RK800

      Каждый шаг давался мне с неимоверным усилием, поскольку казалось, что мои ноги, словно налиты свинцом. Все потому что какой-то частичкой себя я не хотел идти на кладбище (если можно так назвать несколько братских могил). Это не было из-за лени или из-за отсутствия сил. Просто я понимал, что пребывание в этом месте не обещает мне никаких положительных эмоций, кроме ощущения безысходности и желания своей скорейшей смерти. Но выбирать не приходилось. Моя возлюбленная умерла, как и моя родня (в тот момент, я отдал бы все, что только у меня было, дабы хоть пару минут поболтать даже с братом), а все живые друзья считали меня предателем и трусом.       Я быстро нашел нужную мне могилу и глянул на имя девочки с голубыми глазами, выцарапанное мной ржавым гвоздем на камне, заменившим надгробную плиту, и тяжело вздохнул, не зная как начать беседу. Единственная мысль, которая меня посетила в тот момент, оказалась совсем не подходящей для разговора о наболевшем. Я думал, нормально ли вот так просто говорить с покойниками?       Я стоял не больше минуты, пока пытался собраться с мыслями. Однако как только я открыл рот, чтобы извиниться за несдержанное обещание быть рядом с Карой — все мои слова заменили горячие слезы, скатывающиеся по раскрасневшимся на холоде щекам. Я стоял там и плакал, словно мне было снова пять лет, и Ричард с силой ударил меня скалкой по голове за то, что я назвал его эгоистом. Ждал, когда подойдет мама, скажет, что такие сильные мальчики как я не должны плакать по пустяками, и погладит по больному месту. Но мама не приходила. Не было и девушки, с которой я когда-то смотрел на закат, держась за руки. Был только камень с нацарапанными именами и чувство вины.       Мне нужна была помощь. Нужен был кто-то рядом. Но на мою мольбу откликнулся только он.       Когда я был маленьким (лет пять или может шесть) брат рассказал мне страшную историю, после которой я никак не мог уснуть. Каждый раз я закрывал глаза и представлял, как мужчина без лица вспарывает брюхо девушке, почему-то так похожей на Кару, вырывает глаза, отрезает язык и набивает ей эти места конфетами. Конечно, после мать задала Ричарду трепку, а мне посоветовала попытаться представить что-то приятное, может какую-то игрушку или человека.       Стоя перед могилой Кары, я отчаянно пытался представить ее образ. Как она подходит ко мне, в своем синем платье, волосами, заплетенными в две длинные косички и берет меня за руку. Она будет со мной рядом все время, чтобы я больше не оставался один и перестал грустить. Она бы могла поддерживать меня и вселять уверенность, иногда ругать, а иногда подбадривать. И плевать мне было бы, что она всего лишь плод моего воображения.       Но я не мог подумать, что вместо Кары, увижу перед собой Ричарда. Все такой же высокий шестнадцатилетний, хотя и был худым, но плечи у него были большими как у папы. Он стоял в своей любимой клетчатой мешковатой рубашке с закатанными до предплечий рукавами и в старых отцовских брюках. Только я не мог понять почему именно он.       — Привет, Коннор, — раздался голос позади меня.       — Почему ты не в аду за все, что сделал? — я лишь кинул на него суровый взгляд, но брат молчал, словно обдумывал свой ответ, продолжая стоять передо мной в той одежде, в которой последний раз выходил из дома.       Будучи ребенком, я не мог понять почему именно Ричард? Не мама, не папа, не Кара, даже не Маркус, а Ричард. Ответ оказался прост, мама часто баловала меня в детстве, а потому мое подсознание отмело этот вариант, в таком случае я мог бы вырасти нытиком, который постоянно жалеет себя. Папа? Он был хорошим человеком, однако лишь топтался на одном месте, поэтому был тоже плохим примером для подражания. Маркус был хорошим вариантом, но я надеялся однажды поговорить с ним лицом к лицу, а не представлять его в своей голове. А Кара… Я любил ее, может даже люблю и сейчас, кто знает. Только в тот момент, я боялся, что даже на том свете она не простила меня за то, что я не сдержал обещания. Но Ричард… Он всегда учил меня жить, навязывая свою точку зрения. Где-то он был прав, где-то слишком груб, но самое главное он не давал мне распускать сопли, хотя весьма оригинальным способом.       — А почему ты стоишь тут и ревешь, нытик?       Я не мог нормально ответить ему. Жалкие всхлипы то и дело вырывались из меня на пару с тихими: «я не знаю что делать» и «меня никто не слушает». И сам не заметил как всхлипы сменились рыданиями.       — Заткнись, Коннор, противно слушать твои завывания, — лишь отмахнулся Ричард, (большего можно было от него и не ожидать), подошел ко мне вплотную и посмотрел снизу вверх, словно на блоху. — Только и делаешь что стоишь тут и жалеешь себя. Но кто виноват во всех твоих проблемах? Я? Единое Государство? Только ты сам, — Ричард тыкнул мне своим пальцем в грудь, хотя я ничего и не почувствовал, волосы на затылке встали дыбом. — Ты сам поднял своих дружков воевать. Ты сам несешь ответственность за каждого, кто умрет от рук карателей. Ты сам вел незаконную деятельность и мог подставить родителей, а пострадали не только мама и папа, но и я. И только ты не сдержал обещание, данное своей подружке.       Перед моими глазами возникло лицо мертвой Кары. Я вспомнил, что ее глаза не были красными от слез. В отличии от меня она не плакала. И внезапно, впервые за три года у меня в голове мелькнула мысль, от которой мой маленький мир перевернулся с ног на голову.       Ричард вывалил на меня столько информации, от которой я все время бежал и не мог с ней никак смириться. Я не хотел быть во всем виноватым. Не мог. Мне же было всего тринадцать лет. От слишком сильного эмоционального перенапряжения в мою голову пришла одна ужасная мысль. Я подумал, что Кара была живая, когда я положил ее в могилу, и теперь ей страшно одной лежать среди мертвых. Упав на колени, я услышал, как сырая земля неприятно чавкнула из-за того, что ночной дождь намочил землю, и отчаянно начал ее рыть. Я хотел вытащить Кару, потому что ей было страшно, а я обещал быть рядом. Ричард же лишь стоял рядом и смотрел.       Зарывшись руками в грязную землю, забивающуюся под мои ломающиеся ногти, я плакал навзрыд и копал. Мелкие камни царапали мне пальцы, холодная земля пачкала мои одежду и руки, я что-то кричал, но слез больше не было. Только в этот момент до меня дошло, каково это остаться одному в этой стране.       Сжав в руках мокрую землю, ставшую грязью, я начал бить ее кулаками. Я ненавидел себя, за то, что нес за собой лишь смерть и несчастья, хотя мне было всего тринадцать лет. Мои руки болели, ноги промокли, а пальцы на ступнях уже начали неметь от холода, но я продолжал наносить земле удар за ударом, пока не случилось то, чего я не ожидал. Мне на плечо легла сильная и теплая ладонь. Это было так неожиданно, что я на мгновение забыл как дышать, а мои руки застыли в воздухе.       Первая мысль, которая пришла мне в голову в тот момент — мне пустят пулю в лоб за вандализм, пусть и в районе отбросов. Я вспомнил маму, а после и ужас на лице брата. Но услышал лишь усталый голос:       — Не буди мертвых, парень. Они и так слишком сильно натерпелись при жизни.       Рука соскользнула с моего плеча и я словно очнулся от сна. Мне вдруг стало жутко стыдно за свое поведение, а осознание, что Кара не могла быть живой с пулей в сердце, пусть даже ее глаза и не были красными, захлестнуло меня. Медленно я опустил руки (к слову, они сильно болели, особенно пальцы со сломанными ногтями, в трещинах которых скопилась земля) и поднялся с колен, отряхивая грязные мешковатые джинсы и растянутый еще братом свитер.       Повисла неловкая тишина, которую разорвал неизвестный мне голос.       — У тебя тут родители лежат? — как-то заботливо, словно по-отечески спросил неизвестный мужчина. Я не поднимал головы, чего-то боялся, хотя слово «страх» в нашей стране был синонимом к слову «жизнь».       — Подруга, — тихо отозвался я, разглядывая свои руки и оценивая причиненный им урон.       — Тогда почему один? — не унимался мужчина. — По радио передают, что летят бомбардировщики. Родители всех своих детей за шкирку в дом тащат и по подвалам прячут, а те кому деваться некуда в заброшенные дома лезут.       — Моих еще неделю назад расстреляли, — меня испугал собственный равнодушный тон. Нет, я любил своих родителей, это правда. Даже по-своему любил и брата (и это тоже правда). Но почему-то не мог по ним плакать. Каждый раз вспоминая ожог на спине матери, или крики отца, я думал только о том, что теперь я должен сражаться за свою жизнь, а не скорбеть по ним. — Но я подозреваю, что их сожгли. Всех с площади сжигают или выбрасывают на свалки.       — А Кара другая, по ней можно плакать, потому что ее похоронили и гниет она в земле, а не в мусоре, как гнию я, — неожиданно произнес брат, чего у меня по спине вновь пробежали мурашки. И никак не хотел замолкать. — У тебя появилась подружка еще до того, как волосы на лобке. Ну и проказник же ты, КК*.       Незнакомец вновь положил свою большую руку на мое плечо и сжал ее, а после тяжело вздохнул, указывая на чье-то имя. Я долго не мог понять на какое именно. Мы находились от надгробного камня в нескольких футах, а незнакомец указывал на столбец, где было больше всего имен. Но это было не главной причиной. Голос брата никак не желал уходить из моей головы.       