Ненавижу, Козлов!

Костя Петька прошёлся по комнате, выглянул в окно, выходившее на центральную улицу, и, развернувшись, ещё раз окинул взглядом скромную обстановку и хмыкнул: — Ничего так себе спаленка, правда, меблировка старовата: комодик, абажурчик, обои в цветочек… кроватка односпальная… прям как у бабули, у которой я комнату снимал, часиков с кукушкой ещё не хватает. Он посмотрел на меня насмешливым взглядом. — Не, Заяц, нам такое не подходит. В гости ходить будем, а спать, мой дорогой, ты теперь будешь дома. Лариса твоя уже нормально ходит, так что помощь ей больше не требуется. Соболь подошёл ко мне почти вплотную, притянул к себе, сомкнув руки на пояснице, и ткнулся губами в висок. В дверь постучали, и мы резко отпрянули друг от друга, громыхнув стоявшим рядом стулом. — Костя? — раздался из-за двери Ларисин голос. Петька остался стоять у окна с недовольной миной, а я подошёл к двери и повернул ручку. Лариса, уже одетая в тёмно-серый костюм — пиджак и юбку-карандаш, кремовую блузку с воротничком-стоечкой — выглядела строго, но очень стильно. Губы были чуть тронуты светло-розовым перламутром, веки слегка поголубели от теней, а реснички стали длиннее и пушистее от наложенной на них туши. Взгляд от этого стал более выразительным. Густые, тёмно-русые локоны, мягко обрамлявшие лицо, довершали приятное впечатление. Теперь она точно была похожа на гендиректора крупного филиала фирмы, причём на очень привлекательного гендиректора. Впечатление, правда, портил Патик, которого она прижимала к груди и нервно теребила густую шёрстку между ушей. — Входи, пожалуйста. — Сейчас позвонили, уже скоро подъедут… Костя, как же быть с Патюшей? — произнесла она встревоженно, переступая порог. — Как быть? С собой его заберём, у нас поживёт, пока ты отдыхаешь. — Но… он же привык уже здесь, — пролепетала тётка, остановившись посреди комнаты и непрерывно поглаживая жмурящегося кошака. Я пожал плечами, озадаченно оглянувшись на Петьку, и ничего не ответил. Лариса прошла и села в единственное кресло, стоявшее между двух узких окон, занавешенных плюшевыми тёмно-вишнёвыми портьерами. — Да какая разница? — Петька отделился от окна, прошёлся по комнате и остановился перед Ларисой. — Коту хорошо там, где его кормят. Заберём его чашки-плошки, лоток с кормом купим по дороге, и ничего — приживётся! — произнёс он уверенным тоном и, засунув руки в карманы, стал раскачиваться с пятки на носок, уставившись на Ларису смеющимся взглядом. Лариса проигнорировала Петькино выступление и повернулась ко мне: в её взгляде читались одновременно мольба и напряжение. — А может… может, вам пока здесь пожить? — Где — здесь? В этой комнате? А мне где спать? — с почти издевательской усмешкой возразил ей Петька, не обращая внимания на то, что его игнорят. Лариса потупилась, глядя в пространство перед собой, и моментально покраснела. Я чувствовал, что разговор, особенно Петькин трёп, принимает нежелательный оборот. Но я, как и он, был категорически против оставаться жить в Ларисиной квартире чисто из этических соображений. Это была её территория, и добавить к этому было нечего: всё и так было понятно. И как такая бредовая мысль могла прийти в голову такому здравомыслящему человеку, как Лариса Петровна, у меня просто в мозгах не укладывалось. И всё из-за кого? Из-за кошака! Она ради мохнато-хвостатого заласканного любимчика готова была поселить в своей квартире двух геев со всеми вытекающими… Офигеть! — Зачем в этой? В соседней комнате вам будет удобно, там как раз всё… как… как нужно, — запинающимся языком пролепетала моя