Ненавижу, Козлов!

Соболь Меня разбудил вой ветра за окном. Похоже, зима в последние дни уходящего года решила напоследок завалить наш городок снегом. Я приподнял голову и вполоборота глянул в окно, но ничего не увидел: шторы были плотно задёрнуты. Пришлось подняться со всей осторожностью, чтобы не разбудить Зайца, тихо посапывающего в подушку. Тихонько выскользнул из-под одеяла и, подойдя к окну, отодвинул штору. За окном было настоящее светопреставление: видимости ноль, лишь сквозь темноту белым водоворотом клубящийся снег да завывание пурги на все лады. В окно порывами ветра забрасывало пригоршни снежинок. Стекло было сплошь залеплено островками снега, медленно сползавшего вниз талыми кучками, оставляя мокрые извилистые дорожки. Фонари внизу сквозь снежную круговерть и темноту просматривались расплывчатыми светящимися пятнами. Сзади на мягких лапках подбежал Пат и, жалобно мяукая, начал тереться о щиколотки. От дивана послышалось шевеление. Я оглянулся: Костя, приподняв голову, смотрел на меня прищурившись со сна: — Пора вставать уже? Чё там на улице, метель, что ли, ветер воет, аж разбудил, — слегка охрипшим сонным голосом спросил он. — Да нет, рано ещё: шестой час, — прошептал я и подхватил кота на руки. Он тут же перебрался выше, тычась мордочкой в подбородок и щекочась усами. — Ну так ложись, поспим ещё. Чё подскочил-то ни свет ни заря? — Да тоже из-за ветра проснулся, решил глянуть, чего там на улице. Не видно нихрена, светопреставление. Если до утра не успокоится, как за руль в такую погоду садиться? — Вот утром и подумаешь, ложись давай, поспим ещё. У меня песок в глазах от недосыпа. — Щас кошаку корма насыплю и приду. От ёлочного букета, стоявшего на столе в трёхлитровой банке, по всей кухне распространялся густой смоляно-хвойный аромат, всколыхнувший в душе давно забытые ощущения. Это было всплывшее из глубины сознания воспоминание ожидания праздника, когда, несмотря ни на что, веришь, что с наступлением Нового года в твою сиротскую жизнь обязательно придёт нечто необыкновенное, светлое и удивительное: тебя найдут, заберут с собой в счастливый волшебный мир, и твои мучения закончатся. Я замер, вновь переживая это моё давнее состояние. Впрочем, оно длилось недолго: какое-то мгновение, — как мелькнувшее и тут же растаявшее воспоминание из детства. Но на смену ему сразу пришло и заполнило душу другое — жгучее ощущение безудержного счастья: там, за стенкой, спит мой любимый Заяц. Я издал непроизвольное восторженное хрюканье и тут же прикрыл рот ладонью, опасаясь, что меня могут услышать. Постоял, выравнивая сбившееся от нахлынувших чувств дыхание. Кот, оттолкнувшись от моей вздымающейся груди задними лапами, спрыгнул на пол и стал тыкаться носом в пустую миску. Я насыпал ему немного корма и налил в плошку тёплого молока, слегка подогрев в микроволновке. Оставив Пата поглощать ранний завтрак, поспешил в комнату. Нырнув под одеяло, сразу обхватил Зайца холодными ногами и притянул к себе расслабленную горячую тушку. — О-оо… холодный какой! Ступни как ледышки. Чё без тапок-то пошёл? — Так я же на минутку: туда и назад. Не хотел тебя будить, шариться ногами по полу. — Всё равно разбудил. Но я бы ещё поспал, — пробормотал Костя через зевоту. — Ага. Спи… — прошептал я в растрёпанные вихры, проводя рукой по его животу к паху и накрывая ладонью слегка приподнявшийся член. — Кажется, кое-кто спать уже передумал, — фыркнул я, оглаживая головку и большим пальцем лаская влажную расщелину. — Чё делать будем? — Петь, я труп: не могу шевелиться — конечности не двигаются. — Понято. Твой трупасик сам обработаю… в лучшем виде, — прошептал я в Костино ухо. — Ляг ко мне спиной, сонц. Заяц послушно повернулся и ткнулся попой в моё возбуждённое хозяйство, ещё и покрутил половинками, отчего я скульнул и несильно прикусил его ухо, тут же облизав языком раковину. Костя шумно задышал и, протянув руку назад, обхватил мой стояк. Проведя по стволу сомкнутой ладонью вверх-вниз, просунул к себе между половинок, слегка прижав. Я шумно втянул в себя ставший горячим воздух и на выдохе издал хриплый звук: — Ахх-ххм… Тихо-тихо, зайчонок, я так кончу. Быстро вытащив