RK800

      Я медленно шагал по улицам Детройта и почему-то вчитывался в бесконечные лозунги: «ДОЛОЙ БЕЗРАБОТИЦУ! ДОЛОЙ ДЕВИАНТСТВО!», «СМОТРИТЕЛЬНИЦА СЛЕДИТ ЗА КАЖДЫМ!», «КАЖДЫЙ ТОВАРИЩ ОБЯЗАН ВСТУПИТЬ В ПАРТИЮ ДЛЯ ПОДДЕРЖАНИЯ ПРОЦВЕТАНИЯ СВОЕГО ГОСУДАРСТВА!». Больше всего меня позабавил плакат с изображением дородной и крепкой женщины, которая стояла с плугом в поле, а ниже было написано: «РАБОТАЙ В ТРОЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МОЖЕШЬ, ДАБЫ ОБЕСПЕЧИТЬ ГОСУДАРСТВУ СТАБИЛЬНОСТЬ И ПРОЦВЕТАНИЕ!» и прочие (конечно, это еще не весь список, для его составления потребовался бы не один день, так как букинистическое бюро преуспевает не только в написании однотипной идеологической литературы).       И почему-то я задумался о том, что Единое Государство не делает научные открытия на благо народа, а работает только на безопасность и обеспечение работоспособности бюро. Бюро имеет при себе андроидов, микроволновки, кофемашины, навороченные камеры видеонаблюдения и компьютеры, а половина населения не имеет даже стиральной машины, не говоря о том, что плиты газовые, а кипятильник и домашний телефон едва не новинки техники. Справедливо ли это?       За своими мыслями я и не заметил, как оказался на развалинах своего старого дома в ныне разрушенном и пустом районе «отбросов». Эти районы были наполнены самыми яркими представителями Единого Государства, называвшимися по велению смотрительницы «отбросами общества». Подразумевалось, что все жившие там люди, отказываясь вступать в партию или распространяя свои идеи о равенстве, «отравляли» жизнь Единого Государства и ставили под сомнения управление великой смотрительницы. В ряды «отбросов» чаще всего входили: некоторые врачи, учителя, писатели и поэты, мыслители, философы, определенный круг докторов наук, порой даже военные и прочие люди, которые умели думать и не хотели принимать новую политику, а так же особенно неугодные самой смотрительнице были сосланы в районы «отбросов». Люди, которые же не хотели работать или продолжали бунтовать, отправлялись в лагеря или на заводы (разница не была особо большой, потому что никто оттуда не возвращался).       Оказавшись на этих развалинах, я присел на старые каменные холодные ступеньки и как будто попал в те далекие времена. В нос ударил запах кипяченой лимонной воды, что мы пили вместо чая, безвкусную овсянку, от которой меня часто тошнило после завтрака, хотя иногда нашей едой за целый день был только черствый ломоть хлеба. Просто потому что папе как секретарю не полагалось талонов на еду, не говоря уже про какую-то домашнюю технику, ведь он не выполнял опасной и «важной» по меркам бюро работы. Школу, где наша с Ричардом мать преподавала историю, разбомбили еще при гражданской войне, случившийся пять лет назад. Войны в нашей стране были бесконечными. После этого она работала только в поле (летом с собой брала меня и Ричарда, иногда с нами напрашивалась и одна девочка, жившая напротив), за что и получала два мешка пшеницы и немного овощей за свой труд.       И сидя на ступеньках места, где когда-то вырос, я вспомнил его. Я вспомнил, как наши пути разошлись и все, о чем мы говорили встретившись лицом к лицу через несколько лет. И что-то мне подсказывало, что это будет моя последняя прогулка.       В этом же районе жил мой друг детства. В этом же районе жил мой друг детства. Его звали Маркус, вечно загорелый, с короткими вечно торчащими, словно иголки у ежика, волосами. Трудно поверить, но подружились мы благодаря его гетерохромии*. Это правда невероятно, когда у человека левый глаз зеленый, а правый — голубой. Вот я и пристал к нему с различными расспросами, почему у него такие глаза, хотя ему сначала не очень то и нравились эти разговоры, но впоследствии нас нельзя было оторвать друг от друга. Маркус был выходцем импровизированного детского дома, который организовал меценат Карл Манфред. Карл был некогда весьма известным художником, пока его не коснулась цензура, от его богатства почти ничего не осталось на тот момент (хотя он мог себе позволить подкупить патруль). Детский дом был организован в память о его исчезнувшем сыне Лео, которого смотрительница отправила на угольные рудники. Там он и пропал. Как я и говорил раньше — никто оттуда не возвращается, но Карл не хотел, чтобы другие дети страдали на рудниках или рано «взрослели», поэтому брал под свое крыло всех, кого мог.       