяный в стельку, взъерошенный и нервный. Возле ее дома топтались четверо военных Леонова, и я мог бы поклясться, что на каждом выходе из Города стояло не меньше. Она даже не поняла на меня глаза. Как сидела, уткнувшись в какую-то книгу, так и продолжила сидеть. – Мам? – позвал я. Она не ответила. – Мам, я ухожу. Меня долго не будет. Вот возьми – это все, что я заработал за это время. Там еще всякие вещи, батарейки, лекарства… Сможешь продать, если понадобится. Мам, я правда так не хотел. Прости. Она все сидела, покачиваясь из стороны в сторону и делая вид, что читает. Поэтому я, постояв немного, тронул ее за плечо и вышел за дверь. Потом были метания по Черному сектору – страшные, неистовые, с полной потерей себя. Многоуровневые тоннели, подземные реки, по которым иногда сутками приходилось идти вброд, или сухие, без единого источника воды, темные коридоры в десятки километров длиной. И все время паника: а вдруг не найду, не выдержу, не успею вовремя?.. Склады продовольствия, забитые сухими пайками еще полвека тому назад. Крысы – не такие уж и противные на вкус, когда ты реально голоден. Вода – или сокровище, или проклятье, смотря, где и куда ты идешь. Бесконечные путаные ходы, без кода, без направления. Невыносимо, тошнотворно одинаковые стены, каждый день – или ночь? – холод камня и повороты, повороты, повороты… Иногда я натыкался на воздуховод, и видел сквозь решетку ясное зеленоватое небо. Но не мог долго на него смотреть. Когда месяцами бродишь под землей, небо пугает. Оно становится СЛИШКОМ большим, и, если хоть на секунду поверить, что над тобой целый мир, где ты можешь пойти в любую сторону, без ограничений – то свихнешься в этих узких коридорах. Небо ассоциировалось с чем-то манящим, недоступным, почти запретным. И с безумием. Леонов дал мне описание «двери» – это был какой-то люк на гермозатворе с символом на крышке – и сказал, где он примерно может быть. Но, чем дольше я ходил на периферии, тем больше убеждался: там нет ничего подобного. В конце концов, я стал расширять круги. Ушел в глубину Черного сектора на многие километры, сначала обследуя верхний уровень тоннелей, затем второй, третий… Четвертый был далеко не везде, но, когда я находил спуски, то исследовал и его тоже. Время остановилось. Я уже не мог сказать, какой сейчас день, и сколько месяцев прошло с тех пор, как я последний раз видел человека. Мне казалось, что отмеренный Леоновым срок подходит к концу, и я метался в темноте с дикой скоростью, спал по три-четыре часа, ел на ходу… В какой-то момент я начисто перестал фильтровать ощущения и делить их на «свои» и «чужие». Просто не мог уже понять, где кончаюсь я и начинается тьма… Но Лабиринт будто не собирался меня губить. Наоборот, когда я вымотался так сильно, что перестал держать защиту, когда целиком положился на подсознание – то стал ощущать его всем телом. Будто мы были единым организмом и не могли навредить друг другу. Он незаметно пророс в меня. Но и я пророс в него… Это было опасно похоже на состояние Чуди, и в другое время я бы испугался и не допустил ничего подобного, но тогда на страх не было времени. Да и сил тоже не было. Либо так, либо я никогда не увижу мать и сам не выйду из Лабиринта. Но все-таки мне было трудно поверить, что искомая Дверь находится далеко от периферии. По мнению Леонова, она была там, где ее не замуруют вездесущие РПТ и куда можно добраться относительно легко. Не в главных тоннелях, конечно, но где-нибудь неподалеку. Может, в каком-то незаметном боковом проходе, который с виду кажется тупиковым, или в защищенном ловушкой закутке, в который мало кто сунется... Но в любом случае – где-то в радиусе километра от начала сектора. Однако, я углубился уже километров на десять. Изучил все ходы, все нижние уровни, все мало-мальски подходящие норы, даже затопленные водой – а Двери все не было. Только потом, хрен знает, сколько дней спустя, меня осенило: