RK800

      В четыре утра вражеские самолеты прекратили сбрасывать бомбы на Детройт. Я знал точное время, потому что незадолго до этого на главной площади часы именуемые «хронометром» прозвонили ровно четыре раза. Всю ночь я просидел в нашем подвале, прижав колени к груди и слушая, как урчит живот, а разрывающиеся бомбы рушат наш потонувший в людской крови город. В тот момент, когда я увидел в тусклом свете лампы, рядом с собой Ричарда, сидящего лицом ко мне, так же прижавшего колени к груди и внимательно изучающего потолок нашего подвала, я сильно пожалел, что оставил на кладбище Алису, в тот момент мне определенно не хватало чего-то (или кого-то) что помогло бы мне не бояться, и брат с этим не справлялся.       — А помнишь, как папа отправил тебя в подвал за запасной лампочкой? Ты тогда устроил такую истерику, что тебя даже выпороли. А ведь отец очень редко злился.       — Я не хочу об этом говорить, — тихо произнес я, опустив голову.       — Но я часть твоего воображения, Коннор, — выдохнул Ричард. — Если бы ты не хотел на самом деле, чтобы я тут сидел и выносил тебе мозг, то меня бы тут не было. И это была чистая правда, хотя я и ненавидел брата и каждое слово вылетающее из его поганого рта, но он составлял мне хоть какую-никакую компанию. Может быть я и походил на сумасшедшего в те мгновения, но для себя я думал так: «Если люди в моменты отчаяния обращаются к воображаемую богу, то почему я не могу общаться с воображаемым братом?»       — Так почему ты устроил истерику.       — Потому что ты рассказал, что в подвалах обитают чудовища. Они едят маленьких мальчиков, которые боятся темноты.       — А сейчас что? — Ричард перевел свой взгляд на меня. — Почему ты сидишь в этом страшном подвале, зная что в любой момент лампочка может перестать работать? И в тот момент я подумал о Каре. Представлял, что она сидит рядом со мной, живая и теплая, положив свою голову мне на плечо. Она пахнет дешевым мылом, держит меня за руку, а ее волосы щекочут мою щеку. У Кары все те же косички, то же синее платье и те же полные слез голубые глаза. Хотя, если подумать, она жила тогда и продолжает жить по сей день, но, к несчастью, только в моих воспоминаниях. И как только эта печальная мысль посетила меня, я тихо проговорил в пустоту:       — Возможно больше чем темноты, теперь я боюсь только одиночества.       Однако, подумав о ее голубых глазах, я вспоминал того странного растрепанного человека на кладбище и его слова: «Если вдруг тебе будет некуда идти, то подходи к бюро внутренних дел к восьми утра. Я тебя там встречу…»       — Это плохая идея, Коннор, — моментально возразил брат, поняв к чему ведут мои мысли. — Что если он тебя обманет? Сдаст карателям? Ты хоть думал об этом?       И я действительно думал, что будет, если я рискну появиться в бюро внутренних дел. Но что со мной будет, если не рискну? Умру с голоду. Пойду воровать или торговать телом, но рано или поздно меня отправят на площадь. Может за воровство, а может за «демонстрацию неподобающего поведения», которая обычно не была свойственна детям.       — Раз ты все решил и взвесил все «за» и «против», — отозвался Ричард, теперь он почему-то стоял, оперевшись спиной на одну из полок с папиными ржавыми инструментами. — То давай посмотрим куда заведет нас эта дорога.       — Только не бросай меня, Ричард… — дрогнувшим на миг голосом произнес я и протянул к нему руку.       — Никогда нытик, — отозвался брат, прежде чем исчезнуть.       —Жизнь — война, незнание*… — я замолчал и шумно втянул носом прохладный пыльный воздух от чего закалялся. — Незнание будущего пугает теперь нас больше, чем смерть…       Хронометр пробивал пятый раз, когда я закрыл глаза и лег на холодный бетонный пол подвала. Я думал нормально ли просить свое воображение остаться рядом, думал о первых лучах солнца, освещающих городские разрушения. О том сколько людей могло погибнуть сегодня ночью и не погиб ли тот странный человек с печальными голубыми глазами. Казалось, что я не смогу уснуть в это утро, но только эта мысль промелькнула в голове, как мои глаза закрылись сами собой, а я все так же отчаянно прижимал к себе колени, лежа на холодном бетонном полу подвала.       