Детьми мы часто бегали вместе с Маркусом и еще одной девочкой по всему району и искали неприятности себе на голову. В подвалах мы находили старые книги, в которых было написано о многих непонятных нам тогда вещей об экономике или политике (вроде тех, которые заставлял меня читать отец), расспрашивали некоторых взрослых о жизни до «идеального» государства, созданного великой смотрительницей, пели дореволюционные песни, играли в игры, шалили и просто мечтали о свободе от клейма «отброса».       Каждую неделю в район приходили андроиды во главе с работниками бюро безопасности: собирали налоги, а так же казнили на месте некоторых «буйных» людей, не желавших расставаться с едва нажитым имуществом. Такая судьба однажды постигла и девочку с которой мы бегали… Ее звали Кара или Кэра… Не могу сказать точно, но эта девочка была милой и сильно нравилась мне. Когда мы все вместе трудились на паханных полях, в свое десятилетие я даже проявил смелость признаться ей в любви. Запинаясь и отчаянно краснея, я перечислял все, что мне в ней нравилось, но…       — Понимаешь… — тихо начала девочка, снимая с одной из косички резинку и начиная ее расплетать, ее голубые глаза странно поблескивали в вечернем свете, пухлые щеки налились легким румянцем, а розовые губы дрожали, словно она вот вот заплачет. — Ты мне тоже нравишься. Еще с первой встречи, когда Маркус хотел побить какого-то мальчика, за то, что тот дразнился шоколадом и говорил, что отбросам такого не позволено есть, а ты его остановил. Хотя тот мальчик был прав, для государства мы всего лишь мусор, который рано или поздно будет отправлен на черные работы или просто нас расстреляют как скот на потехе партийцам. Но мы думаем и понимаем, что смотрительница не делает нашу страну лучше, и это нас отличает от людей трудящихся на благо партии, хотя может быть некоторые просто как и мы хотят выжить в этом мире…       Мы сидели на крыльце старого сарайчика, в который по окончании работ складывались все инструменты и смотрели на трудящихся взрослых. Я слушал ее, буквально ловил каждое слово, внимательно разглядывая свои мозолистые руки и кидая кроткие взгляды на каштановые распустившиеся волосы, которые развивал ветер. Девочка помолчала, а после на ее глаза навернулись слезы.       — Каждый день доносы. Каждый день пропажи. И мне… Мне просто страшно от этого. — по ее лицу текли слезы, а я лишь продолжал смотреть, как они скатываются по щекам и разбиваются о ее легкое синее платье, потому что не знал, что делать, когда девочки плачут. — Страшно даже кого-то любить, боясь, что это незаконно. Мы — отбросы. Нам запрещено даже просто так выходить в город, но что, если я тоже хочу сходить в парк? Поесть мороженного? Хочу ходить в школу, а не работать в поле, зарабатывая на руках мозоли и талоны на хлеб. Просто хочу жить и не бояться, что однажды я просто исчезну, как моя сестра…       — Я буду рядом, Кара. Прослежу чтобы ничего с тобой не случилось. Обещаю. Потому что я не боюсь. — только и смог сказать я, взяв в свою левую руку ее правую и сжав ее с каким-то отчаянием (как будто еще тогда знал, что держу ее в последний раз). Я солгал ей, когда сказал: «не боюсь», но больше ничего другого мне не пришло в голову, а ей видимо и ненужна была правда. Меня пугало, что в свои одиннадцать лет она говорит как взрослая, хотя все мы взрослели рано и это было не удивительно.       