тётка, старательно пряча глаза. — Там… там кровать… двуспальная. Мы с Петькой ошалело посмотрели друг на друга и опять на пунцовую Ларису. Причём Петька, этот говнюк, едва сдерживался, чтобы не заржать. Нет, ржать он, конечно, не собирался, но ситуация, действительно, была «нетрадиционная». Я уже тоже вовсю алел, как маков цвет, и не знал, как прекратить этот неудобный для всех разговор. Не то чтобы я сильно комплексовал из-за своей ориентации, но вот обсуждать это вот так в открытой беседе, да ещё с женщиной, да ещё, тем более, с Ларисой, я точно был не готов. И ещё было одно чувство. Глядя на Петьку, всё время сбивался с происходящего, мысленно возвращаясь к прошедшей ночи. И эти воспоминания, совершенно сейчас лишние и неуместные, просто выбивали из колеи, прошибая током по телу и скручивая низ живота мелкими, тягучими судорогами. Я даже сейчас, в совершенно неподходящее время, чувствовал, что хочу Петьку. А ещё — чтобы весь этот неприятный разговор поскорее закончился и Лариса уже уехала. Понимал, что веду себя, как похотливая свинка, но ничего не мог с собой поделать. Я ещё не привык, что Петька — вот он, здесь, со мной, и никуда не денется, и мне всё время хотелось подойти и прикоснуться к нему, погладить по лицу, поймать его дыхание, просто прижаться. И мне требовались невероятные усилия, чтобы «держать лицо» перед Ларисой. Но всё равно забывался и вновь и вновь зависал на его губах. Лариса наконец перестала рассматривать узоры на ковре и перевела смущённый взгляд на меня. Я готов был провалиться сквозь землю, но всё же нашёл в себе силы прямо посмотреть ей в глаза и сказать ровным, спокойным тоном: — Лариса, к чему такие сложности? Жить у тебя… нам не совсем удобно. Пата я заберу с собой, ничего с ним не случится, — я даже коротко улыбнулся, стараясь скрыть внутреннее напряжение и ничем себя не выдать. — Ему переезжать не впервой, ничего, освоится. А сюда мы будем заезжать, цветочки польём и… вообще. Всё будет в порядке, не переживай, отдыхай спокойно. Да мы и созваниваться будем… Я умолк и внутренне выдохнул: эта речь далась мне нелегко. Петька, переместившись к двери и прислонившись к косяку, смотрел на меня нечитаемым взглядом и загадочно улыбался. Мне показалось, что он прекрасно видит мой внутренний мандраж, и от этого я стушевался ещё больше, как воришка, пойманный на месте преступления. — Ну смотрите… Если передумаете, ключ от комнаты я оставлю на комоде у себя в спальне. Я давно туда не заходила, в ту комнату, так что… если что, там прибрать нужно, постель перестелить. Мы там раньше жили, когда мама с Саной ещё… — она споткнулась на полуслове, — а потом там уже никто не жил. Так закрытая и стояла, — она на секунду прервалась тяжёлым вздохом. — Не любила я туда заходить… напоминало всё. — А-аа… посмотреть можно? — спросил я севшим голосом, и все посторонние мысли вмиг вылетели из головы. Меня от Ларисиных слов о том, что в соседней комнате жила моя семья, моя мама… внутри всего перевернуло: сердце буквально остановилось, а затем зашлось-застучало гулким набатом в висках. Конечно, они же жили здесь до того, как всё произошло: родился я и умерла мама. Почему я сразу об этом не подумал? И теперь Лариса хочет, чтобы мы с Петькой… там пожили? Блин, да она с ума спятила со своим кошаком! Ну уж нет! Жить мы будем только дома! Но зайти и посмотреть, побыть в комнате, потрогать вещи, к которым прикасалась мама, если они там ещё остались, почувствовать атмосферу той их жизни… Я с трудом себя пересилил, чтобы сейчас же не рвануть за ключом и не оказаться в той комнате. Нет! Проводим