Голову ему оторвать! — сказал кто-то сурово на галерке. Прочитал я утром в какой-то странной книжке, которую нашел в разрушенном доме своих соседей (хотя искал там талоны). Я увидел загнутый угол страницы 132, почему-то прочитал ее, и запомнилась она мне очень хорошо. Возможно, потому, что на протяжении чтения я думал: владелец книги не узнал, что сказал «кто-то» на галерке, или потому, что уже тогда я читал эту книгу голосом брата у себя в голове. Голову оторвать? Это идея! Бегемот! — закричал он коту, — делай! Эйн, цвей, дрей! **       Я так и не смог понять какое именно имя меня должно было заинтересовать. Было не до этого, брат еле сдерживаясь, чтобы не разразиться заливистым смехом, так отчетливо выкрикнул:       — Эйн, цвей, дрей, Коннор! Давай копать могилы! Эйн, цвей, дрей! — он стоял у камня и делал вид, что усердно копает, смеясь как кретин, но стоило моргнуть, как тот растворился, будто его и не было, отчего я почувствовал настоящее облегчение, потому что не хотел его больше видеть.       Думаю, я находился в каком-то трансе или шоке, пока мужчина не произнес: «Коул Андерсон». И от этого мне опять стало стыдно, только уже не за свою истерику, а за то, что я даже не попытался отыскать имя его сына.       Голову ему оторвать! — сказал кто-то сурово на галерке. Эта строчка с начала 132 страницы, прочитанная голосом Ричарда, никак не желала уходить из моей головы, хотя брата рядом уже не было.       — Его расстреляли год назад, потому что он просто проходил мимо, — тихо начал незнакомец. — Каратели задерживали каких-то грабителей из района «отбросов» чуть южнее этого. Я говорил ему не гулять, а его матери: лучше следить за ним, но кто меня слушал?.. — неизвестный тяжело вздохнул и почему-то прижал меня к своему боку, этот жест вроде был осознанным. — Коула посчитали подозрительным и казнили прямо на месте, даже не проверив его личность. И никто мне теперь его не вернет, моего мальчика.       У меня в горле встал ком. Оказывается, что я не единственный, кто столкнулся с несправедливостью этого мира, но странным я посчитал то, что мне не было неприятно от разговора с назойливым незнакомцем. Наоборот, даже полегчало. Хотя может мне просто не хватало кого-то рядом, как и этому человеку?       — Это ваш сын? — я невольно поднял голову и взглянул на мужчину, и у меня сжалось сердце, потому что первое, что я увидел, были печальные, глубоко посаженные голубые глаза. Незнакомец оказался высоким с седыми волосами и такой же седой густой бородой. У него был растрепанный вид (тогда мне почему-то это показалось даже забавным и, наверное, встреться мы не на кладбище, я бы улыбнулся). Мне стало его жаль, хотя одет он был весьма «богато» (богато для района отбросов, коричневое пальто не в заплатах, хорошие джинсы).       — Да, — он замолчал, словно ожидал, что я что-то скажу, но я не знал что именно мне следует сказать в этой ситуации, поэтому просто молчал, уставившись в землю. — Ты мне его чем-то напоминаешь… Может потому что такой же маленький и тощий? — мужчина улыбнулся и потрепал меня по голове, но эта улыбка оказалась мимолетной. — Я бы дал тебе чего-нибудь поесть, да только не подумал, что увижу тут кого-то. В наше время кладбища никто не посещает.       Тяжело вздохнув, незнакомец внимательно оглядел меня с ног до головы, а после, словно над чем-то хорошенько подумав, сказал:       — Если вдруг тебе будет некуда идти, то подходи к бюро внутренних дел к восьми утра. Я тебя там встречу и обсудим кое-что, а пока иди лучше прячься парень, а то еще пришибет чем-нибудь…       Мужчина вновь растрепал мои волосы и, махнув мне на прощание, пошел своей дорогой, оставляя меня одного в легком недоумении. Я просто смотрел ему в след, даже не спросив его имени. Несмотря на то, что я видел его впервые, он показался мне родным дядюшкой, хотя на самом деле поводов доверять этому человеку у меня не было. Но в любом случае у меня не было особого выбора, кроме как поверить этому мужчине на слово. Моя возлюбленная умерла, как и моя родня (не оставив даже карточек на пропитание), а все живые друзья и бывшие соратники считали меня предателем и трусом.       Достав из-за пазухи куклу-Алису (я носил ее всегда с собой после смерти родителей, поскольку мне казалось, что она скрашивает мое одиночество) я положил ее рядом с нацарапанным именем Кары. Я решил попрощаться с этим районом и начать жить в другом месте, пойти искать счастье в центр, у бюро. Я надеялся, что тот мужчина меня не обманет. Его голубые глаза мне казались похожими на глаза Кары, от этого веры в правдивость слов незнакомца во мне только прибавилось (хотя с моей стороны это было глупо, но в тринадцать лет, когда твой маленький мир рушится прямо у тебя на глазах, странный незнакомец, предложивший помощь, — последняя надежда).       Я хотел постоять у могилы Кары еще немного, чтобы достойно попрощаться с возлюбленной. Стыдно было уходить от нее после такой истерики, даже не извинившись. Но громкая сирена, оповещавшая о бомбардировке, спугнула меня, а потому я побежал со всех ног в сторону своего дома.