Птаха

Проснулся я от ощущения близких шагов. Их пока не было слышно, но по вибрации камня я понял, что к Точке подходит моя команда рейдеров. Я ждал эту команду. Все-таки, на первой стоянке положено отметиться перед коллективом, хоть как-то, а потом они пойдут в своем темпе, мы – в своем, и никто не будет задавать лишних вопросов. Подтянув к себе куртку, я достал из кармана часы. Надо же, восемь тридцать! Вот это мы задрыхли… Даню еще можно понять, он полночи летал, но я! Тихо поднявшись, я умылся тонкой струйкой воды из насоса, обтер все тело мокрым полотенцем и подошел к двери. Моих надо было встретить. Они, конечно, и сами дойдут, но там, на пути, колодец, а я ничего не сказал им о скобе, которую вбил для Дани. Со скобой все-таки надежнее. Плюс, двое из восьми рейдеров – новички, для них такое впервые. – Эй, Птаха, – я тронул Даню за плечо. Он сонно поморщился и потер глаза: – Сам ты Птаха… – Вставай. Надо воду поставить кипятиться, сейчас наши подойдут. А я их встречу пока. Он разлепил глаза. – А сколько время? – Много. Давай, чисти перышки и готовь пожрать. Чай – на всех, завтрак – на нас двоих. Он зевнул, неуклюже потер лицо руками и поднял на меня расфокусированный взгляд: – Ты садист, Кор, я же всю ночь летал! – Не всю, а половину. Хватит валяться, я вернусь через час. Снаружи дверь в Точку закрывалась колесным замком. Изнутри достаточно было потянуть ручку. Я обулся, на всякий случай подхватил свой рюкзак, покосился на Даню, выползающего из спальника – и вышел в Лабиринт. Идти одному было гораздо проще. Я уже и забыл, каково это. В последнее время Даня ходил со мной постоянно, и сначала мне это дико не нравилось – отвлекает же! – но потом я как-то приспособился и даже незаметно к нему привык, полюбив эти совместные путешествия. С ним было медленно, опасно, неудобно, зато весело и спокойно. Но теперь я был один. И всей душой наслаждался привычным темпом и абсолютной тьмой подземелья. Тридцать шагов. Руку на левую стену – там будет поворот. Потом два пропуска. Еще пропуск – теперь уже справа. Длинный тоннель с дуговым обходом ловушки. Опять пропуск. Холодный камень пульсирует в ритме моих шагов, эхо боковых тоннелей подсказывает, куда свернуть, а куда не надо, мягкое дрожание стен выдает место положения рейдеров. Я даже мог сказать, что делает сейчас Даня на Точке – набирает воду в котелок. Значит, уже встал, молодец. Как же хорошо, когда он не отвлекает своими глупыми вопросами… Я вышел к двойной развилке и замер. Так. Отсюда до колодца пятьдесят шагов, и рейдеров уже слышно. Они подходят с той стороны, молча, друг за другом, чтобы не угодить в яму, и внимательно следят за дистометром – он тихо пикает, отсчитывая расстояние. Заметив далекий свет фонариков, я закрыл глаза и пошел быстрее. Привычно выровнял шаги: каждый шаг – один метр, ни больше, ни меньше. Вот поэтому я не рейдер, а эхолов. Мне приборы не нужны. В детстве, когда я только овладевал этой наукой, даже приходилось привязывать веревку к ногам, чтобы научиться шагать на одинаковые отрезки. Тело помнит эту веревку до сих пор. Хоть сейчас линейку прикладывай – расстояние между пяткой одного ботинка и носком другого будет ровно один метр. – Эй! – позвал я, останавливаясь у самого края колодца. Впереди был изгиб тоннеля, и по стене уже метались яркие лучи фонариков. Моя команда подошла с той стороны. – Эй, слышите меня? Это Кор! Погодите, сейчас я к вам перейду! – Кор! – донеслось из темноты. – Слышим, давай! Фонарики тут же отвели куда-то в сторону, топот ног чуть отдалился. Мне освобождали место. Я подумал, не обвязаться ли веревкой сразу, чтобы не ходить туда-сюда, но махнул рукой – пусть лучше дадут свою, в Лабиринте никто не доверяет чужому снаряжению. И опять вышел на пандус. Да, без Дани легче. Когда он со мной, такое чувство, будто Лабиринт его выталкивает, как вода – пузырь газа. Хочет от него избавиться, а я не позволяю, удерживаю их вместе, и сам становлюсь помехой. Тогда Лабиринт пытается избавиться и от меня, как от мешающего фактора, преграды для восстановления баланса… Восемь шагов по хрупкому узенькому пандусу, привычный холод камня у щеки, гулкая, необъяснимо-жуткая пустота за спиной, без эха, без дна… И я уже по ту сторону колодца. Меня хлопают по плечу: – Вот ты где, свободный радикал! Ну что, пока все тихо? – Тихо, – я, наконец, открыл глаза и сощурился от света фонариков. Передо мной стоял Вадим, замыкающий. – Только на луче Звезды какая-то пакость. Чудь, вроде бы. Но полудохлая, сюда не дойдет. – На каком луче? – тут же поинтересовался Леха, отодвигая Вадима в сторонку. – Сегодня еще команда Лицмана идет по первому, не наткнулись бы. А то вдруг она голодная, кинется не дай бог… Я задумался. – Нет, она давно