Кляксы в виде жизней

Кладбище Намимори не отличается ничем от всех остальных японских кладбищ. Маленький шедевр восточного искусства: геометрический узор всегда ухоженных тропинок и прямоугольных надгробий. Японская смерть лишена пошлости — на бледно-сером камне ничего, кроме иероглифов и дат. Мертвые отдыхают в покое, в тени высоких кленов, в переплетенных ветвях которых тонет солнце. Совсем рядом поют цикады, перелетают с ветки на ветку сороки с голубыми хвостами, перекрикиваются певчие дрозды. Иногда прилетит и сядет на камень жаворонок с внимательным черным взглядом — и тогда на долю секунды стихает весь посторонний шум. Кладбище Намимори маленькое и уютное. Кладбище Намимори соответствует духу города и прячется в тени, чтобы лишний раз не омрачать живых — и в этом его отличие от выпячивающих пышность смерти европейских кладбищ. Под ногами мягко шуршат опавшие хвойные листья и песок. День стоит знойный и душный. Мукуро одергивает липнущую к животу ткань футболки, позвякивает ремнем, пряча массивные кольца в карманы, и осторожно входит в тенистую прохладу. Жара раскаленного асфальта, смех с детской площадки, гомон машин и оживленного торгового квартала остаются позади. Кладбище встречает Мукуро как в первый раз — стрекотом цикад, громким дробным постукиванием по толстой коре, шорохом клейких от медвяной росы листьев клена. Он ласково кладёт на согнутую руку пышный букет белых лилий, вслепую отбивает звонок и отключает телефон. Десять лет он был вне зоны доступа сети — ничего страшного, если побудет еще час. Иероглифы имен он не различает — не умеет читать ничего, кроме каны, да и перед глазами всё плывет; дорогу находит наугад, по описанию: «Двести метров прямо, потом налево и еще сто метров. Там — на три часа. Дальше найдешь». Мукуро очень хочется потеряться, ничего не найти и упереться в пустырь. От одной мысли, что он узнает имя на надгробие, его бросает в дрожь и внутри будто что-то с звоном бьется. Может быть, надежда. Навстречу идет семья. Маленькая девочка в светло-розовом платье напевает песенку про мыльные пузыри*. От нее по спине бежит холодок; жуткий смысл, скрытый в песне, особенно сейчас кажется особенно… жутким. Мукуро окутывает едва заметное белое марево — легкая туманная дымка плывет за ним у самых ног. Он бы завернулся в иллюзию: так ему неуютно в родном теле, так неожиданно остро оно воспринимает мир. Хочется позорно удрать в темноту сосуда с цепями и раствором. Или куда еще, как можно дальше. Посылать вместо себя медиумов, видеть мир их глазами и не чувствовать ничего. Солнце оказалось слишком ярким, воздух — раскаленным, эмоции до тошноты сильными — ни к чему из этого Мукуро готов не был. Через двести метров, пару поворотов и еще пятьдесят шагов он останавливается под свесившим тяжелые ветви деревом. Имя на одиноком надгробие Мукуро под силу прочитать даже с его знаниями японской письменности. И он читает. Несколько раз читает, силясь найти ошибку, а когда понимает, что никакой ошибки нет — хватает ртом воздух, вскрикнув. Выдыхает резко, будто сейчас призрак ожил, вышел навстречу и двинул ему по ребрам. Жмурится, смаргивает несколько раз: в глазах неприятно щиплет. Наверное, аллергия на местную хвою — вот, даже нос заложило, а он не прихватил с собой никакой аптечки. С этим настоящим телом столько мороки… Оно уязвимо, смертно. Ноги не слушаются. Это не лилии падают из ослабевших рук — это Мукуро швыряет их на землю, неаккуратно, шумно, зло — нарушает покой усопших в надежде, что прилетит маленький страж дисциплины. Нахохлится, глянет на него крошечными черными глазками, может, даже цапнет за палец — что угодно, лишь бы не оглушительная тишина. Но здесь не пищит даже комар — Кёя никому не позволял при жизни нарушить его покой. Не удивительно, что и после смерти ничего не изменилось. Проходит тысяча лет, а Мукуро стоит и глупо смотрит перед собой. Аккуратное надгробие, скромная надпись: Хибари Кёя. Две даты. Куча визиток. «Вот так выглядит смерть», — думает Мукуро, и ему впервые настолько не по себе от того, что он видит. Кровь и чужая боль ничто по сравнению с царящей на кладбище тишиной и тем, что творится у него внутри. Даже отдаленное пение цикад доносится до него, как сквозь вату. Наконец пересилив себя, Мукуро делает шаг вперед, наклоняется и скользит голой рукой по шершавому камню. Не иллюзия. Всё происходит взаправду, нет никакого пламени тумана, кроме собственного. Гаснет последняя искорка надежды. — Я представлял нашу встречу иначе. — Рот упорно растягивается в улыбке. Он где-то читал, что так бывает от сильного стресса. Снова щиплет глаза от чертовой японской елки! Из-под ног ускользает опора, и Мукуро шумно падает на колени, до боли стискивая пальцами гранит. Опускает руку ниже, щупает штрихи иероглифов. Прикладывается губами между ними, чуть выше цифр, где зеркальная поверхность искажает его отражение, скользит по равнодушному металлу и упирается в надгробье лбом. Мукуро бьет озноб. Не хватает воздуха. Он дышит снова и снова, втягивает в себя запахи лета Намимори — клёна, хвои, теплого песка, прохладной, немного влажной земли, нагретого камня крыши средней школы. Дышит — и не может надышаться. — Всё, как ты хотел. Я стою перед тобой на коленях. К запахам лета вдруг примешивается тяжелый пряный аромат, который Мукуро где-то слышал, но не может понять, где. Так пах парфюм Каваллоне? Так пахло на вилле Сальвадоре, куда он зашел выяснить все обстоятельства чужой глупой смерти? Ну надо же — взорвать машину. Как это, оказывается, просто. Ты думаешь, что сильнее всех со своими коробочками и пламенем, а потом какой-нибудь идиот оставляет под твоей машиной бомбу. И уже никто не знает, что именно вы не поделили. Какая теперь разница? Оба будут молчать вечно. Сзади хрустит сломанная ветвь. — Ты доволен, Кёя? — не оборачиваясь, спрашивает Мукуро у камня. Спиной он чувствует жадный, изучающий взгляд. В голове уже лопаются вопросы, один за другим. Их слишком много, мысли проносятся на бешеной скорости, мечутся от «Ты ждал, что я приду, это была приманка?» и до «Я ненавижу тебя, ненавижу, не смей никогда умирать!..» — Нет. Это не считается, — слышит он в ответ. Сердце замирает и тут же срывается в галоп. Мукуро понимает: это не иллюзия, всё происходит взаправду, но ему нужно еще доказательство. Но ему некогда задавать вопросы — всё потом. Приложив руку к груди слева, Мукуро старается успокоиться, напомнить себе, что за стуком следует пауза, что нужно дышать и очень хорошо бы достать из иллюзии трезубец. Щелчок, с которым появляются из тонф шипы, Мукуро ни с чем не может перепутать.