я не там ищу. Она не на периферии. Она в центре. В самом центре, на самом нижнем уровне, в самой темной жопе, какую только можно придумать. Потому что Леонов ошибся. Ее сделали не для того, чтобы потом найти и открыть. Ее сделали, чтобы запереть. Навсегда. И вот именно поэтому в Черном секторе нет кода, поэтому он такой большой и непроходимый, поэтому в нем до сих пор ездят РПТ, меняющие тоннели. Все – только бы спрятать эту проклятую Дверь! Идея была бредовая, но я откуда-то знал, что не ошибся. Просто ЗНАЛ и все. И с этого момента уже не руководствовался логикой. Шел по наитию, даже не пытаясь думать и анализировать. Понятия не имею, сколько я шел к центру, наверное, больше месяца. В итоге не увидел, не услышал, даже не почувствовал, что вон оно – а просто взял и остановился. Без причины. Медленно опустился на корточки, вытянул руку… и мои пальцы коснулись ржавого металла. Только тогда я открыл глаза, включил фонарь и осмотрелся. Да, она была там, эта чертова Дверь. Именно такая, как и говорил Леонов: маленький, потемневший от времени люк с колесом гермозатвора и непонятным символом на крышке. Он вел куда-то вниз, ниже четвертого уровня. До этого момента я вообще не знал, что есть и пятый, думал, их всего четыре. А он, выходит, был… Часа два мне понадобилось только на то, чтобы открутить заржавевший колесный замок. Потом я поднялся на ноги, взялся за колесо – и потянул вверх. Послышался дикий скрип. Люк, сначала поддававшийся медленно и неохотно, вдруг распахнулся на всю ширину, и я упал, потеряв равновесие. А, когда поднял голову, меня внезапно прошиб холодный пот. Не знаю, что это было. Сначала я даже не понял, что именно меня пугает. И лишь потом сообразил: эхо от заскрипевших шарниров там, внизу, прозвучало НЕПРАВИЛЬНО. Будто стены двигались, пока оно блуждало меж ними… Впервые за эти месяцы мне стало страшно. Я вскочил и бросился бежать, не разбирая дороги, на автомате угадывая направление, и только через несколько километров немного замедлил шаг. А потом и вовсе остановился, прислушиваясь. В Лабиринте все было по-прежнему. Знакомое эхо, ничего нового. Я тогда подумал, что у меня едет крыша, и все это мне только почудилось от переутомления и нервов. Но глубоко внутри все равно засела гадкая мыслишка, от которой становилось не по себе и мелко дрожали пальцы. «Нет. Не почудилось…» На мгновенье мне захотелось вернуться и закрыть эту чертову Дверь. Но я так и не смог себя заставить. Там, позади, осталось что-то незнакомое. Новое. Настолько чужое, что даже меня, привычного к темноте и всяким необъяснимым явлениям, пробрало до костей. А ведь всего-то навсего – услышал эхо, которое длилось меньше секунды! Не звук, а только тень звука, словно шепот, который вплетается в дуновение ветра… В конце концов, я повернулся и просто пошел домой. Мне вдруг показалось – еще немного, и я вообще забуду, что у меня есть мать. Накатившее облегчение от того, что Дверь открыта, моя работа сделана, и теперь я могу вернуться, окончательно убило мой самоконтроль, и я будто погрузился в какой-то транс. Даже не спал, по-моему. Во всяком случае, не помню, чтобы хоть раз по пути назад остановился отдохнуть. Вот крыс, которых ловил и жрал на ходу – помню. И холодную воду подземной реки, и поломанные сухари в кармане, и тяжелое, почти звериное чувство неприязни, когда вышел в Фиолетовый и впервые за много месяцев уловил там присутствие людей… Конец дороги совсем выпал из памяти. Говорят, увидев меня, охрана даже пальнула из хлопушки – ну, еще бы, выползло из темноты Лабиринта этакое чудище! Грязное, бородатое, заляпанное крысиной кровью, не способное поднять глаза навстречу фонарикам, отвыкшее от человеческой речи… Только потом они кое-как меня узнали. И притащили в Город. А там, немного придя в себя, я выяснил, что уже весна – то есть, меня не было семь с половиной месяцев... Мой дом стоял пустым. Соседи сказали, что мать