свернула в пятый. Я еще ночью слышал. – Тогда путем, – кивнул командир. – А я-то думаю, чего это ты вышел навстречу? – Да просто хотел подстраховать. Я там скобу вбил. Давайте веревку, закреплю ее, а вы держите. Салаг переведем, а потом замыкающего подцепим за карабин. Рейдеры облегченно закивали. Все-таки, идти через колодец просто так, без двусторонней страховки, не хотелось никому. Я взял веревку, обвязался на всякий случай – и за другой конец тут же схватились несколько человек, а потом начали потихоньку стравливать, не замедляя моего движения, но и не давая веревке обвиснуть. Довольно быстро миновав злополучную пропасть, я подергал скобу, затянул на ней тугой узел и скомандовал: – Готово! Давайте по одному! За поворотом тоннеля послышалось тихое звяканье – кто-то цеплялся карабином. А потом на пандус неуверенно ступили чьи-то ботинки, подбитые железом. Понятно, значит, новенький. Опытные рейдеры в такой обуви не ходят. Судя по рваному дыханию, он боялся высоты, но шел без заминок, довольно быстро. – Восемь шагов, – сказал я ему, – и не хватайся за стену, не поможет. Только оттолкнешь сам себя. Это иллюзия, что за стену можно удержаться. Через несколько секунд испуганный, мелко дрожащий парень вывалился мне в руки. Я поймал его и похлопал по плечу: – Ну, вот и все! Не так уж страшно, да? А про себя подумал, что с Даней вел себя иначе. Его хотелось обнять, успокоить, сказать что-нибудь ласковое – а потом отвесить подзатыльник, чтобы не ходил по пандусу как по бульвару, в любой момент рискуя сорваться. Хотя этого идиота подзатыльниками не научишь. Тут, как минимум, нужен солдатский ремень. Я помотал головой, отгоняя лишние сейчас мысли. Ко мне уже двигался новый рейдер. Постепенно переведя всех, я отвязался от скобы, но веревку сматывать не стал и лишь кинул один конец командиру: – Держите. Выведу вас на Точку, будет быстрее, чем по приборам. Леха пожал плечами и согласно кивнул. Минут через двадцать моя команда, держась за веревку, гуськом ввалилась на Точку. Даня кашеварил: в одном котелке уже вовсю кипела свиная тушенка с рисом и специями, а в другом булькал странного вида компот – зеленоватый и густой. Когда я первый раз попробовал это пойло, то сильно удивился. Мне казалось, на вкус оно будет примерно таким же, как на вид – мерзким и склизким. Но при всей своей неприглядности, напиток оказался очень вкусным. Что-то среднее между киселем и чаем, рецепт из Южной колонии. – О! И ты здесь, Птаха! – улыбнулся замыкающий, увидев Даню. Тот поднял голову от котелка, нахмурился и кивнул в знак приветствия. Птахой его называли уже все. И моя команда, и жители города, и охотники. Черт его знает, как так вышло. У многих рейдеров есть клички – это удобно, если в команде несколько человек с одинаковыми именами. А имя «Данил» достаточно распространенное. Поэтому, стоило мне один раз назвать его Птахой, и прозвище мгновенно прилипло. Он и похож был на Птаху: тонкий, худой, вечно встрепанный и с привычкой склонять голову набок, если видит что-то интересное. Но дело было даже не в этом. Даня просто ненавидел, когда его так называют. Точнее, ненавидел, когда его так называет кто-то, кроме меня. А самые ладные клички – это те, которые бесят. Рейдер по прозвищу Косматый (вот еще один пример абсолютного совпадения – голова у него была гладкой, как бильярдный шар) уселся у огня, вытянув ноги, и потянул носом воздух: – А неплохо пахнет! Особенно это, – он указал на компот. – Что, кстати, это такое, не пойму? Даня покосился на него. – Это называется «кизза». Чай из сушеных грибов и трав. – Кирза?.. – не понял Косматый. – Только не говори, что ты там сапоги сварил! – Не кирза, а кизза. Попробуй. – А и в самом деле, давайте попробуем, – сказал командир, подсаживаясь к ним и вынимая из рюкзака свою чашку. – Не знаю, как вы, а я такой голодный, что и сапог сожрать готов. Эй, Птаха! Ты на раздаче? Даня сощурил недовольные синие глаза, потом помешал свой кисель, убедился, что все готово и протянул-таки руку за чашкой: – Давай. Я тоже по-быстрому сполоснул нашу посуду и поставил ее рядом с котелком – пускай тоже наполнит, когда эти троглодиты получат свои порции и успокоятся. Похлебка тоже была почти готова. Даня сварил только две порции, себе и мне, поэтому рейдеры хоть и косились на котелок, но руки не тянули. Да и кто бы им дал! Вот так позволишь каждому попробовать – и самим не останется. – А неплохо, – кивнул Косматый, отхлебнув Данину киззу. – Да, интересная штука, – согласился командир. – Эй, Птаха, рецептом не поделишься? Даня не ответил. Взял свою чашку и отошел с ней в дальний угол комнаты. Я посмотрел на него и усмехнулся. Он вообще не любит компании больше трех человек, а компании рейдеров – тем более. Не