Когда я проснулся от стука собственных зубов, то тело ломило и не желало шевелиться. От холода я не чувствовал пальцев рук и понял, что мне нужно было что-то ещё одеть чтобы не умереть от холода. Не зная сколько сейчас времени, медленно, широко расставляя ноги, чтобы не схватить судорогу по дороге и не рухнуть с лестницы, я вышел из подвала и прошелся по дому. Солнечные лучи пробивались сквозь заколоченные окна, а я ежился от холода, отчаянно пытаясь угадать сколько сейчас времени, наконец в голову пришла идея, что какие-то вещи должны были остаться наверху. Только кроме пары бродяг на втором этаже, нашедших убежище в этом доме во время бомбежки, больше никого не было. Поэтому я поплелся в гостиную и в огромном комоде нашел нетронутые вещи мамы, а среди них и свитер, который она вязала для папы, но после первой же примерки, спрятала его в комод. И теперь я понимал почему. Свитер был ужасен, он сильно кололся, где-то был неумело связан, а про его массивные размеры лучше просто молчать, а еще от пыли из светло-коричневого свитер стал серым. Но выбирать мне не приходилось.       Услышав как хронометр пробил семь раз, я даже вздрогнул от неожиданности, слишком уж внезапно это происходило, и вспомнил, что мужчина сказал подходить к главштабу бюро в восемь, а потому я решил, что время у меня еще есть. Прибрался где смог и как смог, а после порылся на полках в подвале в поисках гвоздя. Мне не хотелось, чтобы дом в котором прошла вся моя короткая жизнь пустовал, поэтому хотел нацарапать на входной двери, что-то вроде: «Этот дом ищет такую же добрую и замечательную семью, как та, что жила тут раньше», но быстро передумал, выкинув гвоздь и вспомнив про бродяг наверху. Может быть, этот дом принесет им больше радости, чем нашей семье.       Я брел по главной пустынной улице района отбросов, пиная мелкие камни, разбросанные по дороге, и думал только о том, в каком направлении находится главштаб. На улице было так тихо, что мне казалось, будто бы я остался один. Словно этой ночью все население нашего района вымерло, хотя понимал, что кто-то, может, просто боится выходить на улицу, ожидая нового налета бомбардировщиков, а кто-то еще спит в это время. Но внезапно тишину нарушил веселый и звонкий девичий смех, а после к нему добавился еще мужской и несколько мальчишечьих, а еще через мгновение, я увидел как Саймон, Джош и Лютер несут коробки с провиантом, а Норт катит в весьма потрепанном кресле-каталке Карла Манфреда.       Увидев этого мужчину, я не удержался и помахал ему рукой, а, почувствовав на себе полные ненависти взгляды, робко опустил ее обратно. Карл что-то сказал ребятам, и они продолжили нести свою ношу, скрываясь за ближайшим поворотом, а я остался с ним наедине.       — Еще вчера вы с Маркусом не давали мне спокойно посидеть даже пять минут, воруя кисточки и разрисовывая обои, а после смерти своих родителей ты совсем перестал к нам заходить. Похоже эта потеря стала сильным ударом для тебя, Коннор, — теплая ладонь старика легла мне на плечо, а сам он смотрел на меня добрым с толикой сочувствия взглядом, что заставило меня слегка улыбнуться.       — Я… — к горлу подступил ком, я не знал, посвящал ли Маркус своего отца в дела Иерихона или умалчивал, но вывалить всю правду об организации посреди улицы было бы очень глупо с моей стороны. — Я просто запутался. Не знаю, что мне делать.       — Понимаю, мальчик мой, смерть близких оставляет в нас свой след, — Карл взял меня за руку, а я лишь положил свою руку на его и почему-то от слова «след», мне в голову пришла мысль об ожогах мамы, но я заставил ее покинуть мою голову. — Уверен, — продолжил мужчина, чуть улыбаясь, — что ты начал многого бояться, а может наоборот, я ошибаюсь, и ты окреп духом. Может ты нашел верный путь своей жизни или вовсе сбился с пути. После того как я похоронил Лео, например, я перестал бояться смерти, но это не мешает мне отчаянно цепляться за свои кисти, потому что порой мне кажется, что я многое не смог донести до этого мира. Но сейчас у меня есть Маркус, или Норт, она очень способная девочка. Я уверен, что через свои картины они смогут донести до людей то, чего не смог донести я.       