из-под подушки тюбик, выдавил немного смазки на пальцы. Смазал себя и Костину дырочку, одновременно проникая внутрь двумя пальцами и слегка растягивая. Костя выгнулся и протяжно застонал, двинувшись ко мне и ввинчивая глубже мои пальцы: я нащупал бугорок простаты. Я опять заскулил от нетерпения: возбуждение уже достигло предела, и скручивающий узел внизу живота требовал развязки. Убрав пальцы, приставил налитую головку и плавным толчком погрузился в горячую глубину. Немного выждав, толкнулся ещё и, уже не сдерживаясь, начал продвигаться вперёд, вбиваясь резкими толчками под сдержанные вскрики Зайца. Мы шумно дышали и постанывали, слипшись и двигаясь в унисон, как единый, хорошо отлаженный механизм. Костя задышал громче и стал двигаться быстрее, стремясь удержать глубокое проникновение. Я скользнул рукой по его бедру и, обхватив упругий, с набухшими жилками ствол, начал надрачивать в такт толчкам. Мы оба приближались к финалу. Вдруг почему-то пришло в голову, что, если на нас посмотреть сверху, мы будем выглядеть, как два сросшихся сиамских близнеца, непрерывно раскачивающихся взад-вперёд. Эта идиотская, пришедшая невпопад мысль возбудила ещё больше. Я с силой притянул к себе Зайца, напрягся и со стоном кончил, выстрелив обильной струёй семени в горячее пульсирующее нутро. В голове закружились сверкающие звёздочки и взорвались огненным фейерверком. Костя, вытянувшись стрункой и тесно прижавшись горячей влажной спиной к моей груди — такой же горячей и влажной, кончил следом с негромким протяжным стоном. Костя Мы застыли, не в силах разомкнуться и разрушить наше единение. В такой момент я всегда испытывал ощущение наибольшего счастья и одновременно покоя. Тело, которое было мне дороже всех богатств мира, да что богатств — дороже самой жизни, в эту минуту прижималось ко мне, и его энергия, и не знаю, что ещё, но что-то жизненно важное, перетекало в меня, соединяясь с моим чем-то, чему я не мог дать названия, но ясно ощущал. И то, что я испытывал в это мгновение, было сродни фантастике: мы действительно сливались не только телами, но и душами, и сердцами, и мыслями. Уверен, Петька чувствовал то же самое. Лежали боясь пошевелиться, сдерживая дыхание и замедляя стук сердец. Мир перестал существовать; время замерло и остановилось: ничего нет, лишь мы одни в центре вселенной — нашей постели, в сомкнувшемся вокруг нас межзвёздном пространстве. Я почувствовал, как на середину плеча упала капля и, щекоча кожу, скатилась по ключице вниз: Петька плакал. — Петь, — шёпотом позвал я, — ты чего? Петька зашевелился, отстранившись, осторожно вышел и лёг на спину, смущённо прошептав: — Да так чего-то… расчувствовался. Я повернулся и обнял, прижавшись влажным разгорячённым телом к его такому же. Петька, быстро протерев глаза обеими руками, негромко проговорил, глядя в пространство перед собой: — Никак не могу привыкнуть, что ты рядом, мозги просто зашкаливают от одной мысли, что это не сон. Сутки уже нахожусь в состоянии шизика, никак в себя прийти не могу — дурак дураком, — рывком приподнявшись с подушки, наклонился к самому лицу и взволнованно зашептал, обдавая жаром щёку: — Вот она какая — сука-любовь, Заяц, даже не думал, что так бывает, чтоб так прирасти к человеку… чтоб — смерть, если без него остаться. Если вдруг снова потеряю тебя — сдохну. Так что… имей в виду. Он опять опрокинулся на спину и прикрыл глаза рукой, шумно дыша. А я лежал затаив дыхание и боясь пошевелиться. Петька потряс меня своими словами. Я тоже очень сильно его любил и не мог представить без него своей дальнейшей жизни… и не находил слов, чтобы ему что-то сказать в ответ. Чувствовал то же самое, но не мог вымолвить ни единого слова — они застревали в горле. И ещё мне казалось, что сейчас мой ответ будет лишним, покажется неискренним и разрушит эту ауру единения. Получится, что вроде как я в ответ на его признание скажу то же самое — другого-то я и не мыслил — теми же словами. А надо ли, ведь всё и так понятно, без слов. Чё повторяться? Да я ему уже раньше говорил, что люблю, и как мне без него было херово, что тоже чуть не сдох, решив, что всё — конец: он меня бросил. Но