знаю, почему. То ли побаивается, то ли просто видит, как тяжело мне сидеть в большой толпе, и считает их кем-то вроде моих мучителей. – Видимо, не поделится, – хмыкнул командир и опять повернулся ко мне: – Давно вы здесь? Еще ночью пришли, наверное? – Да, около двенадцати. – И никого не почуял? – Пока нет. На нас удивленно покосился один из новеньких, тот, кого я первым вел через колодец: – До Синего же еще день пути! Как ты мог отсюда что-то почуять? – Этот мог, – заявил Косматый. – Черт его знает, как. Мы его спрашивали – молчит, секретами не делится… Парень глянул на нас, очевидно думая, издеваемся мы или нет. Потом все-таки решил, что нет – во всяком случае, в том, что я способен «чуять» Лабиринт. Про эхоловов иногда и не такое рассказывают! Полгорода нас даже побаивается, считая то ли мутантами, то ли вообще какими-то потусторонними существами. Но на самом деле, мы ни те, ни другие. Просто у нас очень тонкий слух. Настолько тонкий, что иногда люди принимают его за чутье и возводят нас чуть ли не в разряд шаманов. Однако, новенькому это никто, понятное дело, объяснять не будет. – А, по-моему, ничего там нет, в Синем секторе, – подал голос второй новичок. Он был постарше и, по-моему, работал где-то в технических помещениях, то ли на генераторах, то ли на водных каналах. – Ну, подумаешь, люди пропадают! Может, их уводят колонисты или они сами уходят. Бывает же такое! Почему все решили, что там обязательно какая-то мистика? Косматый повернулся к нему: – А ты слышал, что говорит команда Лицмана? – Нет. Слышал только, что у них замыкающий недавно пропал. – Ага, пропал. Но только там как-то странно все было. Даже… очень странно. Все мигом повернулись к нему. Косматый, увидев столько внимания к своей персоне, тут же подобрался и начал рассказывать. – Они в колонию Победы шли. Хотели забрать там какого-то делегата и сопроводить к нам. И вот идут они, все тихо, по датчикам тоннели пустые… И вдруг замыкающий говорит: «Ничего не понимаю!». Лицман к нему повернулся, типа: «Чего ты не понимаешь?». А он смотрит на него так удивленно, будто это командир ляпнул какую-то глупость без повода, и молчит. Постояли так немного, потом Лицман махнул рукой, сказал «Больше никакой болтовни в рейде!» и скомандовал двигаться дальше. А через несколько минут замыкающий опять говорит: «Ух, ну и холодно в темноте…». Тут уж вся команда остановилась. Подходят к нему, спрашивают: «В чем дело?». Он говорит: «Ни в чем, все спокойно». Они тогда подумали, он пьяный. Хотя с виду, вроде бы, адекватный был, и перегаром не воняло… В общем, Лицман решил выйти на Точку и там уже разобраться. Идут опять. Минут сорок все тихо, ничего не происходит, замыкающий молчит. Единственное – у всех почему-то уши стало закладывать, как от высокого давления. И вот осталось до Точки уже метров сто, а он опять выдает какую-то фразу, совершенно бессмысленную. Что-то вроде «Это всего лишь сон, это земле снится, что у нее есть зубы». Все поворачиваются к нему… а его нет! И боковых тоннелей рядом нет, сбежать некуда. Причем, самое странное – у них сонар все это время показывал семь человек. И только потом, когда все заметили, что замыкающий пропал, он стал показывать шесть… – Так это сбой прибора, а не мистика, – возразил новичок. – В Синем секторе же иногда приборы глючат. А твой замыкающий мог и сам уйти. У него, похоже, с головой были проблемы. – А как же его голос? Все ведь слышали его за секунду до того, как обернулись! – Это они тебе сказали? Ты ведь, как я понял, с ними в кабаке общался, да? Ну, знаешь, пьяные рейдеры и не такой лапши могут навешать! Или просто им самим не хотелось верить, что их товарищ котелком повредился, вот и придумали ему «таинственное исчезновение»… Косматый сжал кулаки. – Ладно, пусть так! Но замыкающий Лицмана ведь не единственный, кто пропал! За последний месяц там уже человек десять исчезло, и это только те, о ком я знаю! А непонятные голоса? Их ведь по всему Лабиринту слышат! Эту последнюю фразу о том, что у земли есть зубы, мог сказать и не замыкающий, а кто-то другой. То есть, что-то другое… Не думал об этом? – Да какие, к черту, голоса? – хмыкнул новенький. – Ты о принципе Оккама знаешь? «Самое простое объяснение обычно самое верное». Может, это было эхо. Или рядом ошивалась какая-то Чудь – подходить не подходила, но людей передразнивала. А может, и не было никаких голосов. Просто еще одна страшная байка. Вы вот не первый год в Лабиринте, и что – хоть кто-нибудь из вас их слышал, эти голоса? – Я слышал, – вдруг сказал пожилой рейдер. Его звали Яков, и он был чуть ли не единственным, кто всегда обходился без клички. Все посмотрели на него. Он спокойно помешивал похлебку в котелке, не поднимая глаз. – Ты слышал? – переспросил