От этого разговора я лишь тихо вздохнул и опустил голову:       — Только я один ничего не умею.       — Знаешь Коннор, — мистер Манфред коснулся рукой моего подбородка, чтобы я вновь поднял голову и посмотрел ему в глаза. — Даже если ты ничего не умеешь, это не делает тебя менее особенным, чем ты есть сейчас. Ты можешь не ходить в школу, но написать философский трактат, если тебе действительно есть о чем подумать и чему научить других. Или же не писать ничего. Судьбу человека определяет только он сам, Коннор, и не надо бояться совершать ошибки, — Карл посмотрел в сторону ржавых огромных ворот с номером нашего района «T**-002***». — У тебя есть выбор: сидеть и дальше в этой дыре или пытаться пробиться в люди.       — Нормально ли это, что отброс идет пытать счастье в город?        Манфред лишь усмехнулся и покачал головой.       — Не бойся, Христос тоже имеет две природы: Бога и человека, как ты или любой житель этого места.       — Я не понимаю, — на самом деле, как бы не шептались о Карле Манфреде соседки, то, что он «не от мира всего» или «говорит откровенную чушь», я всегда любил его послушать. Его речи были весьма мудры, а советы выручали из беды. Для меня он был неким идеалом, которым я хотел бы стать.       — Мы все имеем клеймо «отбросов», но в то же время мы люди. — невольно улыбка на моем лице на мгновение стала чуть шире, но она исчезла, как только Карл чуть сильнее сжал мою ладонь в своей. — И запомни, Коннор, я говорил эти слова Маркусу не один раз. Если ты пойдешь своей дорогой, то тебе придется очень нелегко, потому что этот мир не любит тех, кто не как все. Тебе придется защищать себя и совершать выбор, от которого будет зависеть вся твоя жизнь, а может и не только твоя. Реши, кто ты, мальчик мой. И никому не позволяй отбирать это право выбора.       Я лишь робко кивнул, обнял на последок Карла и побежал в сторону ворот, за которыми скрывался Детройт.       — Береги себя, — крикнул мужчина.       — Обязательно! — прокричал я в ответ, помахав ему рукой на прощание.       Кое-как открыв ворота и набрав в легкие побольше воздуха, я сильно зажмурился, а после сделал шаг за ту «невидимую» черту, все это время отделявшую «отбросов» от «партийцев», и почувствовал некоторое облегчение. Теперь я больше не был отбросом. Только не для себя.       Уверенным шагом, следуя дорожным указателям, я направился к площади (папа часто рассказывал мне о видах на вечернюю площадь из главштаба, а потому я и взял направление туда). Только вот я и представить не мог, что ровно после восьми ударов хронометра, партийцы словно андроиды, подчиняющиеся законам времени, будут появляться то тут, то там. И когда я это увидел, то очень сильно испугался.       Все как один были одеты в странную одежду, непохожую на одежду обычных людей, и я не мог понять, почему они казались мне такими пугающими. Одни были одеты в синие комбинезоны, на плечах которых красовался узор из желтых треугольников, выстраивающийся на рукавах в сплошной яркий цвет. Под комбинезон у многих была одета черная кофта, добавляющая строгости рабочему костюму. Снизу форма оканчивалась широкими штанами со множеством карманов и тяжелыми, черными ботинками. Другие (причем их было невероятное большинство и в такой же форме ходил мой отец) носили с виду обычную одежду. Брюки белого цвета. Такого же цвета рубашка поло, у которой были черные плечи и рукава.       После мимо меня, друг за другом, прошло несколько девушек одетых в приталенные полуплатья белого цвета, с черной вставкой начинающейся спереди от груди и заканчивающейся на спине. Такими же черными были и манжеты на рукавах и воротники платьев. Также на девушках были белые узкие брюки с разрезами снизу и белые ботинки без шнуровки.       Однако странности этой одежде добавлял не ее особый дизайн, а отличительные знаки работников бюро: бессменный голубой треугольник с левой стороны груди, означающий, что Единое Государство правит как на земле, так в воздухе и в воде, потому что армии ее нет счету, а сама партия существовала, существует и будет существовать еще очень долгое время. В тон треугольнику на правом плече располагалась повязка, помимо этого на правой стороне груди, ровными буквами и цифрами писался персональный номер работника бюро. Чуть ниже него многие носили пропуски, в которых была написана вся та же самая информация, что и на форме, только вместе с именем, должностью и отделом.       