Петька, кажется, ждал, что я отвечу. Наверное, ему нужны были такие же слова от меня. Я повернулся, прижал его к себе и прошептал то, что чувствовал: — Спасибо! Я тебя тоже очень… очень сильно люблю, Петь, только говорить, как ты, не умею. Просто будь всегда рядом и… Я споткнулся, не зная, как сказать, чтобы он услышал и согласился. Петька тоже повернулся ко мне и посмотрел вопросительно: — И?.. Я вздохнул и закончил: — Уйди из клуба… пожалуйста! Тут же порывисто сел, обхватив согнутые колени руками. Эта мысль не переставая сверлила мне мозг, не давая отпустить на волю свою любовь, наконец-то расслабиться и в полной мере насладиться своим счастьем. И вот я её озвучил! Петька ничего не ответил, и я продолжил: торопясь, запинаясь и подбирая слова. Я высказывал то, что жгло душу калёным железом и отравляло ядом радость от нашего примирения. — Может, прозвучит по-дурацки, но… я тебя ревную. Сам не знаю, к чему и кому, но это во мне сидит как заноза и мешает, отравляет всё. Я хочу вычеркнуть твоё прошлое из нашей жизни, не думать о нём каждую минуту, не бояться опять тебя потерять, не мучиться! Я… я… — Не продолжай, — прервал Соболь на полуслове, положив ладонь на мою спину. Сев рядом, глухо произнёс — в голосе чувствовались обида и горечь: — Я понял. Думал об этом. Понимаю, что ты никогда не смиришься, если я не брошу клуб. Он всегда будет стоять между нами. А знаешь почему? — повернул он ко мне голову. Я тоже посмотрел на него напряжённым взглядом, но промолчал. Да он и не ждал ответа, ответив сам на свой вопрос: — Потому что ты мне не веришь. Доверия ко мне у тебя нет, Заяц, вот почему. А как жить вместе, спать в одной постели и знать, что тебе не верят? И какая разница, уйду я из клуба или останусь? Я что, стану другим — хорошим, блядь, и честным, если найду другую работу? А сейчас я, получается, говно и та же шлюха, которая только вышла за порог и сразу айда трахать всё направо и налево? Так ты про меня думаешь? Я сидел насупившись, внутренне вздрагивая от каждого Петькиного слова, как от удара хлыста. Сердце стучало где-то в печёнках или совсем перестало биться: я его вообще не чувствовал, превратившись в замороженную ледышку. ОН МЕНЯ НЕ ПОНЯЛ! Всё, что я сказал, было зря, пролетело мимо, не дойдя до Петькиного сознания. Это было не недоверие, нет, а страх. Страх, что наша новая жизнь в конечном итоге станет невыносима для нас обоих. Я буду мучиться каждую минуту от сознания того, что мы только когда рядом — живём одной жизнью, и буду продолжать себя накручивать и страдать от ревности. Ведь у Соболя есть ещё и другая — параллельная нашей — его жизнь, в которой меня нет, и которая мне просто омерзительна. Он никогда по-настоящему не будет моим. Это всё равно как неверный муж бегает на сторону к любовнице и вроде любит обеих. Я хотел ту его жизнь уничтожить, забыть, стереть из своей и его памяти — Я ЕЁ НЕНАВИДЕЛ! И я точно знал, что никогда не успокоюсь и не смогу быть счастливым, если он не уйдёт из клуба и не забудет всех своих прежних дружков. Но Петька понял всё по-своему. Решил, что я ему по-прежнему не верю, а значит, не верю и в его любовь тоже. И что теперь? Если он не бросит клуб, я буду продолжать страдать, буду подозрительным и несчастным, отравляя жизнь себе и ему. Он будет нервничать, злиться, в итоге получится не жизнь, а мучение. А если он сейчас решит, что, раз нет доверия — лучше расстаться, и уйдёт, то я… я просто умру. Меня охватил леденящий ужас от одной мысли, что могу опять остаться один, без Петьки. Нет, я не могу его потерять, даже помыслить такое не могу. Тогда что, пусть продолжает работать? Но это тоже для меня мучение, а в конечном итоге — для нас обоих. Что же делать, как его убедить, что сказать, чтобы он наконец услышал меня и согласился? Петька напряжённо смотрел на меня, ожидая ответа. Не дождавшись, отвернулся и устало опустил голову в колени. Я услышал его приглушённый голос. Он говорил невыразительным, бесцветным тоном, лишённым каких бы то ни было эмоций, как будто произносил заученный наизусть скучный текст: — Хорошо. Раз ты настаиваешь, и это твоё условие, то я сделаю, как ты скажешь. Сегодня сообщу Паршину, что