RK800

Ненавидимый им город умер, и только он один стоит, сжигаемый отвесными лучами, упершись лицом в небо. (М. Булгаков «Мастер и Маргарита»)

      Каждый день на улицах патрулировали во главе с работниками бюро внутренней безопасности целые отряды андроидов-карателей (их бездушные яркие голубые глаза, светящиеся в ночи, пугают меня и по сей день), они и доносили о каждом подозрительном шаге каждого жителя государства ей прямо в кабинет, не сходя с своего рабочего места, после чего за ними, ничего не подозревающими жителями, начиналась усиленная слежка с помощью полицейских, камер наблюдения и личных андроидов, если таковые имелись.       Достижение научного прогресса, идущее на пользу только государству, а не его мирному народу, что тут еще сказать.       Сначала это была игра. Даже нет. Это была идея отмщения, которой будучи ребенком я однажды загорелся. Для детей десятилетнего возраста особенно нашей страны, где без ведома государства нельзя ступить и шагу, она была еще и наивна до безобразия. Но мне было наплевать, потому что я не хотел больше терять дорогих мне людей.       Но заразив его своими идеями, я понял, что он не никогда отступит, пока не воплотит их в жизнь. Маркус часто мне говорил, что эти идеи — наше будущее, но я знал — такого никогда не будет, ведь у этой страны не было будущего.       Оглядываясь назад, сейчас я понимаю, что уже не тот маленький мальчик, который когда-то носился по грязным улицам самого бедного района Детройта, зоны «отбросов», в драных шортах и футболке старшего брата, бывшей ему на пару размеров больше. Я не был постоянно избитым более взрослыми ребятами, чьи родители не работали в партии и не имели красивой формы, бейджика и личного номера. Теперь мою семью никто не презирает, да и я сам теперь волен избивать и убивать всех, кто мне не нравится. Я не получал тумаков от старшего брата из-за слишком разных взглядов на жизнь, потому что у меня его не было. В отличии от того мальчика я попробовал конфеты. Но я также как и тот мальчик не ходил в школу, любил девочку из дома напротив и просто хотел жить немного лучше.       Сложно представить, но месяц назад мне исполнилось двадцать три года, хотя я совсем не ощущаю себя на свой возраст. Наоборот, кажется, что мне где-то около сорока и жизнь клонится к закату. Многие из моего отдела смотрят на меня как на нечто из другого мира, поскольку обычно в том бюро, где я работал еще с тринадцати лет и продолжаю работать по сей день, обычно никто дольше пары лет не задерживается на своих местах. А все потому что на кого-то доносят сослуживцы, кого-то убивают при исполнении, кого-то увольняют за малейшие проступки (вроде незначительной ошибки в документе, опоздание на минуту), а кто-то не нравится главе нашего отдела.       Самое ужасное то, что пусть мы и работаем почти в «сердце» нашего гнилого общества, но даже нам денег едва хватает на самое необходимое: одежду, средства гигиены, иногда на спички и лезвия для бритвы, просто-напросто больше всего средств забирает обязательная различная партийная деятельность, как, например, сбор средств на проведение парада для поднятия нашего патриотического духа. Зато талонов на питание давали с избытком, учитывая тот факт, что за месяц около 5% населения Детройта, в основном из «отбросов», погибало от голода, а число работников бюро внутренней безопасности составляло всего лишь каких-то двадцать пять человек.       Единственный плюс работы на нее. Он же и минус. Каждый раз, когда я пил настоящий зерновой кофе после тяжелого рабочего дня, крепко обнимая свою жену, а не странный порошок, который почти и не пахнет кофе, ел бутерброды с настоящим пшеничным хлебом и мясной колбасой, а не крашенную бумагу или просто мог позволить себе питаться три раза в день, то начинал чувствовать угрызения совести. Эти пять процентов, застревали у меня комом в горле и не давали спокойно жить, отчего талоны с каждым месяцем накапливались, а чувство вины росло. Но у моей жены не было таких проблем с «совестью» и статистика волновала ее в последнюю очередь, и мало-помалу талоны исчезали из верхнего шкафа на нашей маленькой кухне, пускай почти каждую неделю к ним прибавлялись новые.       В тот день меня пораньше отпустили с работы, и я решил прогуляться до квартиры, выданной мне государством, пешком, а не поехать на отдельном автобусе для партийцев, работающих в бюро. Конечно, поступок считался слишком рискованным, но мне было все равно. В свои годы, я понял, что жить мне просто не для кого. Друзей я потерял, как и «любовь всей своей жизни» (так называют человека, которого ты не можешь выкинуть из своих мыслей, хотя он уже седьмой год лежит в могиле). Да, у меня была красавица жена, но… Она не могла вновь разбудить во мне те чувства, которые однажды вызвал тот мужчина. И дело тут совсем не в ориентации, поверьте.       