Кляксы в виде жизней

Пахло жженой травой; ветер с юга принес ароматы сыра, цветов и кострища, а в носу щекотало от сжатого пламени: одежда, волосы, кожа — всё пахло перестрелкой. Белая повязка на предплечье Кёи впитывала его кровь. Мукуро мог легко рассмотреть алую кляксу: рука безвольно лежала у него на коленях, а лбом Кёя терся о его плечо, мыча что-то не слишком разборчивое. То ли что Карузо — мудаки, то ли что Ролл переел пламени и теперь пьян. Да ты тоже пьян, — хотел сказать Мукуро, но промолчал. Они сидели на траве под яблоневым деревом, постелив себе пиджаки. От ветра покачивались ветви, шумела зеленая листва, потом на землю шлепнулся тяжелый перезрелый плод. Светло-зеленый бок лоснился под нежарким вечерним солнцем. Вскинув голову, Кёя пьяно сощурился и сказал: — На макушку упадёт. — Яблоко, — настойчиво произнес Мукуро и улыбнулся, — и на том спасибо. — Спасибо, что не небо? — уточнил Кёя у его плеча, бегло поцеловав в шею. Ты похож на телёнка, — подумал Мукуро, — который потерял мамку. И напоминать об утреннем разговоре сейчас неуместно, но запахи лета и возможность перевести дух действовали одуряюще хорошо — куда там прерывать спокойствие ради драки. Они только что выбрались живыми из переделки, в кейсе — два миллиона. Джекпот, который Карузо не хотели отдавать. Интересно, как им спится в обломках казино? Хаято опять станет трясти бумажками; территория принадлежала альянсной семье, но сейчас даже думать об этом не получалось. От взгляда на ленивые облака в висках пульсировала усталость, хотелось сладко зевнуть и уснуть прямо на земле. Раньше Мукуро так делал. До Кёи. Задолго до Кёи. Интересно, что он сказал бы, увидев такую сцену? — Да, — ответил Мукуро. — Не небо. — Тогда пусть падает на твою, — великодушно разрешил Кёя.     Мукуро мог бы сказать что-нибудь гнусное или едкое: на Кёю подействует и теперь. Потом они подерутся. Потом… может быть, упадут в траву и будут целоваться, пока и этого не станет мало. Может быть, сядут в машину и еще неделю общаться будут только с помощью тонф с трезубцем — с Кёей никогда нельзя знать наверняка. Сегодня он рад победе, завтра скажет, что ты мне поддаешься, сражайся честно, Рокудо Мукуро. И тогда придётся драться по-злому, переходить между путями, создавать новые изощрённые иллюзии. Никто из противников Мукуро и не догадывается, кто его так вдохновляет. Наверное, это было бы даже весело, но Мукуро обессилен. Ночь подготовки к операции и нервотрепки. С Савадой просто нельзя работать спокойно. Он, если не использовал пламя, превращался в мямлю-параноика, грустно смотрел в глаза, говорил: «Кёко нельзя нервничать, Мукуро, пожалуйста, Хибари-сан, прошу вас, будьте осторожны. Кёко нельзя нервничать». А Кёя, не выдержав, взял и ответил: «Да родит она, все же в порядке». И Савада посмотрел на него с удивлением, а Мукуро — с гордостью, позвякивая льдом в стакане с минералкой. «Точно», — согласился Савада. Через полчаса Кёя спустился по лестнице вниз и помог Мукуро застегнуть кейс с поддельными купюрами. — Иллюзия была бы надежнее, — произнес Мукуро в пустоту. Щелкнул замок. — И это была моя реплика. — Что мир затопит прекрасное чистое море крови, а небо разверзнется и упадет? — Кёя усмехнулся, снял со столика кейс, переложил из руки в руку. Отросшие волосы прикрыли насмешливо прищуренные глаза. Этому ты тоже у меня научился, — рассеянно заметил Мукуро, и сердце в груди отозвалось учащенным стуком. — Не упадет. — Посмотрим.   От воспоминаний Мукуро отвлекли пальцы как раз в тот момент, когда Кёя медленно расстегивал пуговицы, чтобы приспустить его рубашку с плеч. Сказал: — С ширинкой справишься сам? — Не волнуйся, — бросил Мукуро небрежно и подцепил «собачку». К этому, как и к дракам, и к спорам, он тоже давно привык. Первые пару месяцев после заданий они не всегда успевали добраться хотя бы до машины; однажды Мукуро сбил себе локоть об осколок на полу, когда Кёя качнулся на его бедрах слишком резко, и еще неделю обещал, что если останется шрам… Не остался. Царапина покрылась тонкой корочкой, а та отвалилась еще через пару дней. С тех пор Кёя заказывал номера в гостинице, снимал квартиры или находил более пригодные места, чтобы уединиться. Трава под яблоней по