Косматый. Он кивнул: – Уже давно, правда. Хотя помню до сих пор. Жуть была кромешная… – Ну-ка, ну-ка? – заинтересовался командир. – Это было, кажется, лет пятнадцать назад, – начал Яков. – Только не в Синем секторе, а на границе Черного. Помните Галерею? Тот широкий тоннель в пять километров длиной, который ведет мимо Фиолетового прямо в Черный? Все закивали. – Так вот, мы шли по нему. Ловили сбежавшего охотника из Верхних. Он, видимо, не успел вернуться к себе в колонию до утра, залез в Лабиринт, чтобы спрятаться от солнца, а мы его там поймали. Хотели допросить, но больно шустрый оказался – дал одному из наших по морде и сбежал. Мы ему в спину пальнули из ЛП-шки, но почти не задели. Он только упал и нос разбил. Зато кровища хлынула – аж потоком! Вот по цепочке этих кровавых следов мы за ним и шли, пока он не выскочил в Галерею и не свернул к Черному сектору. Там следы начали затухать – видимо, утерся-таки. А уже недалеко от Черного совсем никаких следов не осталось. И, что самое странное, ни один прибор его не фиксировал, как будто он в воздухе растворился или наружу вылез. – Как наружу? – не понял Косматый. – Там ведь нет воздуховодов! Открытых во всяком случае. – Вот и мы подумали, что некуда ему деться, – кивнул Яков. – Ближайший воздуховод проверили – там решетка. А до следующего было далеко. В итоге покрутились туда-сюда и решили пока не дергаться. Уже вечер был, все устали, как собаки… Ну, зашли в боковой тоннель. Хотели там остаться на ночь, утром еще немного поискать Верхнего, и, если не найдем, то поворачивать к дому. В общем, разбили лагерь. Сидим, болтаем. И вот, в какой-то момент кто-то пошутил, все засмеялись, потом затихли… а смех продолжается! Мы сначала подумали – эхо. Но вот проходит минута, потом другая, а смех все продолжается и продолжается. Только голоса уже какие-то чужие. Не наши. Вроде и знакомые, но не совсем, будто кто-то передразнивает. Потом один из команды говорит: «А знаете, в этом секторе эха вообще быть не должно! Тут стены пористые, ему и взяться-то неоткуда»… И тут же в темноте его голос повторяет: «Неоткуда, неоткуда…». А потом начинает менять звуки. Будто играет, не понимая значения слов. «Не-от-ку-да… куда-куда… никуда… некуда…». Мы подскакиваем, светим фонарями – пусто! А голос как будто уже дробится на отдельные голоса, становится какофонией отдельных звуков. Я шепотом говорю: «Что происходит?». И опять слышу: «Проходит… происходит… ходит-ходит…». Самое дикое, голос вроде бы мой – но не мой. Искаженный, тоненький, безумный. Нечеловеческий. И уже со всех сторон его слышно: то сбоку, то сверху, то из-за спины… Когда мы фонариками начали светить, он вообще заговорил скороговоркой. «Не-ходит-не-происходит-не-исходит… Проис-некуда-проис-куда-проис-некуда… Не-отходит-не-ходит-не-ходит…». Мы уже откровенно запаниковали. Кажется, кто-то рядом с тобой, буквально за спиной, шепчет, но светишь туда – и никого! Потом командир говорит: «Гасите свет!». Мы сначала не поняли. Посмотрели на него, думали – это даже не он сказал… А он как рявкнет: «Быстро!!!». Ну, мы и погасили фонарики. Один парень только, совсем еще молодой, стоит и никак не может выключить, боится жутко. Тогда командир, без лишних разговоров подошел к нему и дал затрещину. Отнял фонарь, погасил… И мгновенно стало тихо! Разом. Только наше дыхание в пустом тоннеле, и все. Рейдеры дикими глазами уставились на него. Яков же невозмутимо достал мятую самокрутку, запалил ее от огня и затянулся. – А что было потом? – спросил Косматый. – Да ничего не было. Постояли в темноте минут пять, потом снова зажгли фонарики, собрали вещички – и бежать. Причем, никто и слова не произнес. Так до самого города и топали в тишине. – То есть, эта дрянь могла вылезти из Черного сектора? – задумчиво спросил командир. – А что это было? Вы так и не поняли? – Да нет, конечно! – хмыкнул Яков. – Мне и тогда не хотелось понимать, и теперь не особенно хочется! Но один мой товарищ потом стал ходить в команде Минкова и говорил, что года через два после того случая опять слышал голоса. Только теперь уже в Фиолетовом секторе. Они по дуговому обходу шли, и появился какой-то шепот. Совсем тихий, на грани слышимости. Не сразу и поймешь, то ли это ветер свистит в вентиляции, то ли кто-то разговаривает, то ли сапогами шаркают по каменному полу… Но у всех от него голова заболела, а у одного даже кровь носом пошла. Минков тогда скомандовал возвращаться, и все вернулись. Может, потому и уцелели... – Я одного не понимаю, – помолчав немного, сказал Косматый. – А как ваш командир узнал, что надо погасить свет? Яков пожал плечами и вздохнул: – Мы его спрашивали. Он сказал – интуиция сработала. Но я в этом сомневаюсь. Он потом одному рейдеру спьяну