Была, конечно, еще квартира. Но и с ней мы друг друга не любили, она сыпала мне соль на раны, а я постоянно в ней что-то ломал. В этой квартире я жил еще с шестнадцати, после того, как моему возлюбленному всадили пулю в лоб на глазах почти у всего государства.       Семью мою расстреляли, только мне исполнилось тринадцать лет, по доносу старшего брата Ричарда за хранение дореволюционной литературы, каким-то образом угрожавшей целостности Единого Государства.       Если быть честным, то брата я никогда не любил и даже не скучаю по нему, а он никогда не любил меня. Но спустя года теперь, когда моя злость поутихла, я начал понимать его. Мы были соперниками друг для друга в этой тяжелой борьбе за выживание, где детская смертность, после долгого соревнования, превысила взрослую в три раза. Дети взрослели уже в пять и думали, как им бороться за свою жизнь: кто-то работал, кто-то жертвовал собой, чтобы прокормить семью. В голодные годы за каннибализм не осуждали, все понимали, что нужно как-то выживать дальше. Ричард же пошел по пути вранья и клеветы. Не самый лучший выбор, но были, конечно, и хуже (воровство и проституция, например).       Я сам не понимаю как, но брат сумел поступить в школу будучи отбросом (меня это действительно восхищало), хотя там Ричард часто врал про должность отца в партии своим городским друзьям и угрожал учителям доносами и расправой, от чего получал самые лучшие оценки. В общем, он понял систему выживания в этой стране. Брат любил отбирать игрушки, видеть, как страдают другие, и хотел занять свое место в бюро внутренних дел, потому что они занимались по сути тем же чем и он, только в более крупных масштабах: смотрели, как страдают другие, и убивали их, если чувствовали опасность.       Иронично, но брат почти сделал это. Он поступил на работу в бюро.       Ричард ненавидел семью, то, что мы жили в старом доме, в душной маленькой квартирке и спали на куче тряпья на полу, а наши соседи были не почитаемые работники бюро, а алкоголики, которые мочились себе в штаны. Но больше всего он ненавидел меня, потому что я не врал. Я был для него объектом зависти, хотя учился на дому и читал только то, что приносил тайком для меня отец, мать казалась ему слишком сентиментальной и слабой, хотя после того, как она прокормила нас во время «великого обхода», я сам так не считал. Отец же был «вшивым секретаришкой» и законченным неудачником, которому даже форму выдали на размер больше, чем нужно. Но отцу нравилась эта работа. Он говорил мне, что так чувствует себя каким-то важным человеком, да и на другой работе больше денег ему бы не платили.       Я знал, что папа мог бы продвигаться дальше по карьерной лестнице, и Ричард это знал. Он мог войти в букинистическое бюро и жить почти круглые сутки на работе. Только к сожалению, а может и к счастью, он слишком любил свою семью, а мы с мамой любили его, поэтому отец оставался «вшивым секретаришкой», считавшим свою работу важной.       Как ни странно, на момент доноса Ричарда у нас не было ни одной книги в доме. Отец так боялся разозлить смотрительницу и потерять работу, что сжигал даже прочитанные им партийные газеты (особенно во времена патрулей они еще недочитанными уже летели в топку), что уж говорить про книги, которые давались мне. Только всем оказалось на это наплевать. Отца и мать все равно приставили на центральной площади к стенке, а после сожгли на свалке вместе с мусором. Позднее казнили и брата за ложный донос, когда он шел из школы домой.       Так в свои тринадцать лет я остался один с мыслями о свободе и безумным страхом в душе.       Возвращаясь к своей городской квартире… Она была такой же маленькой, серой и душной. Первое чувство, которое я испытал, оказавшись в ней, — одиночество. Она была моим напоминанием о том, что я потерял семью, потерял друзей и вновь лишился любимого человека. Серые обои, плесень в ванной, перебои горячей воды и минимум мебели (кроме стола и двух стульев на кухне, холодильника, плиты и кровати там ничего не было) и одинокое окно, откуда было видно лишь серую железную дорогу с не менее серым городом, ярким пятном которого был огромный плакат с ее изображением, гласивший:

ЖИЗНЬ — ЭТО ВОЙНА НЕЗНАНИЕ — СВОБОДА СМОТРИТЕЛЬНИЦА— НАШЕ БУДУЩЕЕ

      Конечно, первое время я не мог уснуть в этом месте. Постоянно ходившие поезда то и дело будили меня, даже если я смертельно уставал на службе. Но больше чем шум меня убивало только одиночество. Порой работе не удавалось заглушить мои душевные раны, и тогда мне просто хотелось тихо покончить с собой в этом забытым богом месте. Как правило такие дела скрывались, вместе с исчезновениями многих работников разнообразных бюро, неугодных партии и переставших приносить ей пользу, а так же подверженных произволу самой смотрительницы. Но я не мог позволить себе умереть, потому что был уверен, что он тоже не хотел бы этого.