увольняюсь. Он замолчал и снова лёг. Я почувствовал озноб, пробежавший по позвоночнику. И вовсе не от низкой температуры в комнате: в квартире было тепло, даже жарко — холод отчуждения шёл от Петьки. — Ничего ты не понял, Соболь, нет у меня никаких условий. Какие условия, если я без тебя дышать нормально не могу, кислорода мне не хватает? Но эта твоя прошлая жизнь… Знаю, что она уже закончилась, но… Понимаешь, твой клуб, за который ты так держишься, он для меня олицетворяет эту твою прошлую жизнь. Пока ты там, я не смогу быть спокоен. И дело тут не в доверии, а в том, что я буду постоянно думать и бояться… Да, бояться, — повысил я голос и рубанул с ожесточением воздух, услышав сзади досадливый вздох, — что в один прекрасный день ты опять исчезнешь! Неужели непонятно? Нужна тебе такая наша жизнь… с деньгами, машинами, блядь, и заграницами? — закончил я, совсем уже распалившись, и, круто развернувшись, посмотрел Соболю в глаза: — Нужна?! Петька не отвёл взгляда, и какое-то время мы напряжённо всматривались друг в друга. Наконец он сморгнул, улыбнулся и, протянув руку, потянул меня на себя. — Ладно, иди ко мне, ёжик колючий, — он захватил меня в кольцо рук, уложив головой к себе на плечо, и стал водить губами по виску. Добравшись до уха, прихватил зубами верхний край, а потом, пройдясь языком по окружности раковины, забрался внутрь, отчего озноб щекочащими мурашками начал разбегаться по всему телу, заставляя вздрагивать. Наконец, оставив в покое мокрое ухо, прошептал: — Кость, я всё понял и сегодня же уйду… отработаю последний день и уйду. Ты больше не будешь за меня переживать, зайчонок… Дурак я, думал, что… Короче — всё на этом! Шмотьё только забрать надо, у меня там его скопилось дохрена. Соболь Пока мы собирались, метель немного утихла, хотя ветер завывал по-прежнему, взметая резкими порывами буруны снега и забрасывая ими спешащий по своим делам народ. Мы всё-таки решили ехать на машине, так как видимость более-менее улучшилась, а на дорогах уже во всю работала снегоуборочная техника. Я добросил Костю до его конторы и за час с небольшим по уже очищенной трассе добрался до клуба. На территории тоже работал трактор, очищая от выпавшего снега площадку перед зданием. Загнав автомобиль в гараж, зашёл сначала к себе переодеться. Уже на выходе остановился и прощальным взглядом осмотрел своё жилище. Мне почему-то жаль было с ним расставаться, оставляя столько, пусть и горьких, но, как оказалось, дорогих воспоминаний. Здесь я мучился от бессонницы, страдая и безумно тоскуя по Зайцу; здесь я закрывался от надоевших мне до смерти гостей и мальчиков, постоянно соперничающих друг с другом; от их склок, сплетен, жалоб; от трепещущих ресниц, слащавых белозубых улыбок, обезьяньих ужимок; от сверкающих топиков, перьев, всех цветов радуги волос, оголённых задниц и от покачивающихся на высоких шпильках, вихляющих походок. Но сейчас вдруг понял, что всё то, что я так страстно ненавидел, было неотъемлемой частью двух последних месяцев моей жизни. На самом деле, оно помогло мне выжить, когда я остался один, без Кости. И ещё понял, что мне жаль расставаться со всем этим. Но делать нечего: этот период закончился, и, на что я очень надеялся, не вернётся никогда! Теперь у меня есть Костя, и это тоже навсегда. Во всяком случае, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы мы всегда были вместе. Хотя это будет непросто, ведь мы — два упрямых бычка, которые никак не могут научиться уступать друг другу. Но мы будем стараться и обязательно научимся. Мои размышления прервал звонок смартфона. Звонил Паршин и просил сразу подняться к нему. Я ещё раз окинул комнату беглым взглядом и вышел за порог. Перед дверью кабинета управляющего остановился и негромко постучал. Мне никто не ответил, и я решительно открыл дверь. Леонид сидел в кресле, повернувшись к окну, и разговаривал по мобильному. Меня он не видел, и я уже собрался выйти и подождать конца разговора за дверью, но меня остановил его возглас: — Макс, о чём ты говоришь? Какой, нахер, свободный вход? Это же получится проходной двор с раскрашенными обезьянами и пьяными, обкуренными г*ндонами всех мастей! Ты