Тогда, будучи ребенком, я подумал, что единственная причина, по которой дети хотели бы вступить в ряды партийцев — их невероятная форма. Но даже она не стоит всех пройденных мной за эту жизнь испытаний.       Среди обилия форменных костюмов, особенно сильно мне нравился тот странный серый пиджак без застежек. Его детали четко выделялись за счет разных оттенков ткани: светло-серые края пиджака и такие же спина от плеч до лопаток контрастировали с более темными воротником и рукавами. С левой стороны на груди пиджака сиял голубым светом треугольник, а на правом плече повязка, говорящие о том, что вещь эта принадлежала именно служащему, потому что (как я узнал позже) главы отдела, а тем более смотрительница не носят на своей одежде никакой подобной символики. Люди в таких пиджаках и чёрных выглаженных брюках очень редко мелькали среди толпы, в сравнении с потоком людей в такой же форме, какая была у отца, и тут, хорошенько вглядевшись в лица мелькавшие среди обычно одетых прохожих, я увидел того человека с кладбища. Только теперь он был почти неузнаваем.       Он не был таким растрепанным и забавным, как было при нашей первой встрече. Аккуратно уложенные в короткий хвост волосы мелькали в толпе, а короткие пряди спадали ему на лицо. В этой форме у него не было живота, как казалось ранее из-за огромного пиджака, а даже наоборот, в этой форме он казался мне подтянутым. Когда я подобрался к мужчине ближе, я заметил его голубые печальные глаза, сосредоточенно смотревшие куда-то в неизвестность и понял, что не ошибся.       Кое-как просочившись сквозь толпу я подбежал к нему и помахал рукой чуть ли не у самого носа, готовый кричать, что рад нашей встрече. Но он прошел мимо меня, даже не взглянув в мою сторону. В конце концов толпа работяг выпихнула меня в какой-то переулок. Кто-то из шедших двигался чересчур быстро, бросая нервные взгляды на наручные часы, а некоторые еле передвигали ноги. В любом случае, я был так шокирован, что оступился и умудрился упасть в большую лужу, промокнув почти с головы до ног. Тихо вздохнув, я поднялся, отряхнул грязный папин свитер, который от влаги стал черным и тяжелым, а также свои джинсы и прислонился к стене переулка.       Меня грыз только один вопрос: о чем я вообще думал, когда шел в город?       — Вот именно, Коннор, о чем ты думал? — передо мной, выпрямившись во весь рост стоял Ричард. — Я же говорил, что не надо идти в это место.       Желания разговаривать с братом у меня не было, да и я не знал, что мне ему ответить. В этот момент больше всего на свете мне хотелось вернуться домой. Я чувствовал себя отвратительно, мне было холодно и сильно хотелось есть (признаться, я не ел уже почти два дня). Но больше, чем желание утолить свои банальные физические потребности, меня захлестывали унижение и разочарование. Тот мужчина меня обманул и идти теперь мне было некуда, поскольку мой дом был уже занят кем-то другим, а если бы я вернулся сразу же как ушел, Карл бы наверняка разочаровался ко мне.       — Мне тебе голову оторвать? — обратился ко мне Ричард, особенно сочувственным тоном, приобнимая меня за плечи, словно любимую девушку. — Или раскроить твою голову об этот дрянной асфальт?       Но я не слушал его, прошел немного вглубь переулка и пристроившись на картонке недалеко от помойного ведра, я смотрел, как проезжают машины (в основном службы спасения и «труповозки») и как оживает Детройт.       Как только хронометр пробил девять, ни одного человека в той форме, так отличавшейся от обычной одежды, на улице уже не было, а потому я начал думать, что схожу с ума. К этому времени обычные люди начали слоняться возле переулка туда сюда, порой даже кто-то проходил и мимо меня. Детей на улице города не было. Их никогда не было после бомбежки, хотя, по правде говоря, я не заметил никаких значительных разрушений, кроме парочки домов на Шелби стрит. Краем глаза я увидел как бродячий пес обгрызает руку, выглядывавшую из-под обломков, и был весьма удивлен, потому что в наше время встретить живую собаку и прочих домашних животных было почти невозможно. В голодные годы они первыми шли в расход, а потом самые маленькие или слабые дети.       