Ларису, и тогда я туда зайду. Один! Хочу зайти сначала один. Потом… позову Петьку. Но сначала побуду один. Может, там даже есть фотографии. Спросить у Ларисы? Нет! Сам посмотрю. Не могу щас говорить об этом. Разревусь ещё… только этого не хватало. — Конечно. Хочешь зайти сейчас? — Нет. Я потом… потом посмотрю. — Ну ладно, — Лариса поднялась и направилась к выходу, всё ещё держа Пата на руках. — Идёмте, поможете мне чемодан закрыть, у меня не получилось: там что-то замок заедает. Вскоре раздался звонок домофона, а через несколько минут на пороге появился невысокий поджарый крепыш лет сорока в короткой дублёнке нараспашку и с густой, зачёсанной назад шевелюрой тёмно-каштановых волос. Круглое, с лёгкой небритостью лицо озаряла добродушная, приветливая улыбка, располагающая к незнакомцу с первого взгляда. — Олег Алексеевич… что ж вы… сами? — растерянно воскликнула Лариса с плохо скрываемой радостью в глазах. — Да вот, дела были в городе, попутно за вами и заехал, — ответил гость, обласкав смущённую тётку взглядом. — Вы готовы, Лариса Петровна? — Да-да… уже собралась. Вот, познакомьтесь, — протянула она руку в моём направлении. — Это мой племянник Константин, а это… — кивнула она на Петьку, с интересом разглядывающего гостя, — …его товарищ — Петя. — Очень приятно, Олег Алексеевич Бронников, — подался вперёд Ларисин знакомый и протянул мне, а затем Петьке руку. Мы обменялись короткими рукопожатиями. — Может быть, чаю? — вспомнила Лариса обязанности хозяйки дома. — Да нет, Лариса Петровна, спасибо, в другой раз. Нам ещё добираться два часа, в санаторий как раз к ужину поспеем, там и чайку попьём. Он с лёгкостью подхватил чемодан, будто тот ничего не весил, и шагнул за порог. — Ну, я пока в машине подожду, а вы не торопитесь, одевайтесь и выходите. Кивнув нам на прощанье, прошёл к лифту. Петька взял на руки Патика, чтоб не мешался под ногами, а я помог Ларисе обуться и надеть пуховик. Лариса явно чувствовала себя не в своей тарелке: алела и суетливо путалась в рукавах. Я делал вид, что не замечаю её смущения, терпеливо выжидая, пока она завяжет шарф и наденет вязаную шапочку из белой пушистой ангорки. Наконец сборы были закончены, пора выходить. Лариса растерянно посмотрела на нас, на Патика, беспокойно сидевшего в Петькиных руках и то и дело норовившего вырваться, при этом вытягивая и растопыривая передние лапы и жалобно мявкая. — Ну что, мальчики, оставайтесь тут… хозяйничайте. Идём, Костя, пока я не передумала: сил нет смотреть на Патюшу, он ведь всё понимает — вон как рвётся. Смотрите, не забывайте его кормить и… не обижайте. Патичка, успокойся, я ненадолго, — жалобно посмотрела она на воющего кота, вконец расстроенная, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться. — До свидания, Петя и… с наступающим! Выдавив полушёпотом последнюю фразу, резко повернулась и, чуть прихрамывая, вышла из квартиры, прижимая к груди сумочку. — Хорошего отдыха, Лариса Петровна! — крикнул ей вслед Петька, — С наступающим! Я коротко с укоризной глянул на веселящегося Соболя и шагнул следом за тёткой, захлопнув дверь. Пока спускались вниз на лифте, выдавил из себя несколько подбадривающих слов, и Лариса немного успокоилась или сделала вид, что успокоилась, но, во всяком случае, плакать уже не собиралась. На площадке первого этажа, когда мы вышли из лифта, вдруг обернулась, и порывисто обняла, и, гладя меня по плечу, сказала вполголоса: — Костя, ты ни о чём таком не думай. Это я от неожиданности тебе там наговорила. Вот увидишь, я… я привыкну. Петя, кажется, хороший человек и… к тебе хорошо