признался, что его надоумил какой-то пацан из караулки. – Пацан? – Ага. Там и правда жил мальчишка лет одиннадцати-двенадцати, то ли сын кого-то из охраны, то ли вообще сирота… Мы его пару раз видели. У этого мальчишки была особенность: он никогда не зажигал фонарь, даже в полной темноте. Командир его как-то спросил, почему, и пацан ответил: так безопаснее. Мол, свет провоцирует Тьму. А когда мы начали фонариками тыкать во все стороны, и голоса от этого стали громче, командир подумал: «Что, если пацан прав?» и велел нам выключить свет. – Интересно, где он теперь, этот пацан? – хмыкнул командир. – Ему сейчас, наверное, уже лет двадцать шесть, двадцать семь… Если дожил. Яков опять передернул плечами: – Да сам не знаю. Мы как-то заглянули в караулку, хотели с ним поговорить, но его там уже не было. После этих слов я немного напрягся, тихо встал и отошел в тот угол, где сидел Даня – от греха подальше. А то команда у меня глазастая. Не дай бог посмотрят на меня и все поймут. …Это было давно. Мне тогда действительно было одиннадцать. Я частенько сидел у отцовского друга в караулке, потому что оттуда можно было выйти в Лабиринт: сбоку от Ворот была небольшая лазейка, в которую не протиснулся бы взрослый человек, и я через нее сбегал. Так вот, когда я в очередной раз оттуда вылез, меня увидел один из рейдеров – похоже, тот самый командир Якова – и спросил, что я делал в тоннелях, да еще и без фонарика. Я ответил. Не о самих походах в Лабиринт, а только, почему не ношу фонарь. Он выслушал, удивленно хмыкнул… А потом отвел меня за ухо в караулку и сдал охранникам. После этого лазейку закрыли, а со мной провели такую «воспитательную беседу», что я неделю потом не мог сидеть на заднице. Но на этом я, конечно, не успокоился, просто пошел искать новую лазейку, и все. Тогда походы в Лабиринт были моей страстью. Где-то там, в тоннелях, был мой отец, и мне дико хотелось его найти. Все говорили, что он погиб, но я в это не верил. Боялся, что его постигла другая, куда более страшная судьба. Он мог стать Чудью – безумцем, который затерялся во тьме и забыл какого это, быть человеком. Кто бы что ни говорил, но темнота в этих тоннелях – живая. Когда ты много ходишь по Лабиринту, она постепенно пробирается тебе в голову, меняя твое восприятие действительности, и тогда ты незаметно сходишь с ума. Попробую объяснить, как это. Суть в том, что подземные ходы имеют четкую структуру, и ее можно вычислить по кодам. Когда-то эти коды считали с помощью компьютера. Однако, опытные эхоловы этим вообще не занимаются. Они учатся определять структуру на звук, по эху в каждом тоннеле. Подходишь к повороту, щелкаешь пальцами – и понимаешь: да, это правильный поворот. Или: нет, сюда ходить не надо. А потом, зная коды, можно проверить себя, угадал ты или нет. Однако, во многих секторах коды неизвестны. Известна только часть кодов или вообще только пара тоннелей, в которых кто-то побывал и нанес их на карту. Иногда, пользуясь этими крохами информации, удается по тончайшим оттенкам эха угадать законы, по которым копали и весь сектор, не умом, не логикой – а где-то на уровне подсознания. Ты даже не можешь объяснить это словами, просто чувствуешь и все. Оно и понятно: система Лабиринта очень сложная, хоть и имеет свои закономерности, а половину звуков, которые ты слышишь, нельзя трактовать каким-то определенным образом. Они идут как бы в комплексе. Единым аккордом. Поделить их на составляющие и сказать «вот это звучит поворот, вот это ловушка, а там, наверное, лежит мертвое тело» – невозможно. Только вот, подсознание тоньше разума и работает куда быстрее. Поэтому твои походы по Лабиринту зачастую сводятся к простому: «хороший тоннель – плохой тоннель», «стоит поворачивать – не стоит поворачивать». Но темнота влияет как раз на подсознание. И ты никогда не можешь сказать наверняка, это ТЫ САМ почувствовал, куда надо идти, благодаря своему слуху, или тебе просто НАШЕПТАЛИ подсказку. Самая жуть в том, что некоторые эхоловы с годами перестают видеть разницу между своим чутьем и навязанными идеями. Мало того, эта разница перестает их пугать. Потому что... работает ведь! Захотел куда-то попасть, уловил-почуял-услышал верное направление – и попал именно туда! Кончились припасы – нашел склад провианта! Кончилась вода – набрел на источник... И ты начинаешь доверять ему, этому странному чутью. Не сразу, но понемногу. С каждым днем все больше. Тебе становится плевать, откуда это берется – главное, что оно тебя не подводит... Однако, это ложная уверенность. И в какой-то момент, вместо того, чтобы пойти по испытанной дороге, у эхолова появляется мысль: «А ведь можно вот здесь повернуть в боковой тоннельчик и выйти на место вдвое быстрей! Я-то