Кляксы в виде жизней

— Но, но! — кричит Ламбо и смеется. Ламбо уже семь, он всё так же ест за троих, но вместо дурацкого костюма носит только рога и школьную форму — с гордостью: теперь он взрослый. Цуна пытался использовать этот аргумент, когда Ламбо начал капризничать и требовать лошадку: ты уже взрослый, — сказал ему Цуна, — так что смотри, мы заняты и… А Рёхей встал на четвереньки, сказал: я тебя сейчас экстремально покатаю! — и теперь, вот, катает. Прямо в кабинете Девятого, в северной части старинного особняка, где Цуна с утра себя чувствует неуютно. Может, виноваты слишком дорогие предметы — этот жуткий диван на кривых тонких ножках стоит миллион, наверное!.. Может, дело в погоде: на улице сыро, в доме — зябко. Он и сам не знает, почему, но завидует Ламбо, который со смехом хватает за волосы Рёхея и дрыгает ногами. Рёхею, так беззаботно катающему Ламбо на своей спине, Цуна тоже завидует. Еще Цуна завидует Гокудере: он это понимает, как только выходит с коробкой елочных игрушек из кабинета и попадает на кухню. Под уютное бульканье кастрюль звонко смеётся Кёко, розовеет щеками и кончиками ушей. «Интересно, что Хару ей такого сказала?» — думает Цуна и невольно улыбается, залюбовавшись тенью от ресниц на щеке. Или это не Хару, а Хром? Она хихикает в рукав вместо того, чтобы чистить овощи, которые потом режут девочки. Она всё еще не так ловко обращается с ножами и больше помогает, чем готовит. А Гокудера вдруг вскрикивает, заставляет всех вздрогнуть и раскрывает секрет смеха Кёко: — Я же сказал тебе, бейсбольный идиот! Вешать надо на пятнадцать градусов левее! Ямамото машет на него ворохом бумажных украшений, приговаривает «ну-ну» и улыбается. Девочки заливисто смеются, постукивая ножами. Всклокоченный Гокудера сплевывает воздух, толкает Ямамото в сторону, поправляет очки, ставит ногу на стремянку и говорит: — Дай покажу! И ему так уютно и легко, будто он там, где всегда хотел быть. На своем месте. Когда Ямамото поворачивает голову назад — Гокудера орет ему «эй, держи, стремянку, придурок!» — Цуна поспешно отступает. Из подпрыгнувшей коробки вылетает пластмассовый шарик, щелкает по полу, прыгая не хуже мяча. Ойкнув, Цуна спешит за ним — все верхние шары выскакивают готовыми ринуться под ноги случайным людям мячиками и прыгают, прыгают, прыгают… Удивительно монотонный труд — поставить игрушки на пол, наклониться, проверить шарик и положить его назад, к другим — успокаивает. Цуна обходит весь холл, подбирая выскользнувшее Рождество, и думает — ему повезло. Он тоже нашел свое спокойствие даже в этом доме, где всё напоминает про мафию. Но Цуна сам виноват: слишком прицепился к словам Реборна, что они едут упрочнять связи между хранителями и что он там еще говорил; сквозь полудрему в машине было не разобрать. Остается последний шарик, светло-зеленый. Еще на фабрике его обсыпали блестками, и хоть с одного бока они давно стерлись, все остальные шарик рассыпает длинным блестящим шлейфом по полу особняка лишь сегодня. Беглеца легко найти по яркому следу. Переступая по скрипучим, как в книжках пишут, половицам, Цуна воображает себя Шерлоком Холмсом. Хотя, наверное, на эту роль больше бы подошёл Гокудера — он очень умный. Самое то для Холмса. Шарик прячется у самой двери в жилую комнату. — Вот ты где! — говорит Цуна и радуется, что шёпотом: за приоткрытой дверью раздается голос Хибари-сана. Жаль, слышен только обрывок его речи; он говорит уверенно и спокойно: — …Это ты будешь стоять на коленях. Заглянув в щелку между косяком и дверью, Цуна холодеет от ужаса, судорожно вспоминая, куда сунул свои таблетки: зажатые в пальцах тонфы выглядят внушительно. Былое спокойствие улетучивается — всё происходит так, как пророчил Реборн, и возражения Цуны, будто они какие-то нормальные люди и просто друзья, впиваются в щеки и жгут стыдом. Вместо шарика он хватается за таблетки. И тут сидящий на кровати Рокудо Мукуро с шелестом соскальзывает на пол, шипит, ударившись коленом, весело смотрит вверх. У Цуны щеки теперь горят из-за смущения: он видит что-то, что ему не следовало. Слышит смех и чье-то участившееся дыхание. Подобрав шарик, Цуна со всей осторожностью отползает от двери и тащит на себя коробку, но даже теперь слышит голос Мукуро: — Если такой подарок на Рождество тебя устроит, Хибари Кёя. И предпочитает думать, что раздавшийся тихий звон — это скрестившиеся тонфы и трезубец, а не что-нибудь еще… — Ну, как тебе дом Девятого, не заблудился? — деловито интересуется Реборн и поправляет шляпу. Она смешно съезжает ему на глаза всякий раз — размер великоват, но на детей его возраста подобных шляп не делают. Ямамото заказал в Италии по меркам и уже положил под елку, судя по коробке — она тут единственная, перевязана голубой ленточкой и обернута в бумагу с ласточками в рождественских шапочках. — Н-нет. — Цуна мотает головой, ставит коробку с игрушками на пол и, выдохнув, падает на диван, рядом с Реборном. — Ты чего разлегся? Наряжай! — командует тот. — Реборн! — возмущается Цуна. Он хочет сказать: это нечестно, ты же обещал, что я только принесу коробку и пойду отдыхать — но дуло пистолета уже упирается ему под ребра. Вздохнув, Цуна встает. — Никчемный Цуна, ты даже пластмассовые игрушки не смог донести в целости, — говорит Реборн, а потом кидает в него зеленым шариком. Последние блестки разлетаются в воздухе и оседают на пальцы и свитер. — Не стой как вкопанный! Леон снова превращается в пистолет. Вскинув руки, Цуна кричит: — Наряжаю, наряжаю! И зачем-то вытряхивает все шары из коробки. Поздно вечером елка сияет своим нарядом — это стоило Цуне порванных штанов после пятой попытки нарядить это дерево правильно. Кёко сидит совсем рядом и пахнет домом. От ее улыбки теплеет в груди. Наигравшийся Ламбо спит, положив голову на колени недовольному этим Гокудере. Он даже пытался его стряхнуть, но Ямамото придержав Гокудеру за плечи, с мягким укором напомнил: — Он же проснется и станет нас донимать. И хотя в ответ Гокудера недовольно фыркнул, всё-таки переключил внимание на бокал с шампанским — Ламбо сладко спит и теперь, пока Рёхей читает экстремально важный, длинный и сбивчивый после третьего бокала тост. Все улыбаются, и Реборн, и тихий и добрый Дон Тимотео. Даже Хибари Кёя, устроившись на диване, дремлет в сытом умиротворении, не замечая Мукуро — у него на коленях спит уже Хром — и его совсем не обидные сейчас подначки. — Чего это с ними? — кивая на Хибари, спрашивает Гокудера. Цуна старается не краснеть и дергает плечами. — Наверное, уже подрались, — приходит на помощь Ямамото. — Еще индейки? Цуна обводит всех взглядом, улыбается, кивает в конце тоста. Ему на плечо на мгновение ложится голова Кёко, в нос ударяет запах лаванды, сердце резвой прытью уносится на Луну — вместе с тревогами. Здесь, в этом неуютном доме, полном напоминаний о мафии, Цуна думает: это их первое Рождество, и совсем неважно, как они называются — так здорово, что они вместе. Вот бы здорово, чтобы таких рождеств было много, — загадывает он, потому что часы показывают 23:23, и на миг встречается взглядом с Девятым. Тот смотрит ласково и понимающе. — Загаданные на Рождество желания всегда сбываются, — говорит он. И ему невозможно не верить.