относится, я заметила. Заступается за тебя. Квартиру только совсем не бросайте, сам знаешь, какое сейчас время… заходите почаще, а то, может, и с ночёвкой оставайтесь. Это теперь и твой дом, Костик, так что будь хозяином, смотри сам, как тебе лучше… как вам лучше. — Ты не переживай, главное — долечивайся. Идём! — промямлил я в ответ, ещё более смущённый её объятьем. Ну не привык я к такому и не знал, как себя вести. — Да-да, идём, неудобно. Олег Алексеевич ждал возле машины. Увидев нас, выходящих из подъезда, пошёл навстречу. Я ещё раньше обратил внимание, что он очень внимательно и даже как-то бережно относится к Ларисе — явно неспроста: кажется, у моей тётки появился поклонник. Я хоть и небольшой знаток в такого рода делах, но всё же повышенную заинтересованность заведующего санаторием к моей тётке трудно было не заметить: смотрел он на неё особым взглядом, не просто как на обычную пациентку. Да и за «обычной» он уж точно не стал бы сам заезжать: не царское это дело — самолично заниматься доставкой пациентов. Просто приударить решил? А что? Вполне возможно. Вдруг он себе дачку строит или ещё что, а Лариса вполне может посодействовать и с материалами подешевле, и со строителями. А почему нет? Сейчас такой народ пошёл: каждый преследует свою выгоду. Если бы я слишком хорошо не знал Ларисин характер, то уже бы начал беспокоиться. Но в Ларисе Петровне, своей бывшей и нынешней начальнице, я не сомневался: если что-то пойдёт не так, уж кто-кто, а она любого сумеет поставить на место. Это сейчас из-за ноги, да ещё из-за меня она немного расклеилась и «размягчилась», но, думаю, это ненадолго. Приедет, отдохнёт и войдёт в прежнее своё обычное состояние. А уж с «железом» в её характере всегда было всё в порядке — не было таких авторитетов, перед которыми бы она стушевалась или склонила голову. Впрочем, один раз мне такое довелось наблюдать — с «васильковым». Но это, пожалуй, был единичный случай, и то он для меня оставался до сих пор загадкой. Наверное, я сам заранее относился к Марчелло предвзято из-за Петьки, потому и не смог оценить по достоинству, как другие. Но мне это и без надобности. Я бы желал вообще никогда не пересекаться с Петькиными друзьями-товарищами по его «работе», да и знать о них ничего не хотел. Эту сторону его жизни мне было вспоминать неприятно и всё ещё болезненно. Я старался вообще о ней не думать, хотя она всегда была рядом, и Соболь по-прежнему всё ещё был с ней тесно связан. По правде говоря, я был категорически против, чтобы он продолжал работать в клубе, хоть бы и админом. И пофиг мне на его деньги: жили раньше без них нормально и сейчас проживём. А транспорт и так купим, раз он хочет, придумаем что-нибудь. Главное, чтобы он со мной согласился и ушёл оттуда, да и в универе ему восстановиться обязательно нужно — доучиться и получить диплом. А то что это — программист-недоучка? Так и будет по заказам бегать, чему я тоже не особо рад. Нет, Петьке нужно найти нормальную работу, правда, я пока понятия не имел — какую, но уж точно подальше от разных клубов и марчелл. Я остался у подъезда, передав Бронникову свою тётушку из рук в руки, помахал на прощанье рукой, подождал, пока бежевая Мазда вырулит со двора, пыхнув облачком сероватого дыма, и вернулся домой. Петька ждал меня у раскрытой двери квартиры. — Уехали? — Ага, проводил. — Отлично! Мы зашли в гостиную, и Петька сразу же повалил меня на диван припечатав сверху собой. — Соскучился, — прошептал он мне в губы и тут же накрыл жадным нетерпеливым поцелуем. Не давая опомниться, он по хозяйски пробрался языком внутрь, заставив