чувствую! Конечно, никто и никогда здесь не ходил, но простые люди ведь боятся рисковать, и Лабиринт им не помогает. А мне помогает, поэтому я никогда не заблужусь!». В итоге он сворачивает в неизведанный боковой тоннель. Но, вместо того, чтобы выйти, куда надо, идет совсем не в ту сторону. Понимает, вроде бы, что ошибся, но любая попытка пойти назад вызывает в нем острое ощущение неправильности. Тогда он думает: «Наверно, у этого есть причины. Может быть, там, на проходных путях, были опасные чужаки, которые могли бы меня убить, а я подсознательно их почувствовал, даже до того, как умом распознал в какофонии звуков их шаги – потому и свернул. А теперь выйду в другое место. Которое, опять-таки, чувствую подсознательно. Это, наверное, будет очень хорошее место, ведь зачем-то же меня туда тянет! Но если нет, я всегда смогу вернуться. Надо только захотеть»… Однако, этого не происходит. У него так и не возникает желания вернуться. Он углубляется в паутину тоннелей все дальше и дальше, пока совсем не теряется в темноте. …А потом, несколько лет спустя, команда рейдеров находит в дальнем секторе обезумевшую грязную тварь. Белоглазую, слепнущую от невинного луча фонарика, не помнящую даже собственного имени. С дохлой крысой в зубах и счастливой улыбкой на лице. Тогда они брезгливо морщатся и говорят: «Чудь». Потому что именно ей он и стал. Чудью… Понятное дело, я никогда не рассказывал своей команде ни об отце, ни о том, что с десяти лет бегал по Лабиринту. Чем больше твой опыт, тем выше вероятность поддаться тьме. А эхолов с опытом более семнадцати лет может не только сам уйти, черт знает, куда, но и других утянуть за собой. Единственное, что было известно моим ребятам – это что я закончил обучение в девятнадцать. В принципе, и так уже нехилый срок, чтобы двинуться крышей. Но пока все было нормально, и я молчал. А вот Даня, кажется, с одного взгляда все понял. Покосился на меня, потом на команду, хмыкнул… И тихо продолжил есть. Не выдал, умница моя. Мне дико захотелось положить ему руку на плечо, но я сдержался. Подумал: для этого еще будет время. – …А знаете, что колонисты говорят о пропавших людях? – продолжал вещать Косматый, увлеченно взмахивая ложкой. – Что это Верхние их забирают! Утаскивают через воздуховоды, а потом используют как проводников, чтобы ходить по Лабиринту. – Это ж бред, – возмутился Яков. – Они, во-первых, даже не знают, где воздуховоды Синего, а во-вторых – почему бы тогда не спускаться на Точки? Людей там бывает гораздо больше, залазь да похищай, кого угодно! Зачем по тоннелям-то шастать? И на кой им вообще сдались проводники, я не пойму? Косматый пожал плечами: – Ну, видимо, хотят найти какое-то место. – Какое? Все ближайшие склады мы давно обшарили, там и брать уже нечего. А дальние… Так они в неизученных секторах. Похищали бы эхоловов тогда! – Ага, этих попробуй, похить, – фыркнул Косматый. – Сначала разглядеть еще надо… Все засмеялись – байки о том, как мы умеем прятаться, и как «внезапно вышедший из тьмы эхолов довел всех до кандрашки», действительно стали уже чем-то вроде анекдота. – А я слышал, будто у Верхних дети под землю уходят, – вдруг тихо сказал замыкающий команды, Вадим. Рейдеры мгновенно перестали улыбаться. – Что? – переспросил Яков. – Дети уходят, – повторил замыкающий. – Выбираются как-то из купола и лезут в Лабиринт. Будто их туда манит некой силой. Притом, если ребенка поймать на полпути и спросить, куда и зачем он идет, он даже не ответит. Просто будет мычать и тупо рваться к тоннелям. – У нас тоже такие есть, – пожал плечами Яков. – И не только дети. Вон, сколько Чуди развелось в последние годы! Это ж наши, в основном, подземные. На той неделе, говорят, вообще один охранник утопал с Юго-Восточных ворот. – Потому я и сказал, что это никакая не мистика, – опять вклинился новичок. – Люди могут и сами уходить. Даже без помощи «некой силы», кстати. Много ведь разных идиотов! У одного ребенок пропал, и он пошел его искать, второму почудилась какая-то опасность в тоннеле, он запаниковал и кинулся бежать, третий купил поддельную карту с указанием, как дойти до склада батареек, четвертый пьяный был… Разве такого не бывает? А детям вообще никаких поводов не надо. Они ж любопытные! А тут – запретная территория, тайны, сокровища, все такое… Вот и лезут. Пороть их надо больше, только и всего! Даня после этих слов как-то раздраженно повел плечами, и я повернулся к нему. Шепотом спросил: – В чем дело? – Ни в чем, – еле слышно отозвался он. – Просто это действительно так, в моей колонии дети постоянно уходили под землю. Мы их называли «меченными». Если ребенок хотя бы один раз попытался уйти – то потом все равно уйдет, рано или поздно. – Ты такое видел? – Видел. А насчет «пороть надо