Она плакала, положив голову мне на плечо, а я просто гладил ее руку и смотрел, как солнце заходит за горизонт. Признание в итоге вышло каким-то грустным, не таким, как описывали его мои родители или как было рассказано о нем в некоторых книгах, однако вечером, провожая Кару до дома (я все-таки вспомнил, как ее звали), в первый и последний раз мы неловко поцеловались. Краснея и смущаясь, она вбежала в свой старенький полуразвалившийся дом и помахала мне рукой. Ричард меня подкалывал весь вечер и говорил, что у меня появилась подружка еще до того, как волосы на лобке, но я не обращал на это внимания, даже не понимая о чем он говорит. Все мысли были лишь о Каре, ее развивающихся волосах, отливающих золотом в лучах закатного солнца, голубых глазах и том робком неумелом поцелуе.       Больше нам не суждено было встретиться.       Ее семью «забрали» во время ночного обхода. Их даже ни в чем не обвиняли, просто расстреляли на месте, как и многие другие семьи. Тело Кары нашли в ее комнате, она лежала вцепившись в юбку матери и когда я нес ее мертвое тело к массовому захоронению то заметил, что глаза девочки не были красными от слез, и во мне теплилась надежда, что она умирала, думая о чем-то хорошем. Единственное, что осталось у меня на память от Кары — ее небольшая тряпичная кукла Алиса, которую она сшила вместе с матерью, представляя, что это ее младшая сестра. Хотя на самом деле она (Алиса) погибла от голода в пятимесячном возрасте еще во время «великого обхода», когда у «отбросов» забирали всю еду, оставляя лишь немного хлеба и воду… Тогда мы, еле живые, выкапывали по всему району братские могилы, пока на главной площади устраивали парад, посвященный победе нашего великого единого государства. И звуки радости и музыки эхом доносились до наших ушей. И все же я не мог перестать думать о том, что дом Кары был напротив нашего…       С того момента я не смел ни в кого влюбляться, а может и просто не хотел (хотя было одно небольшое исключение). Даже моя жена Трейси, работающая в бюро посвященному развитию молодежи (на самом она мне нравилась, конечно для многих она была слишком своеобразной девушкой из-за синего оттенка волос, но ее готовность буквально снять с себя последние трусы на благо партии и отдать последнюю буханку хлеба меня просто вымораживала). Не могу сказать, что Трейси была для меня чужой, но можно ли вообще назвать ее женой, если мы не виделись целыми днями из-за ее работы в партии, жили в разных комнатах, а еще за мной ее «прикрепило» государство вместе с распиской о совершеннолетии. Ни любви, ни желания быть друг с другом у нас не было, это была обязанность, навязанная государством — размножаться и создавать новых членов партии. Поэтому раз в месяц мы встречались в моей спальне и занимались «размножением», назвать это по-другому у меня язык не поворачивается.       Однако с потерей Кары, помимо горечи и ужаса было еще что-то, что поселилось в моем сердце. Это что-то душило меня идеями о свободе и равенстве. Сокрушаясь о смерти Кары, я заразил этими идеями своего друга. Вместе с Маркусом, мы начали заниматься тем, о чем было незаконно даже думать. Прячась по забытым богом погребам и подвалам, собирая сторонников (конечно сторонники были не из взрослых, а среди ровесников: это были такие же дети как я или Маркус, которые хотели быть обычными детьми). Мы начали разрабатывать переворот, который изменил бы судьбы множества «отбросов».       Мы больше не хотели быть «отбросами», мы не боялись смотрительницы. Единственное чего мы хотели — быть людьми. Занимаясь вылазками, выучив места, где стоят андроиды, и составив расписание всех проверок и обходов, мы научились их избегать и оставаться незамеченными. Однажды, когда мне стукнуло двенадцать, мне даже довелось увидеть, как на главной площади везли в клетках военнопленных на специальных грузовых машинах. Я не знал, с кем была война на этот раз, а потому немного удивился, что те, кого партия называла «чумой, угрожающей целостности нашего государства и его величию» оказались простыми людьми. Запуганными, отчаявшимися, изнеможенными и молящими бога о быстрой кончине людьми. И увиденное вновь поселило во мне странное чувство. Действительно ли смотрительница была панацеей нашего мира или же является корнем всех бед?