забыть о дыхании, и вдруг захватил мой язык зубами и куснул. И это было совсем не нежно, но мне понравилась эта мгновенная боль, полыхнувшая в голове яркой вспышкой. Я тут же с пол-оборота завёлся, а он продолжал жадно исследовать мой рот, не давая мне передышки ни на секунду. Я не заметил, как сам начал так же прикусывать его юркий язык, обеими руками притягивая к себе за волосы его голову. Мы барахтались какое-то время, забыв обо всём, жадно впиваясь в раскрытые рты, постанывая и то и дело перехватывая друг у друга инициативу. В голове стоял туман, и мысли направлены только на одно — желание обладать и отдаваться нетерпеливым губам, рукам, чувствовать на себе волнующую тяжесть любимого тела, тереться возбуждённым пахом о такой же возбуждённый и объятый желанием. — Здесь, или в твою комнату пойдём? — прошептал мне в губы Петька, оторвавшись на минуту. — В комнату… и в душ надо… — Нах*й душ! Пошли! Мы, как пьяные, скатились с дивана и, не расцепляясь, сшибая углы и втираясь в стены, не переставая целоваться, добрались до моей комнаты, по дороге срывая друг с друга одежду и не глядя отбрасывая её по сторонам. Упали на жалобно простонавшую кровать, и Петька, оседлав мои бёдра, замер. Он любовался (иначе не скажешь) моим восставшим естеством, а потом начал медленно наклоняться, оглаживая мой торс и грудь. Мурашки, то и дело волнами прокатывающиеся по телу, от его прикосновений просто взбесились, жаля и вздыбливая волоски на коже. — Заяц, ты такой красивый, ты б себя щас видел. И это всё моё-ёоо, — шептал Петька, будоража меня мелкими жалящими поцелуями, от которых кожа пылала огнём, а в голове вспыхивали и лопались разноцветные шарики, застилая глаза влажной пеленой. Добравшись до лица, он приподнялся, опершись с обеих сторон руками, и прошептал, опалив жаром щёку: — Как же я тебя хочу, зайчонок, просто сдохну, если ты вот прям щас своим охерительным членом меня не выебешь! Смазки у нас не было: Петька просто смочил пальцы слюной и, откинувшись назад, начал себя растягивать, глядя на меня сквозь подрагивающие ресницы потемневшими от желания глазами. Я приподнял голову и, не мигая, смотрел, как его налитый, с набухшими жилками и глянцевой головкой ствол, покачиваясь в такт движениям, то и дело соприкасался и потирался с моим. Это было жутко развратно и страшно заводило. Меня накрывало то жаром, то ознобом, и я уже еле сдерживался, чтобы не кончить от одних потираний и вида этого безумного танца сочащихся смазкой членов. Наконец, не в силах больше терпеть эту сладкую пытку, я уронил голову на подушку и прикрыл глаза рукой, глухо застонав. И тут же почувствовал, как Петька, переместившись ниже, вобрал мой член в рот до основания. Живот тут же сковало судорогой, а тело прошила молния. Я застонал, а Петька, посмотрев на меня из-под разлохмаченных вихров, ещё крепче сжал мои бёдра, не переставая работать ртом, как поршнем. Он ещё несколько раз вобрал и выпустил пульсирующий член, затем, вновь оседлав мои бёдра, приподнялся на корточках и начал медленно опускаться на мой стояк, направляя его в себя одной рукой. У меня пересохло во рту от напряжения, глаза застила мокрая горячая пелена, в ушах стоял непрерывный гул. Я ослеп и оглох, и только ощущал нарастающую волну наслаждения. Петька, тихонько постанывая, приостанавливался на мгновение, но тут же продолжал движение вперёд. Я же уже полностью одурел от желания и хотел только одного: чтобы он насаживался сильнее, глубже, резче. Петька, насадившись наполовину, переждал немного, давая нам привыкнуть, а потом начал сначала медленно, а