больше»… У моего начальника сын был шестилетний. В первый раз, когда он попытался уйти, мой начальник его отругал. Объяснил, что не надо спускаться под землю, что там опасно и все такое… Не помогло. Во второй раз он его избил – ну, как избил, надавал подзатыльников, несильно, но для шестилетки чувствительно. Думал, хоть так дойдет. А буквально через день пацан опять сбежал из купола, ночью, пока никто не видел. Повезло, что один из охотников на него наткнулся и привел домой. Вот тогда мой начальник его выпорол, уже сильно, до крови. Еще и на глазах у всех, чтобы другие дети это видели и боялись выходить. Воплей было на всю колонию! Мальчик после этого несколько дней даже встать не мог, с температурой валялся. Но прошла еще неделя – и он пропал. Теперь уже насовсем. Видимо, все-таки добрался до Лабиринта, мы потом подкоп нашли у стены… Я нахмурился и покачал головой. Да, творится что-то странное. И страннее всего даже не сами исчезновения, а то, что я никогда не видел, не слышал и даже не чувствовал в тоннелях присутствия детей. Куда они деваются? В какой сектор уходят, и что их туда ведет?.. – Доедай, – сказал я. – Поговорю с командиром, и пойдем дальше. Или тебе с остальными спокойнее? Даня уверенно помотал головой: – Мне спокойнее, когда ты слышишь Лабиринт. Он был прав – я в команде ни черта не слышал. Сам Даня, разумеется, тоже создавал звуковые помехи, но не такие, как от восьми человек с пикающими приборами, бренчащими карабинами, пыхтением, шарканьем и болтовней. Махнув рукой командиру, я отозвал его в сторонку. – Уходите? – спросил он, приближаясь ко мне. – Да. Не будем вас дожидаться. – И не надо. Встретимся тогда в ближайшей Точке Синего. Кстати, если сможешь, закинь туда свою Птаху и сходи, разведай, что там и как, ладно? Без него. Я покачал головой. – Нет. Мы не будем разделяться, там же люди пропадают. – Тогда с нами его отправь. Доведем потихоньку. – Нет. – Почему? Я только развел руками. Дальше говорить на эту тему было бесполезно, командир уже привык, что я никуда не отпускаю от себя Даню без крайней необходимости. И не потому, что мне, якобы, «нельзя терять из виду потенциального шпиона». Команда у меня и впрямь глазастая, сразу поняли, что я не столько присматриваю за Даней, сколько защищаю его: от Лабиринта, от косых взглядов горожан… и даже от них самих. – Ладно, – хмыкнул командир, – хочешь ходить с балластом – ходи, твое право. А мы пока спать завалимся, ночью всего часа два отдохнули, всех уже вырубает. Послезавтра к обеду, я думаю, будем на Точке. Тебе что-нибудь нужно? Патроны, батарейки? – Нет, у меня все есть. – Тогда счастливо, – он хлопнул меня по плечу и вернулся к остальным. Я опять подошел к Дане. Кивнул: можно идти. Но он почему-то не двинулся с места – замер, глядя на меня как-то настороженно и чуть виновато. – Ты чего? – спросил я. – Хочешь, я действительно пойду с ними? Тебе спокойнее будет. Я фыркнул и закатил глаза: – О, только не начинай опять, Птаха! Ты меня достал, конечно, но пока не настолько, чтобы от тебя избавиться. Иди, мой посуду! Твоя очередь. А я пока спальники смотаю. – Кор… – Я сказал, иди! Хватит уже. Вместе – значит, вместе. Он слабо улыбнулся и все-таки встал, чтобы утащить грязные тарелки к насосу, нагнетающему воду. Я только проводил его хмурым взглядом. Конечно, он все понимал. И что я не могу нормально слышать Лабиринт, когда он рядом, и что из-за него мы идем гораздо медленнее, и что мне приходится чаще зажигать фонарь, хотя я этого не люблю… К тому же, мы были не в типовом рейде, а шли в Синий сектор. Туда, где творилось что-то непонятное. Пропадали рейдеры, глючили приборы, слышались голоса. Даня знал, что без него мне будет проще, но и одного бросать не хотел. Поэтому чувствовал себя этакой беспокоящейся обузой, которую я таскаю за собой из жалости, хотя мог бы скинуть на руки друзьям. – Птаха, ты там уснул, что ли? – я легонько пнул его ногой, когда он завис над уже вымытыми чашками, которые собирался упаковать в рюкзак. – Давай быстрей, нам идти пора! Он поднял голову, мгновенно подобрался и кинул посуду к себе. Меня этот жест немного успокоил. Если рейдеры могут расстаться в пути, они не складывают чашки в один рюкзак. Значит, все-таки решил идти со мной. На него иногда накатывает что-то вроде чувства вины, и он предлагает мне оставить его где-нибудь, с командой или дома, хотя мы оба знаем, что ему этого не хочется. – А ты слышал голоса в тоннелях? – спросил он, когда мы вышли с Точки. – Не болтай, пока идем, – в который уже раз буркнул я. – Просто скажи, и я отстану. – Слышал. Только не голоса, а… не знаю, как объяснить… Какой-то гул. Типа вибраций. – Вибраций? – Ну, просто что-то непонятное. То, чего не может быть в