Кляксы в виде жизней

…Они шли к этому очень долго, и путь был труден и тернист, и пролегал сквозь выжженные земли ада. Кёя двигался, не разбирая дороги — шел вперед, влекомый единственным, ослепительным в своей красоте чувством. Он шел на запах, как хищный зверь, и крался по чужому иллюзорному следу. На пути вырастали химеры и призраки, злые цветы с акульими челюстями, великаны с каменными молотами, мелкие бесы. Нос и рот заливала мутная слизь. Она пахла стоячей водой, гнилыми листьями, мокрым мхом. Каждое препятствие Кёя уничтожал — и шел дальше. Он шел на звук, как хищный зверь, и бежал вперед, хотя что-то всегда тянуло его назад. Часто его отвлекал перезвон несуществующих колокольчиков. Иногда по ночам Кёя слышал — странные шорохи, скрип петель на калитке, смех. Иногда даже днем его преследовал напев какой-то детской песенки, искаженный, как в сломанной музыкальной шкатулке. Кёя умел расслышать сквозь посторонний шум звук шагов и тихий смех — и шел дальше. …Иногда казалось: Кёя его никогда не нагонит. Ловить Мукуро — то же самое, что пытаться ухватить воздух. Мукуро ускользал в разгар битвы, оставляя после себя невесомую память: пламя Тумана на стенах домов, труп мафиозного Дона, каждый год в ноль-шестое-ноль-девятое, кошмарные сны в самый тяжелый час ночи. В это время по статистике совершается больше всего преступлений и самоубийств. Эту фразу ему тоже оставил, насмешливо щурясь, Мукуро. Но Кёя был упрям и последователен. Знал, что однажды ловушка захлопнется. Ждал. …Мукуро изящно обошел вся расставленные капканы, а последнему позволил захлопнуть железный рот со скрипом двери в спальню Кёи. В темноте алый глаз светился до стынущей крови жутко. Кёя хотел что-то сказать, но Мукуро не позволил. Прижал палец к его губам. Нос уловил запах влажной кожаной перчатки и чуть-чуть металла колец, которые минутой спустя глухо стукнулись об пол. Потом Мукуро положил невероятно горячую ладонь Кёе на бедро, и Кёя ему позволил — как позволил войти в свой дом, как позволил перевязать свои раны после неудачной встречи с солдатами Миллефиоре, как позволил касаться себя мягко и бережно. В взгляде Мукуро даже сейчас было столько ужаса, а в невесомой руке на бедре столько нежности, что Кёя ему позволил. А потом Мукуро позволил Кёе. И всё повторилось. …И Кёя задвигался — вместе с ним задвигалась ночь. Поплыла, тронувшись с места, по потолку; потекла черным водопадом по стенам. Грохот тьмы, густой и шумной, звенел в ушах, стучал вместо сердца. Темнота свистела хриплым дыханием, шуршала простынями, эхом вторила стонам. Гибко извивался в его руках Мукуро и хватался за плечи. Он стонал бессильно, обреченно и зло всякий раз, когда пальцы дрожащие ладони соскальзывали, а Кёя прижимался всё крепче, пока на них наступала сгустившаяся темнота. Мир перевернулся, потолок и пол поменялись местами, перед глазами мелькнуло — черное и белое — влажные пряди на плечах, натянутая кожа на мокрой шее — и растворилось во мраке. Остался только черный-черный водопад на стенах и потолке. Чтобы не рухнуть в омут, Хибари со всей силы вдавил пальцы в бедра Мукуро, упершегося руками по обе стороны от его головы. Видимо, тоже боялся сорваться. Они сопротивлялись натиску темноты и грохочущих водопадов еще недолго — целую вечность, но всё-таки ухнули вниз один за другим в самый тяжелый час перед рассветом. …Когда Кёя разлепил веки, светило солнце. Мукуро сидел на краю кровати, одетый в его халат — слишком короткий в рукавах. — Вижу, ты чувствуешь себя как дома. Пожав плечами, Мукуро потянулся. Вот сейчас, — подумал Кёя почти обреченно, — всё и кончится. Многолетняя погоня за призраком увенчалась успехом, и злой дух навсегда должен покинуть его жизнь и дом. Когда он откроет глаза в следующий раз, то увидит только бледно-синие струи Тумана. В подтверждение своей мысли Кёя закрыл и открыл глаза, будто моргнул. Тяжело упираясь рукой в кровать, Мукуро скользил пальцами по его повязке. Вид у него был, что у озабоченного состоянием тяжелого больного доктора. — Завтрака в постель не жди, — после паузы сказал ему Мукуро и прикрыл рот зевая. — Не так уж ты и болен. — Ага, — охотно согласился Кёя, роняя Мукуро на кровать рядом. Раз завтрака ждать не придется, а этот халат все равно ему мал, — решил Кёя, но додумать не успел. Мир перевернулся, и день поплыл, и больше не было посторонних шорохов, и не осталось ни одной злой химеры. На стенах его спальни распускались цветы с фиолетовыми лепестками.