Я сидел в том переулке не очень долго, по крайней мере хронометр еще не пробил двенадцать раз и все думал о старом доме, о своей семье и о том, как мама пыталась поговорить со мной о боге. Она сказала мне, что бога нет, хотя так твердили многие взрослые в нашей стране, но потом добавила, что есть некая сила, способная защитить нас. Она помогает не всем и не всегда, а потому и не стоит на эту силу надеяться. Но все равно что-то на этом свете есть, что не дает повторится мировой войне или помогает человеку, находящемуся на грани смерти, выжить.       — Мама всегда была суеверной… — тихо проговорил я, уткнувшись в колени.       — Но меня это даже забавляло, — ответил Ричард, садясь рядом и устало склоняя свою голову мне на плечо.       После я вспомнил и о том времени, когда мы жили еще в небольшой, но уютной квартире в районе «Т-004****», как не символично… Одна комната принадлежала папе и маме, а другую делили мы с Ричардом. Однажды отец передвинул мою кровать прямо к окну, потому что я просил его об этом около недели, строя глазки при любом удобном случае. Мне нравилось спать с открытым окном, как ветер шевелил мои волосы, хотя Ричард за это меня возненавидел. В летние теплые ночи я любил почитать и на свет нашей тусклой керосиновой лампы слетались комары и другие насекомые вроде мотыльков, от чего Ричард демонстративно захлопывал окно, а потом мы всегда затевали драку. Однако в дождливую ночь я все равно открывал окно, клал голову на подушку, закрывал глаза и внимательно слушал, как качаются и скрипят деревья. Если мне везло, на лицо задувало капли дождя, тогда я представлял себя на каком-то корабле или небольшой лодке, бороздящей моря и океаны и уносящую меня подальше от брата, этого государства и прочих проблем, которые только могут быть у маленького мальчика.       Но сейчас не было дождя, на дворе было пасмурное утро. Я не знал, что случилось с моей мягкой и уютной кроватью, не мог больше представить себя на лодке, уносящей меня дальше от жизненных тягот. И все, что я видел из переулка, — толпа людей, густые облака черного дыма и безысходность.       Многие прохожие смотрели на меня с каким-то презрением, не надо было даже поднимать головы, чтобы почувствовать на себе этот взгляд. Один раз мимо проходили ребята моего возраста и мерзко хихикали. В тот момент я начал чувствовать себя словно лабораторная мышь.       — Нравится, Коннор? — Ричард невесело усмехнулся. — Такая жизнь тебя устраивает? Без дома, без еды, без шансов.       — Заткнись… — тихо прошипел я, дернув плечом, на котором (как я представлял) лежала голова брата. — Я не хочу тебя слышать. Ты всего лишь часть моего воображения, хватит поливать меня грязью…       Но не успел Ричард открыть рот, как я почувствовал на себе пристальный взгляд и увидел в проходе переулка чью-то длинную тень. И это окончательно вывело меня из себя. Хоть семьи у меня не было, но достоинство я еще не успел потерять, поэтому я крепко сжал находящийся под рукой обломок кирпича и хотел было кинуть в наблюдавшего (я думал там будет стоять какой-нибудь мужчина или подросток, который будет говорить, что отбросов пора сжигать заживо, чтобы они не смели выходить в город). Однако резко обернувшись, я увидел перед собой красивую молодую девушку, и выпустил из рук кирпич, не в силах закрыть рот.       