затем всё ускоряясь, входить и выходить, доводя меня, да и себя тоже, до исступления. Я хватался за его щиколотки, приподнимался вслед за ним, рывками двигая на себя. Кровать скрипела и ходила под нами ходуном, угрожая вот-вот развалиться, но нас это совершенно не заботило. Нас вообще здесь не было: мы существовали в каком-то другом — нематериальном — мире, где правили чувства и ощущения, и не было ни времени, ни пространства. Петька продолжал насаживаться, с силой вбивая меня в постель и окончательно выбивая все посторонние мысли из головы. Тело начала колотить мелкая дрожь, и Соболь придавил меня одной рукой, а второй обхватил свой член и стал надрачивать в такт толчкам, приговаривая с придыханием: — Давай, зайчонок, давай, маленький, я уже скоро… давай вместе… Меня подкинуло мощной волной, прокатившейся до самого затылка, и я излился в Петькино нутро горячей струёй. Он на мгновение замер, напрягся, и кончил с протяжным стоном себе в сомкнутую ладонь. Тут же упал рядом, отирая с лица свободной рукой крупные капли пота. Кровать была узкая, и мы лежали полубоком, как две слипшиеся селёдки — мокрые и скользкие. — Х-хо! Ничего так себе забег… — хохотнул хрипло Соболь мне в спутанные влажные волосы и умолк, шумно дыша. Мы полежали некоторое время молча, выравнивая дыхание и усмиряя сердцебиение. Я даже слегка задремал: чувствовалась бессонная ночь, но тут Петька зашевелился и привстал. — Заяц, пошли мыться, у меня вся ладонь липкая и из жопы течёт. Эй! Ты спишь, что ли? Я вздрогнул и повернул к нему голову. — Не, я так чего-то… прикемарил немного. Ага, пошли. И тут откуда-то послышалось приглушённое мяуканье и скрежет. Я замер и прислушался. — Это что, Патик? Ты его закрыл, что ли? Петька усмехнулся. — Ну да, закрыл. А чё, надо, чтоб мешался? — И… и где он? — настороженно спросил я, окончательно стряхнув с себя дрёму. — Где? В ванной, конечно, где же ещё? Не боись, я свет включённым оставил, чтоб ему не страшно сидеть было. Я резко поднялся. — Пошли, а то он всю дверь когтями расцарапает. Лариса увидит, сразу поймёт, что мы его в ванной держали. Знаешь, что тогда будет? — И знать не хочу, подумаешь, прынц, посидел маленько, ничего страшного. Я же его не на балкон выкинул, а в тёплое уютное местечко. И сральник рядом, — хохотнул Петька, догоняя меня у двери и дурашливо прикусывая плечо. — Пусть привыкает, я с ним дома нянчиться не собираюсь, будет у меня по одной плашечке ходить. Я открыл дверь ванной, и Патик, пулей выскочив в коридор, прошмыгнул между Петькиных ног и скрылся за дверями гостиной. — Ладно, иди набирай воду, я пойду кошака успокою и корма ему насыплю. — Эх, повезло же животине! Кто-то по холодным подвалам голодает, а тут сплошная лафа: и кормят, и в жопу целуют. Мне бы так! Патриций сидел в центре гостиной и, беспомощно озираясь по сторонам, жалобно мяукал. Я его прекрасно понимал: тяжело расставаться с теми, кого уже успел полюбить. Опустившись рядом на корточки, погладил по мягкой шёрстке, приговаривая: — Что, малыш, уехала твоя хозяйка? Ничего, она ненадолго, а ты пока со мной поживёшь. Правда, тебе одному на весь день придётся оставаться: завтра нам с Петькой с утра на работу, но ничего — привыкнешь. Пошли я тебя покормлю. Скоро поедем, будешь в новом доме осваиваться. Оставив Пата возле миски с кормом, я вернулся к Петьке. Он уже забрался в ванну и лежал расслабившись. Ванна, не в пример моей, была довольно вместительная: ноги не доставали до противоположной стенки. Так что мы с Соболем устроились вполне комфортно — друг напротив друга — и сидели какое-то время просто