тоннелях, дополнительное эхо, понимаешь? – Нет. Я остановился, поправляя на спине рюкзак. – Это… что-то типа неуместного аккорда, наверное. Вот мы идем, и я слышу эхо шагов. Оно правильное. Звучит, как должно. По нему я могу понять, где какие повороты, могу почувствовать любое изменение. Иногда появляются новые звуки, но они всегда что-то значат: мертвое тело, команду рейдеров, затопленный ход или просто упавший камень. Но иногда эхо… неправильное. В нем есть что-то лишнее. Будто какая-то нотка возникла сама по себе, без причины, и ее не должно тут быть. Я думаю, это и есть голоса. Но я никогда не подходил к ним близко, всегда огибал стороной, потому и не слышал, как следует. Даня зябко повел плечами и глянул на меня из-под опущенных ресниц: – А что это такое, по-твоему? – Не знаю. Тьма... – Что?.. – Не забивай себе голову, ладно? – спохватился я. – Мы эту штуку все равно не поймаем и даже искать не будем. Просто убедимся, что в тоннелях Синего нет опасных чужаков, а потом вернемся в Город. Нас же только на разведку послали! – А если ты ее почувствуешь? – Тогда уйдем на Точку и будем дожидаться остальных. – А если, наоборот, не почувствуешь, и она подберется? – Не подберется, – уверенно сказал я. – Но, если все-таки… Я тебя найду. Главное, сиди и стучи в стену. А меня самого искать вообще не надо, выйдешь к ближайшему открытому воздуховоду – и лети в город. Я туда сам приду, когда выберусь. Он поджал губы – и вдруг подался ко мне, уткнувшись лбом куда-то в плечо. У него гулко и быстро колотилось сердце. Понятно: наслушался баек у костра и теперь боится той неведомой хрени, что обитает в тоннелях. Мне и самому, честно говоря, было не по себе. Но только не из-за того, что меня могут похитить или убить – я об этом вообще не думал. Просто в «голосах» было что-то… знакомое. – Птаха, ты как, нормально? – я растрепал Данины волосы и с преувеличенной бодростью хлопнул его по плечу. – Не боись, прорвемся! Он поднял на меня глаза. – Слушай… А ты правда с одиннадцати лет по тоннелям ходишь или мне показалось? – Не показалось. Но спасибо, что промолчал. Команде об этом знать не стоит. – А что в этом такого? – Тебе тоже лучше не знать. Он с упреком глянул на меня из-под нахмуренных бровей: – Мы же, вроде как, вместе идем? Или нет? Я вздохнул и передернул плечами. Да, вместе. Но у меня всегда было туго с разговорами «по душам», а Даня все равно пошел бы со мной, а не с рейдерами. Ну, и зачем его пугать лишний раз? Когда-то я дал себе слово, что не оттолкну его, поэтому старался отвечать на все вопросы. Однако, в Лабиринте у меня зачастую выходили... ну, скажем так, либо недостаточно подробные ответы, либо сильно приукрашенные. И вовсе не потому, что я не доверял Дане. Вовсе нет! Просто, если бы я говорил все начистоту и вываливал на него всю жуть, которую вижу и слышу в тоннелях, он бы, наверное, сошел с ума. Рассказывать еще и о том, что у меня с таинственными «голосами» больше общего, чем у всех подземных жителей, и я в любой момент могу поддаться Тьме? Нет, спасибо! Так и не дождавшись от меня какой-то реакции, Даня сердито насупился и двинул вперед быстрым уверенным шагом. Я догнал его уже метрах в пяти. Схватил за локоть и, не сдержавшись, отвесил подзатыльник: – Куда полетел-то? Я впереди, мать твою, а ты за мной, шаг в шаг! И не надо дергаться, как ребенок! Хочешь поговорить – погоди до стоянки. Там все объясню! – Правда? – он обернулся, вновь поднимая фонарь к моему лицу. – Не свети в глаза! Просил же так не делать! – Извини, я случайно, – Даня опустил руку и посторонился, давая мне возглавить нашу небольшую процессию. – Кор, ты только… не думай, что обязан мне все рассказывать. Просто мне иногда кажется, что я совсем тебя не знаю. – А хотел бы? – с любопытством спросил я. Он кивнул. И, кажется, это не относилось ни к профессии эхолова, ни к тому, что он доверяет мне свою жизнь. Только ко мне самому. А я подумал, что за последние пятнадцать лет рядом со мной не было никого, кто знал бы меня лучше. Моя команда, охранники на воротах, случайные попутчики, навязанные начальством, пьяные девушки и парни из кабака… Вот и все, с кем я общался. Но с командой – только по делу. С охраной были обычные дежурные приветствия и перекидывания новостями, с начальством – приказы и отчеты. А в кабак вообще я ходил не за разговорами. Только с Даней было как-то по-другому. Наверное, потому, что я сам тянулся к нему. И впервые за долгое-долгое время решился подпустить кого-то близко, хотя обычно избегал этого всеми силами. – Не паникуй раньше времени, – зачем-то сказал я. – Это Желтый сектор, тут никто не пропадал. И я его слышу. Не то, что Черный. – А что в Черном? Я стиснул зубы и опять не ответил. Уж это ему точно знать не стоило.