by my side

      Юнги резко распахивает глаза и щурится от неприятно бьющего в них яркого света. От долгой статичной темноты под сомкнутыми веками сейчас у парня появляется навязчивое чувство того, что его глаза скоро покинут свое привычное место и утекут в один конец. Юнги такого расклада явно не хочет, потому что в мире всё-таки есть еще на что посмотреть, и поэтому начинает быстро моргать и жмуриться, приставляя ладонь ко лбу на манер козырька, чтобы создать хоть какое-то подобие тени.       — О, ты наконец со мной, — над ухом раздается чей-то приятный басистый голос, но Юнги, резко обернувшийся на источник звука, охреневает до такой степени, что не успевает оценить всю его красоту. — С добрым утречком, Мин Юнги.       Юнги, отойдя от первичного шока и «что это еще за говорящая хрень», мельком оглянув «существо» напротив, определяет, что рядом с ним всё-таки сидит, сложив ноги по-турецки, человек, а если быть точнее — парень, который сейчас с каким-то больно уж неприкрытым любопытством рассматривает его лицо, и достаточно приветливо и добродушно улыбается для раннего, по ощущениям, утра. Юнги отворачивается, неожиданно для себя смущаясь от такого разглядывания, и трет глаза, практически вернув себе способность четко различать предметы и обстановку вокруг.       — Эй, — юноша, не оставляя попыток привлечь внимание все еще дезориентированного и охреневшего Мин Юнги, тычет его в бок и смеётся, когда тот смотрит на него, испуганно округлив глаза. — Ну, чего ты. Привет, что ли?       — Че? — Юнги уже почти до конца пришел в себя, и теперь смотрит на непонятного парня вполне осознанно, но язык, похоже, сам решает, чему с него слетать. Лицо напротив растекается в широкой лыбе, а до ушей Мина доносится мелодичный хохот.       — Не «че», а «и тебе доброе утро, приятный незнакомец», и хоть какая-никакая улыбка в конце ну просто обязательна, — парень все еще слишком бодрый и яркий, и Юнги, заставляя-таки свой мозг начать хоть какую-то деятельность, подмечает, что губы у него становятся то ли угловатым сердечком, то ли слишком округлым прямоугольником, растягиваясь в улыбке. — Давай, повтори-ка.       — Д-доброе утро? — мямлит Юнги и даже не пытается соблюдать условия, но незнакомцу, похоже, достаточно и этого. — Кто ты такой? — выпаливает он волнующий вопрос, искренне недоумевая по поводу всего, что сейчас произошло и продолжает происходить, стоило ему открыть глаза.       — А вот все тебе доложи да расскажи, — насмешливо говорит тот, но, увидев еще больше округлившиеся глаза «собеседника», решает оставить подколки и язвы на другой раз. — Я — Ви. Приятно познакомиться, Мин-не-умею-знакомиться-Юнги.       Юнги хмурится и приподнимается на локтях, чтобы приблизиться и рассмотреть этого Ви получше. Тот трясет волосами, которые забавно топорщатся на макушке и будто бы подсвечиваются изнутри из-за падающего солнечного света, становясь еще светлее, чем есть на самом деле. Где-то видны чуть волнистые прядки, и Юнги почему-то уверен, что шевелюра его нового знакомого на ощупь окажется мягкой-мягкой, но попробовать он вряд ли решится. Из-под челки на него смотрит пара внимательных карих глаз, источающих какое-то успокаивающее тепло, но Мину все еще слишком странно от всего этого, поэтому он отводит взгляд, и, подняв бровь, неловко спрашивает:       — И… Кто ты такой?       Ви бесстыдно и звонко ржет, смущая Юнги еще больше, и встает с примятой травы, протягивая ему руку, чтобы встать:       — Пойдем, я покажу и расскажу тебе, что к чему. Ну, или хотя бы попытаюсь, — задумчиво добавляет он. — Но ты такой милашка, когда не понимаешь, что происходит, Мин Юнги. Таких мне еще не подсылали.       Юнги все еще не понимает, как и зачем оказался здесь — вокруг лес, а сам он на небольшой поляне, лежа на щекочущей спину ярко-зеленой прохладной траве, а высоко-высоко на небе — будто в противовес, — палящее летнее солнце, продолжающее слепить глаза, отчего хочется жмуриться. Волосы мягко лохматит теплый ветер, дующий редкими порывами. Где-то в лесной глуби приглушенно щебечет какая-то птица, а на полянке с тихим жужжанием снуют насекомые. Юнги почему-то спокойно и хочется снова откинуться на траву, разглядывая плывущие над головой облака.       Юнги все еще не доверяет этому парню, но почему-то спокойно дает ему свою ладонь.       — Куда ты меня ведешь? — Юнги, еле поспевая перебирать ногами вслед широко шагающему впереди парню, виснет на чужой руке и выглядит как-то жалко.       Они продолжают идти — точнее говоря, идет только Ви, а Юнги, вцепившись в его теплую ладонь, повис мешочком и плетется чуть позади. Ви оборачивается и смотрит на него по-заговорщицки, снова давит широкую лыбу, вызывая у Юнги легкую полуулыбку в ответ.       — Ты уже хоть немножко, но улыбаешься, а значит, мы идем правильно. Осталось совсем немного. Тебе понравится, — говорит он. — Всем нравится, — добавляет тихо-тихо, снова поворачивая голову и смотря на узкую извилистую тропинку под ногами.       Юнги пропускает это мимо ушей и покорно следует за ним, обессиленно выдыхает и незаметно закатывает глаза, но где-то в глубине (или уже нет?) души чувствуя закрадывающийся восторг и любопытство.       Они пробираются сквозь тяжелые ветви, и темно-зеленые гладкие листья касаются их лиц, рук, а трава внизу продолжает щекотать и покалывать босые ноги. Юнги вообще удивился, когда, встав с травы еще на поляне, увидел свои две голые ноги с еле видными венами под тонкой кожей, и только успел размять пальчики, как его уже куда-то потащил Ви. Так непривычно чувствовать чуть влажную холодную землю и траву с редкой росой, холодящей ступни, но Мину это почему-то так…       Близко?       Юнги уже кажется, что он готов доверять этому Ви, который как будто вылез из какой-то наивной диснеевской сказки, где никогда не заканчивается детство и живется так легко — он в гигантской белой рубашке, и кажется, что под ней на спине у него скрываются два не расправленных и таких же белоснежных крыла, поэтому одежда и висит несуразно на его узких, надо сказать, плечах. У Ви волосы шевелятся то вверх, то вниз на голове в такт его прыгающей походке и переливаются на свету, падающем сквозь кроны деревьев.       И Юнги все больше кажется, что Ви скоро взмоет вверх, и воображаемые крылья за его спиной, почуяв долгожданную свободу, расправятся широко, став вполне себе реальными, и унесут его далеко, а рубашка ненужным тряпьем упадет к ногам оставшегося на холодной земле Юнги, который бы смотрел на небо во все глаза и снова хотел бы рухнуть на траву, но рассматривать не уже кажущиеся скучными облака, а Ви, парящего где-то в вышине и улыбающегося все так же прямоугольно-сердечно и заразительно ярко. Юнги в голову на секунду закрадывается совсем уж безумная с призмы его восприятия идея, что моргнет он один раз, а как откроет глаза — то под ногами будут стелиться эти самые деревья с гладкой листвой и ярко-зеленая трава бесконечным полотнищем, и Ви впереди обернется, смотря ему в глаза, и искорка, теплеющая где-то на дне черных зрачков, уже даже не покажется ему пугающей.       Юнги не доверяет людям, вылезшим из сказок, да и в принципе сказкам (а может, и людям тоже) — слишком уж у них все хорошо, а Мин уже достаточно прожил, чтобы сделать определенные выводы, но не доверять Ви вдруг кажется каким-то неправильным и не вяжется в голове у парня.       Это же Ви. У него же улыбка как сердечко почти, которой он светит направо и налево, но под раздачу попадает только Юнги. Вот вы часто людей с такой улыбкой встречаете? Вот и Мин Юнги тоже нет, и потому ему кажется, что такой человек, как Ви, раз уж обладает подобной улыбкой, то должен обладать и еще чем-нибудь (крылья, нарисованные и прикрученные ему из-за богатого воображения Юнги — не в счет) таким, что вселяло бы доверие на подсознательном уровне. Юнги уверен, что у Ви есть что-то такое.       Может, тоже где-то под рубашкой запрятано. Где-нибудь у сердца, колотящегося, как ненормальное.       Юнги так себя и чувствует сейчас, потому что желание прислониться к чужой груди, выслушивая сердечные ритмы — не особо-то и пахнет нормальностью.       — Мы пришли, Мин Юнги, — юноша вдруг останавливается — как выяснилось, чуть ли не на краю обрыва, и озирается по сторонам, сверкая глазами. — Наверное, нам всё-таки стоит уже познакомиться, да?       «Хоть я и знаю все о тебе», — мелькает в мыслях, но не спешит быть озвученным. Ви трясет головой и снова лучезарно улыбается.       