этого хочешь: превратить элитный клуб во второсортный бордель? Он замолчал, слушая собеседника, и, крутанув кресло к столу, увидел стоявшего у двери меня. Окинув с ног до головы мою тушку растерянным взглядом, коротко бросил в трубку: — Да-да, я понял. Извини, перезвоню, — и ко мне с раздражением: — Ты почему врываешься без стука? — Я постучал, но ты, видимо, не услышал, — и, не дав ему ответить, задал встречный вопрос, усаживаясь в кресло без приглашения и закинув ногу на ногу: — У Макса, случаем, не Брагин фамилия? — А если Брагин, то что? — вызывающе ответил вопросом Паршин, доставая из стоявшей сбоку стола тумбочки плоскую фигурную бутылку, две маленькие, с напёрсток, стопки и блюдце с тонко порезанным лимоном. — Будешь? — С утра? — Я ещё не ложился, рабочие всю ночь работали: этаж заканчивали и внизу всё лишнее убирали. Он торопливо отвинтил пробку и ещё раз вопросительно глянул на меня. Я, отказываясь от выпивки, отрицательно мотнул головой. Леонид налил себе коньяку и, не выпуская из рук бутылку, выпил одним глотком. Затем опять наполнил рюмку-напёрсток и отставил бутылку в сторону. — А теперь, походу, назад всё ставить надо. Хозяин решил, что «членство» займёт половину второго этажа, а внизу теперь будет открыт свободный вход для всех желающих. Вторая половина приватных комнат тоже будет открыта для всех желающих… за отдельную плату, конечно. Сказал, что клуб перестал сам себя окупать, а взносы и так заоблачные. Только вот содержание служб, кухни и мальчиков влетает в копеечку, поэтому будем расширять поле деятельности и качать навар с клерков, мелких лавочников и иже с ними. Короче, тридцать первого открываемся и будем проводить встречу Нового года в обществе разного сброда. Как тебе новость? — Интересная новость! Не ожидал, что моим главным боссом окажется старый знакомый по «Калигуле» и близкий друг Валика. — Ну, общаться — не значить быть друзьями. Это же Макс его из «Калигулы» выгнал после того случая с вами на даче. А здесь я ему, козлу ебливому, — Царствие Небесное тебе, Валентин, покойся с миром! — волю опять дал. Леонид религиозно перекрестился, возведя очи горе, то бишь глянув вверх на подвесной светильник, а потом, взяв со стола рюмку со словами «Земля ему пухом!», вылил коньяк в рот, закусив сразу двумя кружками лимона. Проморщившись и проморгав набежавшие слёзы, протерев линзы бумажной салфеткой и вновь водрузив очки на место, продолжил прерванную мысль: — А он и тут бардак устроил! Ни бухать, ни трахаться по-тихому, без шума, не научился, сволочь! Мне Макс чуть голову не оторвал, когда ему про тебя доложили. Орал так, что стёкла в окнах дрожали. Я его таким впервые видел, он же спокойный, как слон, голоса никогда не повысит, а тут… Правда, порой не знаешь, что хуже, — пробормотал он себе под нос последнюю фразу. — Взгляд у него… иной раз думаешь: лучше бы наорал, чем дырку во лбу сверлить. С детства таким был! Не зря мы ему кликуху дали Кобра! Паршин помолчал, вперив расфокусированный взгляд в столешницу, и добавил, как бы рассуждая сам с собой слегка заплетающимся языком: — Знаю я, кто ему через мою голову всё докладывает, давно понял. Дорошенко — начальник службы безопасности — стучит, мать его! Макс сам его на работу брал. Вот и старается хозяину угодить, из кожи вон лезет, сучара. — Чего же он не вмешался? — спросил я с горькой миной от нахлынувших воспоминаний о моём пребывании в «Люксе». — Или Валик ему тоже заплатил, как и всем прочим: охране, официанту, администратору, чтобы не вмешивались? — Нет, его в те дни как раз не было. В Тамбов ездил, к матери на похороны. Мы же потом охрану, которая тогда дежурила, всю заменили. Сейчас где-нибудь на рынке или по магазинам полки охраняют, идиоты. Леонид опять плеснул себе коньяку, сделал глоток, но поперхнулся и не допил, забрызгав выплеснувшимся напитком рубашку и лацканы пиджака. Я видел, что он уже прилично захмелел, видимо, сказалась бессонная ночь и пустой желудок, и разговор пора было заканчивать, но пока он ещё соображал, мне хотелось прояснить некоторые вещи, да и про то, что ухожу, я ещё не успел ему сказать. Решив, что смогу это сделать и завтра утром, спросил