наслаждаясь горячей водой с высокой шапкой душистой пены, издающей аромат мёда и весеннего леса. Мне сразу припомнился поход в лес на даче у шефа. Тогда, весной, тоже так пахло — цветами, травой, едва распустившимися клейкими листочками — одуряющий запах пробуждающейся после зимы природы. И в тот день я первый раз после детдома увидел Соболя. И он был мне неприятен — тогда. А сейчас дороже него у меня никого не было. Вот кто бы мне тогда сказал, что так будет? Несколько месяцев всего прошло, а как круто поменялась моя жизнь! И всё с того самого дня. И даже Лариса, тогда ещё для меня Крыса Петровна, тоже прочно вошла в мою жизнь, вдруг оказавшись моей родной тёткой. Вот так непредсказуема бывает жизнь, в такие игры с нами играет судьба. Петька лежал, пошевеливая в воде конечностями, и с прищуром глядел на меня, чему-то улыбаясь. — О чём ты там задумался, зайчонок? А о чём я задумался? Мои мысли плавно перетекли опять к нам: на то, что недавно происходило в моей комнате на тесной скрипучей кровати. В паху тут же при этом воспоминании стянуло мышцы сладкой судорогой. Я посмотрел на Петьку и не удержался — спросил то, что занозой сидело в мыслях и тревожило: всё ещё продолжал сомневаться. Только, скорей, в себе. Никак не мог поверить, что я, обыкновенный и скучный тип, смог завоевать сердце, как выражаются в любовных романах, такого яркого и неоднозначного Петра Соболева. Никак у меня это в уме не укладывалось. Мне казалось, что стоит ему завтра выйти за порог, и он опять исчезнет, а всё произошедшее окажется сном, моей фантазией. Не может так случиться, чтобы мне вдруг — и столько счастья, ну вот не может, и всё. И я, помедлив, всё же спросил: — Петь, я… мне кажется, у нас так первый раз было… чтобы днём и вот так: я тебя видел, ты — меня. Скажи… тебе правда со мной… ну… нравится? Петька покачал головой, как нерадивому ребёнку, потом протянул руку. — Иди ко мне. Он поднялся повыше и уложил меня спиной к груди, притянув голову к плечу. — Глупый зайчонок! — прошептал он возле уха, отчего меня в горячей воде пробрал озноб. — Мне с тобой не нравится, мне с тобой ох*ительно. Душа в космос улетает только от одной мысли, что это ты со мной — мой, с ног до головы весь мой зайчонок. Он прижал меня крепче к себе и провёл рукой вдоль тела, погладив уже слегка привставший пенис. — Меня током дёргать начинает, когда я к тебе прикасаюсь, это… я даже не знаю, с чем это сравнить. Да ни с чем! Ты один такой! Для меня — один на всём белом свете. Петька убрал руку, и я выдохнул, так как всё это время лежал, сдерживая дыхание и боясь пошевелиться. А он продолжал говорить вполголоса, щекоча мне ухо жарким дыханием: — Я ведь думал, что больше никогда к тебе не прикоснусь, что всё уже просрал. И мне от этого жить не хотелось. Я люблю тебя, Кость, впервые, вообще, полюбил! И никто мне тебя заменить не сможет. Никто! Соболь помолчал, машинально поглаживая меня по руке, потом поднял её вверх из пены и сплёл пальцы со своими. — Вот такая вот загадочная ты штучка, Костя Козлов, — хмыкнул он, но как-то не весело, а очень нежно. Меня опять пробрали мурашки от его слов и от того, каким голосом он это сказал. — И знаешь, я очень хочу, чтобы ты меня тоже когда-нибудь так же полюбил. Чтобы я нужен был тебе так же, как ты нужен мне — незаменим никем, понимаешь? Я страшно разволновался и со всем жаром возразил: — Я тебя и люблю так же, как ты. Мне кроме тебя никого не надо! — Заяц! — хрипло выдохнул Петька и, повернув к себе моё лицо, накрыл губы поцелуем. Это было сладко, и отрываться не хотелось — меня опять