Они стоят на краю обрыва, поросшего травой и цветами, которые еще только-только раскрыли свои нежные лепестки, обласканные солнечными лучами и теплым ветром. Внизу, отходя от подножья и спускаясь все ниже, бежит тонкая лента лесного ручья, и Юнги только что заметил это, как его глаза загорелись желанием окунуть туда ноги и невесомо коснуться тихой водной глади кончиками пальцев, вздрагивая от неожиданного холода, а потом омыть лицо, покрытое испариной, наслаждаясь долгожданной свежестью. Солнечные блики рябью идут по поверхности, отражаясь и чуть ли не слепя парней наверху, которые, распахнув глаза, неотрывно рассматривают открывшийся вид. По той стороне от обрыва и вокруг него идет все та же бесконечная зеленеющая полоса леса, будто бы усердно прячущая такой укромный уголок от лишних глаз.       — Откуда ты знаешь мое имя? — отрешенно спрашивает Юнги, все еще смотря на картину перед собой и комкая край холщовой рубахи, о происхождении которой парень также не в курсе, как и о том, почему его ноги вдруг оказались босыми. — Я же вроде не представлялся.       — Ты бормочешь во сне, — хихикнув, говорит Ви шутливо.       — Серьезно? — вскинувшись, спрашивает Юнги на полном серьезе, смущаясь. — Ох…       Ви мягко ерошит чужую челку, подойдя ближе и теперь уже смеясь вовсю, и признается:       — Да нет же, ты чего. Но я, вообще-то, многое о тебе знаю.       — Что? — на выдохе говорит Юнги, вытаращив глаза, и замирает. — Например? Хотя нет, лучше не…       Любопытство — не порок, но он уже успел тысячу раз передумать и пообещать себе больше не совать нос в сомнительные беседы, когда Ви вдруг говорит ему:       — У тебя дома в комоде есть отдельный ящик, где ты хранишь свою огромную коллекцию носков с рисунками. Миленько.       — … надо, — договаривает всё-таки Юнги, вмиг покрываясь румянцем от услышанного.       — Трусы с пингвинчиками в двадцать шесть это тоже миленько. Они, кстати, неплохо смотрятся на тебе, — спокойно говорит Ви, не смотря на парня рядом.       — Ты и… — абсолютно ошарашенно говорит Юнги и сцепляет пальцы рук в замок на груди, словно пытаясь прикрыться. Не спасает ну вообще, мягко говоря. Юнги становится страшновато от того, что юноша еще может знать о нем, и поэтому он экстренно пытается вспомнить забыть свои особо позорные истории из своих двадцати шести лет жизни, надеясь на то, что это хоть как-то поможет избежать грядущего позора.       — … это тоже знаю, да, — Ви смеётся. — Да че ты, это даже брутально. Краснеешь ты, кстати говоря, тоже очень даже брутально, да, — в подтверждение своих слов Ви активно качает головой.       Юнги готов прямо сейчас сесть и на заднице съехать вниз прямо по склону, чтобы эффективно остудить горящее пунцовое лицо прямо в течении ручья. Но вместо этого он только в очередной раз спрашивает:       — Кто ты такой?       — А есть предположения? — интересуется Ви, опускаясь вниз и снова усаживаясь на траве по-турецки.       Юнги мостится рядом, сгибая ноги в коленях и упираясь в них подбородком, и пристально наблюдает за усмехающимся юношей.       — Где я?       — Предположения, Юнги-я. Вопросы ты успеешь задать и потом.       — Ты похитил меня? — Юнги решает, что терять нечего, поэтому начать с самого безумного, закравшегося в его больную, похоже, голову — уже не кажется ему чем-то невразумительным.       — Нет, — лыбится Ви. — Но при другом раскладе был бы не прочь. Ты… кажешься интересным. Но ты бестактный. С «че» со мной еще никто диалог не начинал. Некоторые кричали, некоторые мямлили ответное приветствие, а некоторые могли с минуту пялить на меня, и только потом, когда шум их работающих в мозгу шестеренок — слышал сам, слово даю, — утихал, то они невпопад говорили «а», — Ви передразнивает, и Юнги тихо прыскает, — а потом также нелепо здоровались.       Юнги прикрывает лицо ладонями и отворачивается, мысленно карая себя за природную неловкость и умение оказываться в казусных ситуациях чуть ли не во сне.       — Прости?       — Не бери в голову. Меня это повеселило.       Пока Юнги думает следующий вопрос, который помог бы выяснить, во-первых — кто такой этот Ви, а во-вторых — где и зачем они вообще находятся, этот самый Ви садится ближе к нему и, задевая его ногу своей оттопыренной коленкой, наклоняет голову на один уровень с лицом Юнги и смотрит тому в глаза.       — Что, нет идей?       — Я… был пьян? Настолько, что у меня поехала крыша, и в щель успел проскочить какой-то чудик? — Юнги кажется, что этот вариант — один из самых адекватных и сумасбродных одновременно. Он бросает беглый взгляд на лицо парня рядом, и зачем-то заранее заслоняет лицо руками, будто бы это его спасет от неминуемого стыда.       — А вот сейчас обидно было, — Ви притворно дует губы, но потом треплет Юнги по всклокоченным волосам и смеется абсолютно беззлобно.       Фантазия у Юнги конечно та еще сука, а вкупе с воображением они иногда так вообще творят поистине мерзкие вещи, но Юнги никогда не думал, что когда-нибудь докатится до подобных выводов.       Хотя Ви был бы одной из самых приятных его фантазий, наверное. Еще никто не желал ему доброго утра настолько искренне и не улыбался от уха до уха просто потому, что хочется.       Психбольница не плачет по Юнги. У нее уже довольно громкая и долгая либо слезная мольба, либо истерика, что более вероятно.       Юнги кажется, что он сходит с ума, потому что светловолосый юноша кладет ему голову на плечо и тихо говорит:       — И да, и нет. Насчет первого я судить не могу — сюда, насколько мне известно, будучи пьяным попасть нереально, и мне попросту не с чем сравнивать. А вот второе — достаточно близкое. Я вполне могу назвать себя плодом твоего воображения, и сейчас мы, так или иначе, находимся в твоей голове, Мин Юнги.       Ви, наблюдая за размеренной рекой в низине, говорит это настолько обыденным и ничего не выражающим тоном, что Юнги еще не решил, от чего именно его челюсть хочет отвалиться вниз — от того, что он сейчас буквально торчит в собственном подсознании, или от того, что в его собственном подсознании помимо тараканов обитает кто-то вполне человеческий, так еще и знающий о нем все-все.       Юнги больше не кажется, что он сошел с ума. Потому что он в него вошел, но, похоже, дверки-то попутал.       — Что мы здесь забыли? — тихо спрашивает он невпопад, даже не смотря на юношу рядом, который тихо посмеивается, и теперь Юнги, разговаривающий или сам с собой, или с теплым ветром и пролетающими насекомыми вокруг, еще больше походит на сумасшедшего. Или «вумвошедшего», в прямом смысле, это только смотря с какой стороны поглядеть.       — У тебя уютненько.       Ви смеется, подсаживаясь к Юнги со спины и утыкаясь ему лбом между лопаток, и обвивает длинными руками поперек груди в крепком объятии.       — Ты попал в мой мир, который, в свою очередь, расположен в твоем подсознании, — объясняет Ви, устроив голову на плече все еще замершего Юнги, который чуть дышит и боится пошевелиться, не отбрыкиваясь испуганно от приятных, в общем-то, объятий парня.       — Что блять, — только и шепчет Юнги тускло, пытаясь вникнуть в слова, прозвучавшие над ухом.       — Ох, Юнги-я, учись выражать свое удивление другими способами, — Юнги чувствует подрагивание чужой груди и слышит мягкий смех совсем близко, смешавшийся с теплым щекочущим дыханием где-то на его шее за воротником.       Юнги сидит, не поднимая взгляда на юношу рядом, и пытается вникнуть в происходящее, но, как бы он ни старался, в голове клубок из одного большого непонимания становится еще больше, теперь прибавляя к новым «моткам» еще и нити из подсознательного страха перед неизвестностью обстоятельств. Ви, уже отсевший от его спины и прижавшийся сбоку, заинтересованно поглядывает на Мина и будто бы ждет, чего же он такого выдаст, потому что ему уже почти мерещится пар, который скоро повалит из ушей Юнги, а его щеки и вправду покрылись чуть заметным румянцем из-за какой-то невероятно активной мозговой деятельности.       — Ну, Юнги, — Ви неловко тыкает его в мягкий бок и смеётся, когда парень резко вздрагивает и, повернув голову, во все глаза смотрит на него. — Вдохни поглубже или выдохни наконец, и говори, о чем ты таком там думаешь.       — Ты же и без этого наверняка уже знаешь все, что творится в моей голове, — сглотнув, ляпнул Юнги, совершенно не следя за собственным языком.       — Да уж, твоя правда, — признается Ви через несколько секунд, а у Юнги сердце зашлось, и кровь к щекам еще больше прилила, потому что дошло наконец, а он искренне надеялся, что у Ви все-таки хватит такта не вмешиваться в чужой ход мыслей.       — Кто же ты такой вообще, черт возьми? — на грани отчаяния вопрошает Юнги в который раз и, даже почти не смутившись, смотрит в искристые глаза напротив.       — Ох, ты уверен, что хочешь знать? — подняв одну бровь, заискивающе спрашивает Ви, наклонившись ближе к лицу Мина так, что тот теперь чувствовал его ровное дыхание чуть ли не на своих губах и кончике носа.       — Говори, — Юнги прикрывает глаза и смыкает губы в полоску, чуть отстраняясь от юноши.       Ви выжидает напряженную паузу и хитро-хитро смотрит из-под светлой взъерошенной челки на парня напротив, да так, что у того уже глаза чуть ли не вдвое увеличились, а розовые пухлые губы округлились почти до идеального «о».       Ви отчаянно пытается не заржать и либо не щелкнуть его по кончику носа, либо провести пальцем по влажной (так отчего-то ему кажется) нижней губе.       — Милашка, — улыбаясь, бросает Ви, прежде чем мягко рассмеяться и, нежно проведя от скулы до подбородка Юнги, в следующую секунду упасть на спину, плюхаясь на мягкую траву, которая мгновенно промялась и приняла силуэт тела юноши.       — Ты издеваешься надо мной? — негодование только нарастает, и Юнги, скрестив руки на груди, задает следующий вопрос, пытаясь понять, по какому пути идти, чтобы разобраться хоть в чем-то, кроме того, что он, видимо, всё-таки свихнулся.       Или же не стоило когда-то тогда пробовать с у Чимина сомнительную алкашку, подогнанную от каких-то его друзей со словами «да ты ж их знаешь, вместе как-то зависали, так что можно». Юнги зарекается, что всё-таки нельзя. Ни Чимина, потому что потому под именем Сокджин, ни алкоголь от мутных поставщиков.       — Ох, сколько же раз я слышал эту фразу на своем веку, — задумчиво выдаёт Ви, сгибая руку в локте и подкладывая ее себе под голову, устремляя взгляд куда-то на облака в синей выси. — Надо же, люди все еще продолжают думать, что собственное подсознание издевается над ними. Весело, наверное.       — Да вообще, веселуха, чтоб ее, — бурчит Юнги, подбирая ноги к своей груди и ерзая на уже нагретой траве. — Ебануться и не жить просто.       — Ну-ка, — Ви чуть хмурится, уже смотря на парня рядом вместо облаков. — И вот продолжение, которое у тебя только что в голове сгенерировалось, тоже лучше не стоит. Я-то и навалять за такое с чистой совестью могу. Ты чего такой…       — Это я чего?! — перебив юношу, громче, чем нужно восклицает Юнги, и где-то в чаще внизу от испуга со скрипучим криком взлетела птица. Он почти готов улететь куда-нибудь вместе с ней, лишь бы не оставаться наедине с непонятным и до жути пугающим Ви, который, во-первых, хрен знает кто по одному только определению, так еще и в мысли других как к себе домой ходит. — Да зачем и как я вообще сюда попал?!       Он обессиленно утыкается лицом в подогнутые у груди колени и отчаянно пытается либо не закричать во всю глотку и не навернуться вниз к реке, либо совершенно не по-мужски, поддавшись подступающей истерике, не разреветься и не устроить собственную реку.       Слова жгут горло и язык своей невысказанностью, а руки и коленки потрясывает от расшатанных в край нервов, и только Юнги, набрав воздуха в лёгкие побольше, открывает рот, чтобы выплеснуть все неконтролируемым потоком на Ви, как тот вдруг вскакивает с травы, усаживаясь, и тянет его к себе в охапку, крепко прижимая к груди. Ви успокаивающе гладит Юнги по плечам, спине и шее у кромки воротника рубахи, рисуя непонятные фигурки на грубой ткани самыми кончиками пальцев. Юнги чувствует тепло в этих местах, где мимолетно проходились пальцы юноши, и сам не замечает, как становится все дальше и дальше от срыва с обрыва.       Хотя хотелось прямо вниз и кубарем, чтоб уж наверняка дурь из головы вышибло. Но такую дурь, как думается Юнги, видимо, так просто выкурить из подсознания не получится.       — Не бойся меня, слышишь? — неожиданно серьезно говорит Ви, отбрасывая весь свой игривый тон, с которым разговаривал до этого. — Я никогда не был и не стану твоим кошмаром, Юнги. Я не исчезну, даже если ты закроешь глаза в надежде на сон. Ты все узнаешь, но позже, хорошо?       У Юнги от шеи до поясницы по хребту пробежала дрожь от его бархатистого баса у самого уха, и он, оторвавшись от теплой груди, повернулся к Ви, смотря прямо на его спокойное лицо, и слабо кивнул, даже не особо вслушиваясь в сказанное, а просто потому, что Ви сейчас смотрит на него так тепло-тепло и совсем по-доброму, вселяя какое-то эфемерное чувство комфорта и… доверия?       — Такое бывает, но я уже так давно не сталкивался с этим, знаешь, — усмехается юноша, переводя взгляд куда-то вдаль и продолжая машинально нежно поглаживать Юнги по плечам. — Мне всегда говорили, что в такие моменты лучше всего — разговаривать. Ты, наверное, сейчас даже не особо вникаешь, верно? Но тебе становится просто спокойнее от того, что ты слышишь мой голос.       — Небось, активировал какие-нибудь свои причуды, чтобы я не буянил и вдруг не побил тебя, — тихо бубнит Юнги и, опустившись ниже, ложится удобнее прямо на колени Ви.       — Ох, вот как, — на выдохе говорит юноша и усмехается, перемещая ладонь со спины в жестковатые волосы на затылке. — Ну, может быть.       Они молчат некоторое время — вокруг продолжают кружить насекомые с тихим жужжанием и стрекотом, солнце, теперь высоко-высоко поднявшееся прямо над их головами, иссушает последние капли прохладной росы на стеблях травы и лепестках уже полностью раскрывшихся цветов. Доносится тихое щебетание птиц откуда-то из чащи по ту сторону от обрыва, и Ви принимается приглушенно насвистывать что-то свое под нос. Юнги сопит ему в живот и дышит уже гораздо ровнее, и это заставляет Ви чувствовать себя спокойнее.       — Спишь что ли, Юнги-я? — мягко оглаживая чужую голову с затылка до макушки, тихо-тихо решает спросить он у парня.       Тот вошкается и разворачивается на спину, смотря теперь на него снизу вверх. Ви убирает спутанные светлые прядки с его лба, проводит подушечками пальцев по бровям и улыбается, когда Юнги чуть морщится и дует губы, но даже не пытается убрать чужие руки со своего лица.       — Нет, просто… — он замолкает на мгновение и тяжело выдыхает, собираясь с мыслями. — Я… я бы думал, что это все еще самый странный сон в моей жизни, но… Я уже абсолютно не понимаю и не знаю, что происходит и как мне себя вести. Я лежу у какого-то чудака прямо на коленях и смотрю в синее небо, а там облако на барашка похоже, — он вдруг тычет пальцем вверх, и Ви, машинально подняв голову вслед за его рукой, зачем-то находит это самое облако и усмехается. — И я не могу назвать это «кошмарным сном», понимаешь?       Ви продолжает слушать Юнги, который, похоже, начал раскладывать по воображаемым полочкам у себя в мыслях все то, что — как снег на голову, и спасибо Ви, что не в прямом смысле, но Юнги бы не удивился, — настигло его, параллельно озвучивая вслух все подряд из головы — для пущего осознания всей сумбурности ситуации, не иначе.       — Ви, — тянет Мин, будто смакуя имя на кончике языка. — Это твое настоящее имя? — зачем-то спрашивает Юнги, даже не посмотрев на юношу, нависающего над ним.       — Для тебя — нет. Но всем остальным необязательно знать об этом.       — Как я должен понимать это? — лепечет Юнги, продолжая рассматривать плывущие облака.       — Мне дали это имя когда-то давно, — Ви задумчиво смотрит куда-то перед собой и трет переносицу, продолжая: — Знаешь, прошло уже столько времени, что я, черт возьми, уже теряю счет и боюсь, что скоро упущу так самого себя. Люди, которых я встречал, потерянные и израненные из-за собственного упрямства, с огромными глазами, полными немых просьб о помощи, но с «у меня все в порядке, и я ни в чем не нуждаюсь» на языке. Но за каждым повторением одного и того же сам смысл теряется, верно?       — Наверное, они были просто испуганы, но отчаянно пытались избавиться от этого или скрыть от самих себя, — предполагает Юнги.       — И они даже не пытались разобраться в своем состоянии, — Ви кивает головой, соглашаясь, и неосознанно запускает руку в волосы Юнги, мягко оттягивая прядки за корни и путаясь в них пальцами. — Они продолжали твердить одно и то же, растрачивая собственную веру и жизнь. Однако, одни все же возвращались к существованию в мирской суете, спустя время обретая хоть какой-то смысл для себя, а других ждало пугающее рутиной бремя, заключенное в своих же страхах, и неприкаянная душа так и не находила успокоения в человеке, который уже больше и не являлся таковым, больше походя на оболочку со стеклянными глазами, где теперь уже намертво отпечатался беззвучный крик о спасении, который самому человеку так и не удалось издать, чтобы прозреть и прекратить нелепо обманывать себя, — здесь он замолкает, но продолжает массировать голову Мина и смотреть куда-то по ту сторону оврага.       — В твоих глазах… — спустя несколько мгновений начинает было Юнги, выслушав Ви, — я выгляжу… таким же жалким?       Ви вдруг смеется приглушенно, но переливчато, будто бы мелодичные колокольчики, и мягко приподнимает за подбородок недоуменное лицо Юнги к себе, говоря чуть ли ни над кончиком его носа:       — Ты другой, Юнги-я, — Ви теперь уже аккуратно касается его щек, нежно оглаживая контуры скул. — Запутавшийся и испуганный. Уставший от постоянства, но намеренно продолжающий соблюдать его порядки, потому что так проще для всех. Но ты хотя бы не ищешь глупых отговорок, пытаясь убедить себя в том, чем на самом деле не располагаешь. Ты всегда старался быть честным, Юнги. Но однажды ты так устал быть таким, и прежде — перед самим собой. Ведь проще порой сказать пресловутое «все хорошо», пряча глаза и сияя напускной улыбкой, и всего лишь опустить, как длинные рукава у кофты, факт того, что бетонный пол в ванной комнате больше не оттирается от пятен крови с твоих запястий. А потом, уже спустя время, сидя ночью на этом самом полу с зажатой мокрой тряпкой в руке, на которой давно затянулись уродливые шрамы, снова пытаясь избавиться от прошлого, корить себя за то, что был слишком жалок для собственной жизни и понимать, что эти пятна так и останутся постоянным напоминанием того, до чего может довести отчаяние и беспрерывная ложь, в которую помимо окружающих невольно начинал верить ты сам.       Юнги тяжело выдыхает и закрывает глаза, больше не в силах сохранять прямой зрительный контакт с пронзительным взглядом Ви. Он встаёт с ног юноши, усаживаясь рядом, и расфокусировано смотрит куда-то вдаль.       — Это было очень давно, и сейчас многое изменилось, — говорит Мин, окунаясь в не особо радостные воспоминания из юности. — Тогда мне был двадцать один год, и жизнь казалась той еще мерзкой сукой. Но я же, в конце концов, вовремя одумался.       — Оправдываешь себя, будто бы это может что-то изменить. Ты можешь обмануть себя и людей вокруг раз, два, надеясь больше не вспоминать, но от меня не укроется ничего. Пачка новых нераспечатанных лезвий все еще лежит на том же месте, а, Юнги-я? Нелегко быть честным, да?       Ви смотрит на него во все глаза, но без единой капли осуждения, а всего лишь с сухим пониманием и принятием, и Юнги не кажется зазорным высказаться ему, потому что он отчего-то уверен, что его не оттолкнут, а успокаивающе приобнимут за плечи и не скажут глупое «все будет хорошо», потому что нет. Хоть Юнги и выкарабкался из всего этого дерьма (а вот научился ли он заново говорить правду?), лезвия под ванной он действительно до сих пор хранит.       — Я все еще корю себя из-за того, что слишком жалок для собственной жизни, и именно поэтому они все еще лежат там, — на свой лад цитирует Юнги и грустно усмехается. — И я все еще считаю, что это было одним из самых правдивых моих суждений, которое я вынес после той отвратной страницы из моей жизни. Но пускать кровь я больше не намерен — это, как выяснилось и как я, в общем-то, всегда знал, не избавляет от проблем, а только их усугубляет. А умирать меня, как ни странно, не тянуло вообще.       Юнги все еще не знает, научился ли он заново быть честным перед самим собой. Слезть с крючка сладкой безболезненной лжи сложно, потому что она не обязывает к объяснениям.       — Причинение боли себе, — Ви цыкает, укладывая голову на плечо парня. — Потому что ложь была слишком привлекательна? А боль — ноющая, пульсирующая, рубцами зарастающая на коже спустя несколько дней, но так и незатянувшаяся на неисцеленной душе, оставалась тем, что не расщеплялось среди бесконечного обмана, оставляя хоть что-то от настоящего тебя на поверхности. Ты искал панацею, надеясь, что у тебя останется то, что можно будет ей излечить?       Вопрос повисает, так и не получив ответа, но Ви и без этого все понял. Юнги замолкает, еще глубже погружаясь в размышления и воспоминания, эпизодами всплывающими из далекого, как кажется парню, прошлого. И дело больше даже не во времени, которого и без этого утекло предостаточно, а в том, что вместе со временем из жизни Юнги «утекли» токсичные люди, тащившие его вниз валуном на шее. Мин был бы рад этому, если бы не знал, что сам является этим человеком, и что он — единственный, оставшийся рядом.       — Замкнутый круг бесконечных жертв, но присмотреться внимательней, а в середине стоит только один запутавшийся человек, покинутый всеми и цепляющийся за окружившие его тени из прошлого. Я чувствую себя таким же, — неожиданно выдает Ви в конце и замолкает.       — Но тебя окружают не пресловутые тени, а… — доходит до Юнги, — другие люди, с которым ты сталкиваешься? Потерянные души?       — Которые обретают покой или муки за счет меня, — подтверждает и продолжает Ви догадки парня, и Юнги охватывает холодящий ужас, который, видимо, отпечатался в его глазах, потому что Ви вдруг спешит дополнить: — но ты же должен понимать, что я, вроде как, создан для этого. Но на них всех уходит та, хоть и малейшая, но частица меня — того, что люди и называют той самой «душой», которую терзают и калечат собственной глупостью. Я не человек, и не ручаюсь называть «душой» то, что имею в себе. Это слишком возвышенно для меня. Людская слепота по отношению к самому себе — а что уж там и говорить про других, их пороки и ошибки — все это гложет меня, отнимая нечто ценное, нехватку чего я ощущаю все больше и больше после ухода или возвращения человека. Я пытаюсь сохранять в себе что-то, что держало бы меня на плаву, но…       Ви тяжело выдыхает и закрывает глаза, замерев, не в силах больше подобрать слов и продолжить свою речь, и его хватает только на короткое и слабое «я не понимаю, почему говорю тебе все это» в конце.       Наверное, Юнги следовало бы ответить ему максимально сложной и вдумчивой речью, выражая всю свою поддержку и участие, но Юнги никогда не был силен в заумных речах и в поддержке людей. Но сейчас ему хочется сделать так, как он считает нужным, включив всю свою душевную искренность и сопереживание, потому что-то, насколько, как кажется Юнги, открылся ему сейчас Ви, не укладывается в его голове. Оставлять все это так не представляется реальным — Ви перед ним сейчас настолько уязвим и опасно открыт чуть ли ни нутром наружу своим неожиданным доверием, что только коснись или отстранись — и рассыплется в пыль навсегда.       Так и не найдя себя, оставленного по частицам среди бесчисленных силуэтов.       — Ви, — зовет Юнги, поворачивая за подбородок его лицо к себе и кладя руки юноше на щеки, приблизив к себе. — Ви, Ви, посмотри же на меня, — он нежно касается его сомкнутых век, и юноша распахивает глаза. Юнги смотрит в его заплывшие и влажные карие радужки, и теряется, когда не видит там теплящихся искр.       Юнги обвивает его руками за шею, путаясь в волосах на загривке и вжимая в себя, и чувствует, как бешено колотится собственное сердце, когда обрывками шепчет ему на ухо, не заботясь о связном смысле и темпе своей речи:       — Ви, послушай же, я… Я хочу быть тем, кто поможет тебе, слышишь?.. Они не должны… Они не должны стереть тебя. Я не хочу быть тем, кто просто уйдет от тебя, не дав ничего взамен, но забрав нечто важное. Скажи же, как… Как я могу тебе помочь?.. Как я могу исцелить тебя, Ви?       — Меня зовут Тэхен, — еле слышно говорит юноша, цепляясь за чужую талию и утыкаясь носом куда-то между плечом и шеей Юнги, глубоко вдыхая и щекоча теплым дыханием кожу.       Тэхен, уже чуть отстранившись, заглядывает в широко открытые глаза Юнги и легко улыбается, ведя кончиками длинных пальцев по контуру скул и линии челюсти, прижимаясь лбом ко лбу, и продолжает говорить, касаясь дыханием чуть приоткрытых губ напротив:       — И я очень надеюсь, что ты, раз за разом зовя меня по имени, будешь напоминать мне о том, кем я являюсь, и поможешь мне не раствориться в проблемах других людей.       У Юнги с души летит, сшибая все на своем пути, гигантский ком тревог и беспокойства, и он рассыпается, когда парень видит уже почти привычную полуулыбку сердечком (и Юнги окончательно решает для себя, что это все-таки и вправду сердечко, а не прямоугольник) и вновь засиявшую теплоту на дне темных зрачков.       Юнги понимает, что попал окончательно и бесповоротно, лишившись последних тормозов вместе с исчезнувшим комом, когда неожиданно прижимается к чужому уголку губ в невинной ласке, а Тэхен, рвано вздохнув от внезапности, не дает Юнги отстраниться и нежно целует в ответ.