как бы между прочим: — Так хозяином «Калигулы» тоже был Макс? — Отец его. И «Калейдоскоп» он тоже выкупил, ещё до того, как Макса сыном признал и передал ему весь бизнес. Вот Максимка и, хочешь не хочешь, бордель в наследство со всем остальным принял, — охотно пояснил он, нисколько не заботясь о том, что походя выбалтывает мне секреты высшего руководства. «И как Брагин до сих пор не раскусил, что его друг — трепло ходячее и к тому же алкоголик, а он доверил ему руководство клубом, по сути — подпольным борделем для гомосексуалистов? — рассуждал я про себя, одновременно слушая пьяные разглагольствования Леонида. — Да-аа, похоже, Макс сам себя усадил на бомбу, которая в любую минуту может рвануть, а последствия… Да и хрен на них на всех, мне-то что? Пусть продолжают вариться в своём соку, а мне бы разделаться поскорей и забыть про всё это, как про страшный сон. Тоже мне, расчувствовался, комнатку пожалел. Рвать из этой клоаки надо, пока ещё что-нибудь не случилось. Только вот Лапулю ещё надо повидать, узнать, как у него дела. Жалко чёт пацана, добрый он и дурачок, каких свет не видывал. Доверчивый и наивный, хотя тоже зубки имеет… хитрожопик. Но со мной не хитрил, это точно. Что там за хрен у него появился, узнать надо. Ладно, потом, щас Иваныча дожать надо, пока он ещё языком ворочает и хоть что-то соображает». Не зря говорят, что если хочешь у человека узнать правду — подпои его, и он тебе отца родного сдаст с потрохами. — Сам-то здесь не показывается, я все дела веду, — продолжал Леонид, развалившись в кресле и глядя на меня насмешливо-превосходствующим взглядом. — Теперь вот ты появился… помогаешь. Немного ещё админом поработаешь, посмотрю, как дела пойдут со свободным входом, а там думаю управляющим тебя вместо себя поставить. Он вдруг резко отпрянул от спинки кресла и, качнувшись, упёрся грудью в ребро столешницы, приблизив ко мне лицо. — Мне этот клубешник во где сидит! —прочертил он ребром ладони себе по горлу и, схватив рюмку, одним махом выплеснул остатки содержимого в рот. Поморщился и, обсосав вместе с пальцами кружок лимона, снова бросил его в блюдце. — Я ухожу из клуба, — неожиданно для себя вдруг сказал я, в упор посмотрев на пьяного Леонида. — Сегодня ещё отработаю и всё. — Что значит: «ухожу»? Опять за своё?! — повысил он голос до крика, вперив в меня стекленеющий взгляд. — Где я тебе замену сейчас искать буду, когда Новый год на носу и все праздники? Он замолчал, пыхтя от возмущения, нервно смахнул ладонью лужицу коньяка со стола и, протерев руки салфеткой, отбросил её в свободный полёт за кресло. — Даже не думай! Нахер мне такие твои заявления! Это твой мальчик там опять воду мутит? Боится, что ещё кому-нибудь вставишь? — За языком следи! — резко вскинулся я на него, впрочем, не повышая голоса. — У тебя Саша есть, ещё кого-нибудь найдёшь — это не проблема: в админы любой согласится пойти, только предложи. — Не наглей, — наклонился он ко мне, сложив руки в замок перед собой. — Я пока что ещё твой начальник! Уйдёшь, когда нормальную замену тебе найду, а пока пиздуй работать, там вон первый этаж готовить надо по-быстрому. Работы дохера, а он уходить собрался. Алик, — перешёл он с крика на нормальный тон, — ты сволочью никогда не был, вот и не начинай! А с мальчиком твоим побеседуют, раз ты сам его угомонить не в состоянии. Детский сад, мать твою… — с раздражением пробормотал он последнюю фразу себе под нос. Схватив бутылку, нервно скачущими пальцами открутил пробку. Из тумбочки достал пузатый фужер и наполовину заполнил золотистой жидкостью. Тут же сделал два быстрых глотка, горько сморщился и, прихватив двумя пальцами лимон, неаккуратно запихал в рот. — Иваныч, — прервал я его манипуляции, — я не могу остаться. Хочешь, сам найду замену… сегодня же? — Где, блядь, ты её найдёшь, Новый год завтра?! Кто сейчас пойдёт? Да и Максу сначала надо на твою замену посмотреть, он кого попало не поставит. Я, дорогой мой, без него такие дела не решаю. И, кстати, надеюсь, ты понимаешь, что сейчас попал? — Куда попал? — Ты теперь знаешь, кто хозяин клуба. А многие знания, мой дорогой, умножают печали, — голосом проповедника произнёс