Амбидекстр

      — Тодороки-ку-у-ун..!       Жалобный приглушённый скулёж Мидории вибрирует между лопаток, и Шото чуть дёргает плечами, чтобы прилипший к нему со спины парень перестал отвлекать от дел: доклад по всемирной истории сам себя не напишет, а час уже и так поздний. Полночь вряд ли примет в качестве отмазки то, что из-за дополнительных занятий у них с Бакуго на домашние задания остаётся значительно меньше времени, чем у остальных.       Сзади снова елозит Изуку, придвигаясь ещё плотнее и сдавливая грудь тисками сильных рук. Дышать становится значительно труднее, как и сосредоточиться на том абзаце, в котором войска Ганнибала вторгаются в Италию, потому что у него самого тут сейчас идёт безжалостное вторжение в личное пространство. И коварность врага римлян близко не стояла с теми тонкими ухищрениями, на которые идёт зелёноволосый комок бурчания и возни, чтобы заполучить свою толику внимания: трётся носом о кожу чуть повыше оттянутого ворота футболки, щекоча своими кудряшками шею, мнёт пальцами ткань на рёбрах, а колени его скрещенных по-турецки ног качаются вверх-вниз, как крылья мотыля, отвлекая на себя боковое зрение Тодороки.       — Тодороки-кун, я не отстану… — тёплый шепоток отпечатывается на коже, просачиваясь сквозь тонкую хлопковую материю, и влажное горячее прикосновение языка на последних шейных позвонках — это всё же больше, чем способен выдержать любой неасексуальный человек, достигший половой зрелости и определившийся со своим влечением. Особенно, если это влечение материализуется в виде приставучего влюблённого в тебя парня, жаждущего ласк после долгого дня, проведённого порознь.       Шото приходится прокрутить в голове пару придуманных на такой случай образов облачённого в женские кружевные панталоны Бакуго — самая нахрен невозбуждающая картина в представлении Тодороки — и прикрыть веки, чтобы хоть на секунду забыть о маячащих по бокам коленках. Правда, отгородиться от других раздражителей так просто не выходит, и сосредоточенный не на ужасах в голове, а на ощущениях предательского тела член заинтересованно вытягивается в плену нижнего белья. Приходится тоже поёрзать, чтобы он лёг поудобнее, и Мидория проницательно воспринимает это, как явный знак: его коварный план работает. Он усиливает напор: дышит через рот, скользя губами по спине вдоль позвоночника, гладит бока подтянутого торса, а когда зубами легонько прихватывает Шото за загривок, тот, наконец, не выдерживает — коротко выдыхает и, открыв веки, поворачивается вполоборота, чтобы заглянуть в глаза бессовестному мальчишке.       — Ладно. Чего ты хочешь, Мидория?       Изуку становится похож на обрадованного щенка: был бы хвост — завилял бы. Он снова копошится, чтобы по-крабьи полупрыжками на заднице обползти Тодороки, не разрывая при этом кольца рук; ныряет под правую руку Шото и, словно большой кот, тычется в неё макушкой.       — Почеши меня! — заявляет он, расцепляя ноги, чтобы вдобавок ко всему обхватить ещё и ими в неплотное кольцо. Собака, кот и мартышка в одном лице. Или коала. Тодороки трудно определиться.       Он со вздохом откладывает карандаш и запускает всю пятерню в хаос зелёных кудрей. Пальцы немного цепляются за спутанные волосы, и Изуку пару раз глухо ойкает, но затихает, когда провозгласившие анархию пряди сдаются под ласковым напором расчесывающей их руки. Мидория двигает головой, задавая направление поглаживаний, подставляя самые чувствительные места — за ушами и у самой линии роста волос на затылке — и едва не мурчит от удовольствия. Большой кот, да.       — Ум-м, обожаю, когда ты так делаешь, Тодороки-кун, — бормочет Изуку. Его собственные руки, живя какой-то своей жизнью, пробираются под футболку Шото и шуршат на поясе шорт. Тодороки в курсе, что в этом нет никакого интимного поползновения: Изуку пока ещё слишком робок в этом отношении, чтобы самому инициировать секс, а не просто ласки, но эти границы лишь в его голове, а вот его телу явно нет никакого дела до рамок приличия и застенчивости — шершавые грубоватые пальцы уже под резинкой трусов Шото, оглаживают тазовую косточку и посылают мурашки до сгиба бедра. Тодороки и рад бы воспользоваться моментом, чтобы поддаться солидарности с истинными желаниями глупенького стеснительного Мидории, но доклад всё ещё у него перед носом, а получить пару ударов хлыстом Полночи ему явно претит. Он не намерен на себе проверять правдивы ли слухи о подобных наказаниях от преподавательницы.       Шото едва-едва выпускает прохладу через кончики пальцев, и Изуку одобрительно стонет.       — Да-а-а и так я тоже обожа- Хэй! — Он резко дёргается, съёживаясь и уходя от прикосновения заледеневших пальцев, скользнувших ему за шиворот. — Ну вот и зачем ты это сделал?!       Он сердито пыхтит, хмуря зеленые брови, и Шото тихонько хмыкает.       — Ты мешаешь мне заниматься. До необходимого минимума мне ещё полтора листа.       — Но ты обещал уделить мне время, когда вернешься с дополнительных занятий, — обиженно бурчит Изуку. — И я даже терпеливо ждал, пока ты делал математику, не лез, когда занимался английским, и даже сам подобрал тебе список подходящих книг для заданного на пятницу доклада по литературе, чтобы тебе не пришлось заниматься этим в четверг, но сейчас осталось всего 30 минут до официального отбоя в общежитии, и если Иида-кун снова поймает меня крадущимся ночью в свою комнату, то долг старосты обязует его сдать меня Айзаве-сенсею, и тогда, как тебе прекрасно известно, тот своими бинтами примотает меня к моей койке на целую неделю! — рассерженно выпалив эту тираду прямо в лицо Тодороки, Мидория переводит дух и добавляет: — Если ты не хочешь этого, то удели мне внимание сейчас, как и обещал! — Он выпячивает нижнюю губу совсем как ребенок. — Обещаю, что больше не буду тебя отвлекать, просто хотя бы обними меня в ответ. Я тихонько посижу рядом.       Дослушав, Шото пару раз моргает, глядя в упрямые глаза напротив, и, сдавшись, приподнимает правую руку, кивком указывая под неё.       — Хорошо. Иди сюда.       Недоверчивая хмурость тут же исчезает с лица Мидории, и тот устраивается под боком у Тодороки, снова обхватывая его руками и счастливо чмокая в сгиб шеи, прежде чем умостить свою голову на его ключице.       — Хе-хех, так намного лучше, — довольно констатирует он и отзывчиво потирается носом о пальцы накрывшей его плечи руки. — Всё, теперь мешать не буду.       — У-хум, — рассеянно соглашается Шото, пытаясь отыскать в учебнике выписываемое им ранее предложение. Наконец наткнувшись на нужный текст, он спокойно берёт карандаш в левую руку и возобновляет письмо.       — Эй, погоди-ка, — внезапно оживляется Изуку и, проигнорировав недовольный взгляд Тодороки, вылезает из-под его объятья. — Ты что, левша? — Он с недоумением смотрит на Тодороки, и тот с тем же недоумением смотрит на собственную держащую карандаш руку. — Но я же много раз видел, что ты пишешь правой, прямо как две минуты назад!       — А, это… — Шото пожимает плечом. — Я могу писать и так, и так. Но удобнее, наверное, всё же правой.       — Удобнее? — переспрашивает Мидория с таким видом, словно Шото — диковинная находка. И это в их-то мире людей с причудами.       — Ну. Привычнее. — Снова пожимает плечом Тодороки. — Не знаю. А почему тебя это так удивило?       — Ты смеёшься? — с неверящим смешком тянет Изуку. — Это же поразительно! Ты — амбидекстр, Тодороки-кун! А я и не знал. — Он с улыбкой во все глаза пялится на новые иероглифы, лёгшие следом за старыми — те чуть кривоваты. Как и сказал Шото, писать правой ему привычнее, и написанный нею текст выглядит лучше. — Странно, что я раньше этого не заметил, а ведь я считал себя наблюдательным.       Тодороки утягивает его обратно к себе, чтобы вернуться к своему занятию.       — Я не часто меняю ведущую руку, — негромко поясняет он, настраиваясь на два дела одновременно — письмо и разговор. Сейчас бесполезно ждать от Мидории, что тот просто будет тихо сидеть на своём месте. Когда дело касается новой пищи для размышлений, этого парня не угомонить. — Только если меня вынуждают обстоятельства, как сейчас. — Он многозначительно смотрит на Изуку, надеясь хоть немного пристыдить его за то, что он является тем самым «вынуждающим обстоятельством». Но, боже, перед ним ведь Изуку Мидория, только что узнавший о своём парне нечто новое и удивительное для него — едва ли ему есть дело до того, что он всё ещё отвлекает, хотя обещал этого не делать.       Ладно, — думает Тодороки, — я тоже обещал уделить ему сегодня время.       Видя распирающее парня любопытство, Шото снова со вздохом откладывает карандаш и отодвигает тетрадь, показывая, что в ближайшее время к докладу уже не вернётся.       Потянув Изуку на себя и устроив его на своих коленях, он откидывается на выпрямленные руки и спокойно произносит, глядя на парня:       — Спрашивай.       Мидорию так и прорывает; вопросы сыпятся один за другим, словно пулемётная очередь, сопровождаясь при этом бурной жестикуляцией и живой восторженной мимикой.       — Как вообще это у тебя получается? Ты родился с таким навыком, или развил его сам? Сколько времени это заняло, наверняка не один год? Когда я ломал правую руку мне едва удавалось есть левой, а нормально писать не мог совсем, мне потом приходилось брать у Ииды-куна его тетради и переписывать к себе, потому что я просто не мог разобрать свой почерк. А ты всё равно пишешь аккуратно и так разборчиво! Если тебе удобнее писать правой, значит, ты всё-таки правша, а левую руку развивал дополнительно? А когда ты складываешь руки одна на другую, какая из них автоматом оказывается сверху? Я слышал, что это способ узнать свою ведущую руку. А на ноги это распространяется? Является ли у тебя правая нога опорной, или тебе и это без разницы? Я пишу правой рукой, но опорная нога и рука у меня левые, то есть, отталкиваться при прыжке или беге мне удобнее левой ногой, как и опираться на левую руку…       Слова льются и льются, и чтобы суметь ответить хотя бы на часть вопросов до того, как делающий обход староста в качестве обряда постучит в дверь комнаты Тодороки, чтобы сообщить, что им пора закругляться, Шото подаётся вперёд и легонько целует Изуку в кончик носа. Тот останавливает поток ушедших далеко в рассуждения бормотаний и слегка краснеет. Тодороки хмыкает — до удивительного просто такой мелочью смутить парня, который недавно вылизывал ему спину и шарил руками в трусах, пусть и бессознательно. Это довольно милая черта Мидории, и Шото любит его за неё. В том числе.       — Давай по порядку, — спокойно предлагает Тодороки, и Изуку, смущённо потерев место поцелуя, молча кивает. Шото целует его снова, просто чтобы посмотреть на усиливающийся румянец веснушчатых щёк. — Итак: получается легко. Я не прилагаю особых усилий, чтобы переключиться на другую руку. В детстве я был левшой. — Он предупреждающе поднимает брови, чтобы затормозить готовящееся слететь с губ Мидории удивление. — Да, я левой рукой малевал картинки, играл в мяч и всякое такое. Хотя, вообще-то, в моём детстве всего этого почти не было, но когда было — я применял левую руку. — Изуку выглядит заметно расстроенным, как и всегда при упоминании суровых тягот жизни Тодороки в семье, но тот уже давно не испытывает от подобных воспоминаний той же боли, что преследовала его раньше. Он просто констатирует факты, а всю глухую тоску из его нутра забрали и растворили в себе сияющие изумрудные глаза. Подумав об этом, Шото в очередной раз подаётся вперёд, чтобы запечатлеть несколько быстрых мягких поцелуев поверх пушистых ресниц. Изуку щурится и хихикает, обвивая его шею руками. — Что ты там ещё спрашивал? — пытается припомнить Тодороки. — А. Да, получается, что правую руку я развил сам. И, да, времени ушло немало, особенно если учесть, что мне на тот момент было всего пять лет. — Мидория ёрзает на его коленях, понимая, что приближается к разгадке тайны появления необходимости писать обеими руками. — А занялся я этим по известной тебе причине — тогда же я принял решение отказаться от использования своей левой, огненной стороны. И воплотил его в жизнь. — Он чуть пожимает плечом. — Довольно буквально. Насчет ног я как-то никогда не обращал внимания, но если всё же задуматься, то…       — Погоди-погоди, — прерывает его Изуку. — Так ты в возрасте пяти лет принял решение совершенно перестать пользоваться левой половиной своего тела и, по итогу, научился делать всё правой, но теперь, когда ты снова пользуешься обеими сторонами, у тебя открылась возможность делать любую руку ведущей?       — Выходит, что так, — кивает Шото. — Хотя, конечно, получается, что я не совсем полностью «отключил» левую сторону, иначе я и ходить бы не смог, но это был такой своеобразный протест…       — С ума сойти, — поражённо выдыхает Мидория, и Тодороки застывает, приятно задетый выражением его лица и тоном голоса. — Подумать только, с пяти лет научиться такому…       — Формально, я угробил на это около года.       — И теперь ты амбидекстр. С шести лет амбидекстр!       — До этого года я писал лишь правой.       — Но мог обеими! С шести лет! Я и сейчас пишу криво, и это при том, что я правша.       — Это не особо важный навык, Мидория. И мне нравится твой почерк.       — У меня все кандзи скачут, как кенгуру в пустынях Австралии. Мне учитель в школе так говорил.       — Самые симпатичные скачущие кенгуру, что я видел в своей жизни, — с ровным лицом хмыкает Шото.       — Да ну тебя. — Изуку прячет лицо в сгибе локтя. — Твои кандзи выглядят как плывущие лебеди. И ты во всём такой, Тодороки-кун. — Он смотрит на него через щёлку между сковавших голову рук.       — Я — плывущий лебедь?       — Да нет же, — хмыкает Изуку и возвращает руки ему на плечи. — Просто ты такой же удивительный. — Смущаясь, он немного отводит взгляд. — По-своему грациозный, уверенный в себе…       — Да, я никогда не видел неуверенных в себе лебедей.       Мидория посылает ему резкий зырк.       — А ещё ты изящно двигаешься, даже когда сражаешься, — настойчиво и чуть громче продолжает Изуку, слегка наседая на него. От непроизвольного трения их бёдер член Шото снова оживляется, но Мидория, кажется, этого не замечает. — И ты к-красивый! — выпаливает он и снова стыдливо краснеет, но лицо не прячет. — Да. Вот. Я сказал это. Ты красивый. Даже очень. Красивее любого лебедя. Д-да. Или любой другой птицы. Любого другого животного. Или человека. — Его голос становится всё тише и нервознее, пока не переходит в его обычный бубнёж: — Или звезды, например. Красоту людей часто сравнивают со звёздами. Или планетами. Или цветами. Если сравнивать тебя с последним, то ты как… как… Н-не знаю, я почти не разбираюсь в цветах, но возле кампуса растут какие-то… камелии, кажется, и вот, да, они мне очень нравятся. Но даже по сравнению с ними ты красивее… Я н-не имею ввиду, что ты только красивый, Тодороки-кун! Я не хочу чтобы ты считал, что меня волнует лишь твоя внешность! — Он машет руками, словно разгоняя какие-то невидимые догадки, которые, на самом деле, и не думали приходить в голову Шото — тот слишком сосредоточен на том, чтобы удерживать недвижимыми ёрзающие на нём бедра Изуку. — Я просто говорю то, что думаю, а так ещё я считаю тебя очень умным. И сильным. Ш-шикарным, в общем-то. Да. Абсолютно во всём. Ты идеален.       — Мидория, — едва слышно выдыхает Тодороки, уже не в силах терпеть трение о свой пах. Член ноет, прося намеренных ласк и свободы от одежды. — Т-ты. Гх… — Ему приходится упереться лбом в плечо Изуку и сжать челюсти, чтобы не выдать своего состояния. — Перестань.       — Ох. — Мидория замирает, даря, наконец, передышку уже готовому сорваться Шото. — П-прости, меня опять занесло, ха-хах. Я обещал тебе не мешать, а сам болтаю без умолку, извини. — Зажмурившийся Тодороки слышит, как Изуку чешет свой лохматый затылок. Он делает попытку слезть с Шото и, качнувшись, посылает волну блаженства от члена Тодороки до кончиков его пальцев на ногах. Хватка на бёдрах Мидории усиливается, не давая ему шевельнуться. — Эм. Тодороки-кун? Дай я слезу.       Шото выдыхает сквозь зубы.       Доклад, доклад, доклад, — как мантру повторяет ему настойчивый голос благоразумия.       Опрокинь Изуку на стол прямо поверх чёртового доклада и отымей, — диктует ему сладкий голосок похоти.       — Эм. Т-ты злишься на меня? — Мидория пытается заглянуть ему в лицо. — Прости, я правда не должен был тебе мешать. Хочешь, я уйду к себе?       Нельзя же и в самом деле быть таким наивным, — думает Шото, против воли испуская полубезумный смешок и, кажется, пугая этим Изуку до усрачки. — Такими темпами я его вообще отсюда не выпущу.       — Так. Ха-хах. Это начинает немного пугать, — слегка дрожащим голосом подтверждает его опасения Мидория. Он упирается ладонями в плечи Тодороки, стараясь отдалить его от себя. — Послушай, Тодороки-кун, если я как-то тебя обидел или просто надоел, ты можешь прямо мне сказать. — Шото упорно тычется лбом ему в грудь. Изуку усиливает давление. — Я просто был очень сильно впечатлен твоими способностями. Но если тебя уже раздражает эта тема, можем её закрыть, — ровно, как буйному душевнобольному пытается объяснить он. — Хотя я, конечно, хотел бы тоже научиться ловко пользоваться обеими руками, и если бы ты дал мне пару советов…       — Хочешь научиться этому? — негромко повторяет Тодороки. Его голос, звучащий куда-то в солнечное сплетение Мидории, больше похож на рычание.       — Эм. Д-да, — неуверенно отвечает Изуку. И сразу машет руками, вырывая из груди Шото тяжёлое дыхание и порождая в нём яростное желание вот-щас-прям-точно отодрать его на столе. — Н-но я не настаиваю! Просто ведь будет проще учиться у того, кто и сам этому учился когда-то…       — Хорошо, — выдыхает Тодороки, наконец, поднимая голову и глядя на Мидорию потемневшими голодными глазами.       — Х-хорошо? — испуганно пищит Изуку. Сегодня что, полнолуние, а Тодороки-кун оборотень? Что не так с этим взглядом?       — Да, — подтверждает Шото, хищно облизываясь на его губы и вытягиваясь за поцелуем. — У меня есть пара обучающих уроков на уме.