сравнению с пятизвездочным отелем две недели назад никуда не годилась, но когда пальцы Кёи прошлись по животу Мукуро, а потом забрались под ткань трусов, это стало неважно. На ветру покачивались ветви. Облака будто нарочно ускорили бег. Где-то далеко блеяла коза, ну что она тут делает, что? Мукуро засмеялся, голова у него закружилась, стало легко и до боли между ребер хорошо. Вцепившись пальцами в пиджак под собой, Мукуро прижался спиной к груди Кёи, дернулся, толкнулся в руку и замычал. Алое пятно отчаянно двигалось из стороны в сторону. Мукуро отрешенно наблюдал за проступившими сквозь повязку каплями крови, пока в его животе все скручивалось, плавилось и дробилось. Кёя шумно дышал ему в ухо, и целовал за мочкой, и дергал рукой так, что красного на повязке становилось всё больше, а Мукуро всё сильнее хотелось выйти из собственной кожи. Нельзя, просто невыносимо так остро чувствовать — и горячую, сухую кожу, и мягкие поцелуи, и прохладный ветер на влажной от пота спине, и пламя, и шум ветвей яблони, и… Кёя не был возбужден — это Мукуро тоже чувствовал. Просто они успели завести традиции. Происходящее было важным ритуалом, который два первобытных человека исполняли под пристальным взглядом Кёиных божков: духов леса, камня, воды, — во что там верят японцы? Кёя никогда не отказывался от своих привычек. Они были ему так же дороги, как его шрамы. «Это память о моей жизни», — как-то сказал Кёя, когда Мукуро посетовал, что в этом переплетении узоров на коже невозможно угадать, какие оставил он.   До машины Мукуро сходил сам. Встал, застегнул штаны, звякнув ремнем и пошел, слегка пошатываясь. Мукуро чувствовал себя легким, как воздушный шарик, и каждое дуновение ветра, сбивавшее его с курса, только подтверждало выводы. Аптечка лежала на заднем сидении, брошенные рядом мобильники оповещали о десяти пропущенных на двоих. — Кёко нельзя волноваться, — пробормотал Мукуро и достал из аптечки бинт, вытащил из упаковки, хлопнул крышечкой. Уходя, хлопнул по запертому на ключ багажнику рукой — там лежал кейс. Кёя сидел на своем пиджаке, прижимал руку к груди и морщился, будто от солнца. Рядом валялось яблоко. — По макушке? — засмеялся Мукуро. — Нет. — Кёя мотнул головой. — Где ты был? — Повязку надо бы поменять. И ехать. А то Кёко нельзя волноваться. Бинт Мукуро кинул не глядя, Кёя тут же поймал. Всегда ловил. Они идеально выполняли свои задания, когда работали вдвоем, и даже не дрались — друг с другом. Оказалось, чувствовать, что спину прикроют, Кёе приятно. Рана на руке, небольшая, но глубокая, кровила. Маленький, проворный енот из коробочки Урагана успел поприветствовать Кёю зубами — и встретился с Роллом. Стянув старый бинт, Кёя стер свежую кровь чистым краем и скомкал повязку. Мукуро вздохнул, наклоняясь: — Шрам останется. — Не останется, — небрежно бросил Кёя. Хотелось бы верить, — прикусил язык Мукуро. Поцеловал худое, спрятанное в темную рубашку, плечо. — Посмотрим. — Скорее уж небо упадет, — ответил Кёя, поднимаясь на ноги. Затем наклонился, взял пиджак и отряхнул пару раз, удивительно красиво избегая многозначительного взгляда Мукуро. Этому он научился сам — поводов для гордости не находилось. — Ну конечно, — со всем доступным его голосу скепсисом ответил Мукуро и тоже схватил с земли пиджак, наклонившись. На мгновение взгляд Кёи замер на его лице, скользнул по шее, упал куда-то в сторону — на скатившееся с пиджака яблоко или на примятую траву, Мукуро не понял. Еще он не понял, зачем Кёя расстегивает рубашку. Понял не сразу — почему на его теле шрамов как будто бы стало раза в два меньше. — У тебя такое лицо, — заржал Кёя, закидывая рубашку на плечо, просто мачо из старого фильма. — Пойдем, а то Савада родит вместо жены от волнений. — Пойдем, — согласился Мукуро. Но с места не сдвинулся, и, пройдя несколько шагов, Кёя повернулся к нему — внимательный и спокойный. — Пламя Солнца? — хрипло спросил Мукуро. — И лазер. Джаннини придумал хороший. Пахло жженой травой, перешептывалась листва; солнце выжигало желтовато-розовые узоры шрамов на животе и плечах — длинные, аккуратные росчерки от трезубца; тень от волос прикрывала маленький шрам на шее — от кольца; на ключице синели два неровных пятна. И ничего лишнего.