Леонид, подняв вверх указательный палец. — Так что это ещё одна причина, из-за которой ты не можешь просто так взять и уйти, так как располагаешь коммерческой тайной. Уяснил? — Да похер мне ваши тайны! Половина города уже знает, кто хозяин. К вам ебаря элитные ходят, договариваясь не с тобой, а с хозяином, — ядовитым тоном возразил я. — Думаешь, они твою коммерческую тайну хранят? Да нихера! Ты мне сам про Макса выболтал, вот сам и думай про свои печали. Сегодня отработаю, а завтра выйдет Саша: я с ним договорюсь. Заплатишь тройную цену за новогоднюю ночь, он согласится. Ему деньги нужны: ипотека и тёща больная. Всё, я пошёл работать! А админа я тебе найду, есть у меня пара кандидатур на примете. Шороху наведут, будь спокоен: мальчики по струнке ходить будут. — Кого ты найдёшь, шлюху приведёшь? — взъярился Паршин, привстав с кресла и через стол подавшись ко мне. Посверлив взглядом и окутав алкогольными парами, вернулся назад и продолжил с куражливым смешком: — Охуенный выйдет админ из проститутки! Шлюха — она как была шлюха, так шлюхой и останется: будет по-тихому клиентуре за бабки свою дырку подставлять. Не-еет, Алик, мне здесь порядок нужен, а не бардак. Это ты у нас один такой идейный: влюбился — сразу завязал, и точка, а другие шлюхами так и помрут, если ещё раньше не сдохнут от передоза. Так что уйдёшь, когда я сам тебе найду замену. Праздники все отработаешь, а там увидим. Я продолжал гнуть свою линию, устав уже от его разглагольствований. Пора было сматываться: время уже подходило к десяти, а я ещё нигде не был и понятия не имел, кто чем занимается. — Иваныч, я, по-моему, тебе русским языком сказал: ухожу! И похер мне на твои проблемы и печали. Не хочешь, чтобы я помог тебе с админом — ищи сам, или Макс пусть ищет. И ещё… Костю не трогай: это моя территория! Так что даже не думай сунуться своими дрожащими ручонками: сломаю! Паршин, видимо, ошарашенный наглостью своего всегда послушного админа, сидел и с интересом разглядывал меня, как будто увидел впервые. Потом встрепенулся, отогнав какие-то мысли и сняв очки, двумя пальцами защемил переносицу, прикрыв на секунду глаза. Потряс из стороны в сторону головой, затем вновь нацепил очки и произнёс уставшим голосом, растягивая и плохо выговаривая слова: — Ты свои замашки детдомовские брось, пугать он меня вздумал! Слона комариным укусом! Я, знаешь ли, не всегда такой добрый, могу и зубы показать. Будете пятый угол искать вместе со своим золотым мальчиком. Паршин вдруг прыснул и пьяно осклабился, и я понял, что он уже пьян мертвецки и просто надо мной куражится, совершенно не соображая, чего мелет. А он продолжал, похохатывая и пьяно кривя физиономию: — Об-боих в коленно-локтевую поставлю, и начнёте мне бабки заколачивать как миленькие. Я… х-ха-ха… твою сладкую шёлковую дырочку ещё не забы-ыыл… по-оомню! И как попкой крутил. Эх, засадил бы щас… по са-аамые яйца. М-может, повторим, а, Алик? Всп… вспомним баньку? Он ещё пытался чётко выговаривать фразы, но заплетающийся язык отказывался слушать хозяина. Глядя на меня помутневшим, осоловелым взглядом, уже плохо воспринимал действительность, неся пьяный бред. — Иди на хуй, Иваныч! — спокойно, не повышая голоса, сказал я уже полусонному боссу. — Смотри, как бы самого на четыре кости не поставили, хотя… кому ты нужен со своей обвисшей дряблой жопой и геморройной дыркой?! И какой ты, нах*р, трахальщик? Мы не ёб*ри, мы — алкоголики! Я обогнул широкий офисный стол и подошёл к Паршину, повернув кресло к себе. Упитый босс силился держать голову прямо, но она не слушалась и болталась из стороны в сторону, как у китайского болванчика. Таращась на меня остекленевшим взглядом, он пытался, видимо, понять уплывающим в голубую даль сознанием, кто перед ним стоит. Я подхватил его под мышки и рывком приподнял обмякшее тело. Затем, поднырнув под его руку, обхватил за торс и повел в служебную. — Иваныч, давай, двигай шустрей ногами, пошли в кроватку баиньки. Он что-то промычал нечленораздельное, но послушно, еле переставляя заплетающиеся ноги и всей тушей наваливаясь на меня, начал перемещаться в сторону соседней комнаты. Пока тащились до двери, его два раза