повело, но я, хоть и с трудом, всё же разорвал поцелуй и отстранился, потому что хотел сказать ещё, чтобы он понял, что я чувствую, чтобы тоже не сомневался: — Петь, я ведь без тебя тоже думал — помру. Мне было очень плохо без тебя! И я… я теперь боюсь, что ты уйдёшь и опять куда-нибудь денешься. Давай… давай больше никогда не расставаться. Чтобы ни случилось — никогда! Пусть там хоть кто что говорит, а мы будем вместе, и решать всё будем вместе! Я говорил запальчиво, запинаясь и путаясь в словах, но Петька слушал и не прерывал. — Пойми, я хочу всегда знать, где ты есть и что делаешь без меня. И чтобы ты так же всё про меня знал. Я боюсь, Петь, что с тобой опять что-нибудь случится, если ты в клубе останешься. — Сейчас-то чего бояться? Больше бояться некого, я теперь свободен и только твой. А клуб — это просто работа, и больше ничего. Я там вовсе не такой хороший и ласковый, как с тобой, я там злой и безжалостный, — хмыкнул он на последней фразе, но дальше продолжил уже серьёзно и даже, как мне показалось, зло: — С нашими шалавами по другому нельзя — вмиг на шею сядут и начнут качать свои права. И между собой собачатся постоянно, клиентов никак поделить не могут. Вот и вся моя работа: контролировать, чтобы друг другу глаза не повыцарапывали, и чтобы работали как надо, а не как хотят! Ты не переживай, — смягчил он тон и коснулся губами моей щеки, — ко мне никто не сунется, я — табу, пусть только попробуют! Из-за двери раздалось требовательное мяуканье и шкрябанье. Пату немедленно требовалось попасть внутрь. — Вот же, блин, засада с вашим котом, никакого покоя! — в сердцах проговорил Петька и хлюпнул по остаткам пены. По поверхности тут же побежали волны, а вверх подскочили несколько мыльных пузыриков. — Ну чё, обкупываемся и пошли. Я наклонился и выдернул пробку, а затем включил душ, отрегулировав воду до нужной температуры. Кот продолжал рваться в ванную, непрерывно мявкая. — Этот так и будет блажить под дверью, пока не откроешь. Вот чё надо? Нажрался — так и шёл бы спать, — ворчал Петька, поднимаясь следом за мной из уже остывшей воды под горячий душ. В комнату, где жила мама, я так и не зашёл — уже не оставалось времени, а просто заглянуть и выйти не хотелось. Зайду потом, когда приедем в следующий раз. А вот портрет Саны я Петьке показал. Он долго его разглядывал, потом сказал, что у меня была красивая мама, и что я на неё совсем не похож. На улице уже сгущались ранние сумерки, когда мы наконец вышли из подъезда и направились к машине. Я сунул кота за полузастёгнутый пуховик. Соболь сразу открыл нам дверь, включил двигатель на прогрев, а сам ещё повозился снаружи, счищая снег с капота и лобового стекла. Пока доехали до центра, совсем стемнело. Поэтому полноценного похода по магазинам, как планировали, не получилось. Да и кота одного в машине оставлять было опасно: хрен знает, чего он там мог натворить. Пришлось брать с собой, таская за пазухой. Но продукты мы всё же купили, а вместо ёлки — букет из ёлочных ветвей с настоящими шишками. Игрушки и мишуру Петька пообещал принести из клуба. Ещё по дороге заехали в зоомагазин купить всё необходимое для нашего нового лохматого жителя. Вот и воскресенье почти закончилось, насыщенное разными событиями, шебутное и совершенно непредсказуемое — наш первый день после долгой разлуки. А на душе было хорошо и спокойно. Чего ещё желать, когда рядом есть самый нужный, самый любимый человек на свете? Только одного: чтобы так было всегда — всегда вместе! Через два дня — Новый год. Я очень хотел, чтобы он стал самым счастливым в нашей с Соболем жизни.