Передо мной стояла блондинка приятной внешности, чьи волосы были уложены в низкий хвост, который лежал на ее левом плече. Она была такой красивой, что я не мог оторвать от нее взгляда. Даже подкрашенные темными тенями веки и блеск на ее губах ничуть не портили внешность незнакомки, хотя тогда я считал, что косметика только портит истинную красоту. Блондинка была одета в платье темно-синего цвета, которое было немного выше ее колен, что меня действительно удивило, так это то что оно было без рукавов. И я ей сильно позавидовал, что она не чувствует холода, потому что на дворе стоял конец октября, а мой свитер высыхал невероятно медленно. Спереди с самого верха платья шла крупная черно-синяя полоса, которая к низу раздваивалась разрезом платья и проходила по его краям. Оно подчеркивало красивую фигуру незнакомки, и я бы почти влюбился, если бы она не была на несколько лет старше меня и не те обстоятельства, при которых мы встретились. Я заметил у нее в руках кейс, в которых, как рассказывал брат, обычно носили либо ценные бумаги и документы, либо оружие, и удивился, когда она присела рядом со мной на колени и, поставив рядом с собой свою ношу, протянула мне руку с приятной невинной улыбкой.       — Привет, я Хлоя! А как я могу звать тебя?       Я думал, что это чей-то розыгрыш, но после заметил на виске девушки круглый диод, отсвечивающий голубым светом, и поднялся на ноги. Если эта девушка андроид, то значит ее либо кто-то прислал, чтобы меня прилюдно унизить, либо кто-то ее прислал, чтобы меня убить.       Сейчас мне интересно, почему я так подумал, хотя размышлять долго не пришлось. Отец рассказывал, как с приходом смотрительницы к власти в 2029-м году наша страна утилизировала все модели андроидов, которые по мнению смотрительницы могли (невероятным) образом предать наше государство либо помешать гражданам в получении рабочих мест. Итак после перепрошивки системы, которая делала эти машины хладнокровными убийцами, оставляя их полностью безэмоциональными куклами. Исключением стали только ассистенты, но и они были наготове сообщить о незаконных действиях владельца куда надо. И так единственные модели, которые остались на 2030-й год: полицейские (подчиняющиеся главе государства и главштабу), каратели (собственность бюро внутренних дел), надсмотрщики (отслеживающие, чтобы на заводах была дисциплина) и личные помощники (или ассистенты).       Как я и сказал ранее, ассистенты не подверглись перепрошивке, однако на них подняли цену в пять раз. Поэтому по сути их могло иметь только государство (направляющее их в бюро, чтобы создавать работающим там людям некий «уют» и не отвлекать их на мелкие заботы вроде заварки чая или кофе, уборки рабочего места, слежкой за расписанием или помощи новичкам) или богатые важные шишки наверху (т.е. ближайшее окружение смотрительницы или те, кто может работать на складах андроидов и под шумок забрать одного, я почему-то не исключал таких случаев). В любом случае каждый второй андроид стоял на учете, и на него предполагалось иметь кучу разрешений и справок о своих доходах. Поэтому тогда я действительно испугался, не понимая, что эта девушка от меня хочет. Но незнакомка была такой милой, а ее открытая улыбка была такой чарующей, что я невольно протянул ей руку.       — Я Коннор.       — А завтра твое тело будет гнить на свалке, может быть даже рядом с моим. Я уверен, что уже на второй день в твоем теле заведется живность, будет поглощать твою плоть и использовать ее как место для размножения, — вмешался Ричард, я же был готов вопить от ужаса, отдергивая руку.       — Очень приятно, Коннор, — она вновь улыбнулась, и все мои опасения пропали даром. Мне казалось, что существо с такой улыбкой не способно убивать, и оказался прав. — Я личный помощник Хэнка Андерсона, — хотя она разговаривала со мной с какой-то искоркой в глазах, словно надеясь на понимание, я все равно не мог понять, о ком она говорит.       Она положила кейс на землю и достала оттуда не пистолет, а бутерброды и небольшой термос, предложив перекусить. Конечно, как и всем остальным детям мира, отец и мать говорили мне каждый день «не бери ничего у незнакомцев», но знаете, когда вы не ели пару дней, а добрый неизвестный, подсылает к вам милого андроида, чтобы тот вас покормил — этим надо пользоваться. Поэтому я сел обратно и взял один из предложенных мне бутербродов.       — Мне поручено тебя доставить в бюро внутренних дел и передать лично ему в руки, — сказала девушка, когда я принялся за первый бутерброд, и мое сердце пропустило удар. Откусанный кусок хлеба застрял комом в моем горле.       — Приятного аппетита, братик… — усмехнулся Ричард, сидя рядом со мной, и поднял голову, уставившись к небу. — Как скоро мы оторвем тебе голову?