сильно качнуло, и мы чуть не навернулись, едва не потеряв равновесие. Боров он был ещё тот, и дотащить его до постели мне удалось с большим трудом, свалив кулём поперёк кровати. При этом он херакнулся головой о стену, но даже не почувствовал: уже спал. Кое-как управившись с пьяным боссом, присел в напротив стоявшее кресло перевести дух. Как мне удалось его дотащить, сам не знаю: всё-таки мой вес раза в два меньше. Видимо, помогла злость. «Дырочка, сука, ему моя запомнилась! А то, как вы её со своим дружком рвали, не запомнилось? Если бы не Макс! Он тогда оттащил от меня этих озверевших от похоти буйволов, а так бы порвали ещё больше, накинул на плечи банный халат и выпроводил на улицу, молча сунув в карман несколько пятитысячных купюр». Я ещё посидел в кресле, глядя в раздумье на всхрапывающего Леонида. Просто так уйти я не мог: Паршин был пьян и мало что помнил из нашего разговора. Поэтому решил предупредить Макса. Его номера у меня не было. Я встал и, наклонившись над Леонидом, похлопал по карманам пиджака, пытаясь найти мобильник. Нащупав плоский прямоугольник, достал и открыл контакты. Первыми на быстром вызове стояли инициалы МБ — Макс Брагин. Быстро занёс номер себе и, сунув смарт обратно, вышел из кабинета. Сначала набрал Сашу. Новость о том, что новогоднюю ночь ему придётся провести на работе, он принял спокойно, даже, как мне показалось, с облегчением. Видимо, дома что-то не ладилось, и он рад был так удачно подвернувшейся смене. К тому же я пообещал, что ему заплатят тройную ставку. Обменявшись ещё несколькими фразами о текущих делах в клубе, мы отключились. Первым вопросом, когда я набрал номер и мне ответил негромкий мужской голос: «Слушаю. Брагин», — и я затем представился, был: — Откуда знаешь, что нужно звонить мне? — Знаю, — и предвосхищая дальнейшие расспросы, сразу перешёл к делу: — Макс, я ухожу из клуба. Сегодня дорабатываю и ухожу. Завтра на смену выйдет Саша, а там… решайте сами. — Почему сам звонишь? Где Паршин, он в курсе? — Он ночь был в клубе… с рабочими заканчивали перестановку, сейчас спит у себя в кабинете. И да, он в курсе. — Почему уходишь, есть причина? — Есть. Планы поменялись. — Но ты же понимаешь, что у тебя нет замены? Ты, получается, ставишь меня перед фактом. Паршин что, согласился тебя отпустить без отработки? Я ему сейчас позвоню. — Подождите, не надо звонить… он… пусть отдыхает, я сам отвечу. Нет, он меня не отпустил, но я всё равно ухожу… можете расчёт не выплачивать. Я предложил сам найти замену, но он отказался. — Почему? — Решил, что мои кандидатуры для клуба не годятся. — Что за кандидатуры? Из бывших… или действующие? — Нет. Нормальные парни. Я с ними в универе учился. Сами знаете, как у нас в городе с трудоустройством. Думаю, кто-нибудь из них согласится пойти в клуб админом. Спортсмены. Один тренером работает, секцию по каратэ ведёт в спорткомплексе. — А второй? — Охранником в торговом центре. — Хорошо. Первого-второго клуб не работает, пусть третьего подъедут к Паршину. Дашь им его телефон. Возможно, я сам там буду, посмотрю на них. А ты что так вдруг? Что-нибудь случилось, может, нужна помощь? — Спасибо, Макс, у меня всё в порядке. По личным причинам ухожу, но это… я бы не хотел об этом говорить. — Я примерно знаю твои причины, Леонид что-то говорил… ты встречаешься с Костей Козловым? — Да… это мой парень, а что? — Это, видимо, он на тебя повлиял… на твоё решение? Сам-то уходить хочешь? — Это совместное решение. И… спасибо, Макс, что спас меня тогда… на даче. И за Костю спасибо. Я отключился и ещё с минуту постоял, обдумывая только что состоявшийся разговор с Брагиным. Упавшее было настроение снова подскочило и встало на нужный уровень. Я убрал мобильник, одёрнул пиджак и направился к лестнице, ведущей на первый этаж. Пора было отрабатывать последнюю смену в «Калейдоскопе». А вечером в нашей маленькой квартирке с каким-нибудь на скорую руку приготовленным ужином меня будет ждать мой любимый Заяц. А там Новый год и начало новой жизни! Нашей с Костей жизни! И ещё раз я её уж точно не просру. Заяц, обещаю! КОНЕЦ 31.07.18 — 07.08.19 СПАСИБО ВСЕМ, КТО ПРОЖИЛ ЭТОТ ПЕРИОД ВМЕСТЕ С МОИМИ ГЕРОЯМИ!