еще зимой слегла с тяжелой болезнью – туберкулез, уже привычный для обитателей подземелья, сожрал ей легкие. Офицер Леонов, которому, видимо, не хотелось терять единственный рычаг давления на ценного эхолова, даже вроде пытался помочь: пропихнул ее в военный госпиталь, оплатил лекарства, нанял врачей… Но она все равно умерла. А я об этом даже не знал. Когда Леонову сообщили, что я вернулся, он пришел ко мне лично. Извинился за мать, сказал, что в курсе «о проделанной работе», заплатил деньги (действительно немалые) и отдал бумаги о неприкосновенности. Да еще и в звании повысил. Эхоловов нельзя классифицировать по воинским чинам, в конце концов, мы не командуем большим количеством народу, но теперь я мог отдавать приказы любому, кто ниже генерала. И мог затребовать помощи в любой дружественной колонии – не только для себя, но и для своей команды. Я, правда, никогда не козырял этим званием. Наоборот, кинул ненавистные корочки на дно рюкзака и никому об этом не сказал, оставив на крайний случай. Мне, честно говоря, это и не было нужно. Все равно в тоннелях не понять на слух, какие рейдеры идут навстречу, из колонии Союза или нет. Но вот с Даней мои корочки все-таки пригодились. Начальник службы безопасности, Тиген Кейси, был прекрасно осведомлен, что у меня больше власти, чем я показываю, потому и спорить не стал – позволил Птахе остаться в Городе. С тех пор я больше не ходил в Черный сектор. Не мог. И не только из-за эха, которое меня напугало, просто… я там будто терял себя. Стоило только подойти к Черному, услышать его – и я мгновенно переключался в тот особый режим, когда мы с Лабиринтом одно целое. В такие моменты я становился чем-то безымянным. Безликим, темным, совсем не похожим на человека. Эта тварь не могла заблудиться и попасть в ловушку, она никогда не подохла бы с голоду, но она уже не была… мной. …Когда мы с Даней остановились на привал, я не стал ему об этом рассказывать. Подумал: незачем. Он знает совсем другого Кора, и дай бог ему никогда не встретиться с той тварью. О Двери я тоже не сказал. Во-первых, потому что Максим Леонов теперь был главой нашего Города и мог за такое убить, а во-вторых… Я ведь и сам не знаю, что это было. И оно ли теперь шастает по Лабиринту, говоря человеческими голосами. Я не понял даже, как Леонов узнал, что Дверь открыта! По каким-то косвенным признакам, видимо: что-то с ее открытием поменялось, что-то сдвинулось... И он тогда победил две колонии Верхних. Не думаю, что это было совпадение. Совсем выиграть войну у него, конечно, не получилось, но и эти маленькие победы подняли его по карьерной лестнице, будто на крыльях. А заодно и меня. Так что трепаться... не стоило. – О чем задумался? – Даня пихнул меня локтем в бок. – Ты есть-то будешь? Остывает. Я кивнул и с теплотой посмотрел на него. Мне казалось, он продолжит расспросы, будет настаивать, чтобы я ему все рассказал: и о том, почему рейдерам не надо знать о моем истинном стаже, и о Черном секторе, и о голосах… Но он будто решил не давить. Оставил за мной право выбора. – Эхоловы… иногда с ума сходят, – подумав, сказал я. – Когда у них опыт большой. Чем больше – тем выше риск. – И что случится, если ты сойдешь? – Стану Чудью. Забуду, как быть человеком, уйду в темноту и не вернусь. – А что там делать-то, в темноте? – вдруг спросил Даня, и я невольно улыбнулся такому вопросу. Одно слово – Птица! «Что там делать»… Ну да, действительно, с его точки зрения делать там нечего. Одни коридоры да камень, еще и не видно ни черта... – Знаешь, Птаха… Пока ты здесь, я могу тронуться только от твоей болтовни. Но никак не от Лабиринта. – Это что, комплимент? – фыркнул он. Я молча развел руками. Да, наверное. С ним темнота меня выталкивает, не давая проникнуть в самую суть и мешая слушать, но и сама в голову не лезет. Потому что он – как небо. Отрезвляюще-свободное. А где есть небо, там не может быть абсолютной тьмы.