Дурные мысли последних героев

Время — совершенно субъективное понятие. Почти такое же, как и боль во всем ее многообразии. Кто-то живет минутой, преследуя призрачные цели, и забывает при этом жить; кому-то легко глядеть далеко вперед и управлять временем, как чем-то материальным; кто-то считает его стихией, потоком, в котором человеческие души несутся прямо в Ад. Последние всегда были в чем-то правы. Расмуссен часто задумывался об Аде. Нет, ему не было страшно, хотя он отлично знал, что если вся эта религия — не наглая брехня, то для него там уже заготовлен отдельный котел. А может быть и трон. Небольшой, скромный трон, который будет стоять по правую руку от Азазеля, к примеру. Впрочем, Ларсу было все равно. В деревне его никто не называл «отче», да и деревня была уже далеко позади. Он решил покинуть Техас навсегда, обосноваться в Калифорнии или вернуться в Европу, но пока валялся у старика, никак не мог определиться. Планы на будущее казались ему такими же сказочными и маловероятными, как сама возможность будущего. Течение жизни в деревне будто замерло, туда даже роу не пробрались. И не проберутся никогда. Почему? Да потому что хрен им. Едва раны затянулись, Ларс ушел. Хотя это больше похоже было на побег. Он оставил в качестве оплаты за лечение распятие и перстень (удивительно, как все это не кануло в бездну при падении) и рано утром выбрался из хижины через окно, потому что двери были до жути скрипучие. Сейчас он не смог бы объяснить даже себе, что это был за порыв дикарской натуры: сбежать из дома, где тебя всегда примут, и пуститься неизвестно куда, фактически в сторону смертельной опасности, смутно разбирая дорогу, иногда ориентируясь по звездам. Расмуссен, конечно же, не умел ориентироваться по звездам. У него была карта. Удаляясь от деревни, он представлял, какой была реакция на его исчезновение, а потом вдруг нашел в рюкзаке, среди пары сухарей, старого шарфа, компаса и сигнальных ракет записку. «Если захочешь связаться» — вот что в ней было написано. И номер мобильного телефона Рафаилы на обратной стороне. После случившегося на мосту Ларс временами разговаривал во сне. Он знал это, потому что ему сказала Раф. — Ларс, ты сегодня ночью что-то бормотал, — так она и сказала. — Что именно? — спросил Ларс, не ожидав от себя такого. «Старость не в радость» подумалось ему тогда. — Не знаю. Было не разобрать. Какая милая маленькая ложь. Расмуссен хотел уйти в море, хотел сбежать от всей этой грязи, которую представляла собой вся его жизнь, окунуться в поэзию предков. Некоторое время его удовлетворял образ нищего пилигрима, а потом он сел на какой-то поезд и впервые ощутил все это. В окно можно было видеть медленно поворачивающийся звездный купол неба. Лето окончательно вступило в права, и снаружи то и дело влетали насекомые, белесые в желтоватом свете лампы. Огромная тень леса, казалось, не кончится никогда, но к полуночи она сменилась синеватой степью, и теперь уже небо стало бесконечным. Таким же необъятным, как удушливое чувство абсолютного одиночества. Неподъемного, всепоглощающего, проникающего в самое нутро. Ларс ехал в купе наедине с собой и остроконечным месяцем, которого временами наполовину скрывали желтоватые, рваные по краям тучи. Оставаться в деревне не имело смысла, как и эта поездка. Расмуссен сомневался, есть ли смысл хоть в чем-нибудь, что происходит на этой планете, и вскоре решил, что нет. Глупо пытаться обосновать логически то, что находится за пределами здравого смысла. «Если захочешь связаться». Что за деловая формулировка? Впрочем, в этом была вся Рафаила. Ей гораздо проще сказать так, чем «ты мне нужен» или «я беспокоюсь за тебя, поэтому позвони». Зачем ей показывать свою зависимость, если ей по силам заставить других это сделать? Ларс позвонил. И теперь сидел в баре, в гостинице Винслоу, и наблюдал за тем, как отчаянно нажирается Бакстер. — Она меня бесит! Стерва, — техасец швырнул на стойку несколько долларов купюр и опрокинул очередной стакан портвейна. И как в этого беднягу столько лезет? — Бешеная сука. Она обещала мне — и что теперь? Ни-хре-на — вот что. Сука. Совести у нее нет. — Если ты считал наоборот, то прости меня, Барри: ты — наивный дурачок, — сказала Рафаила, поигрывая бокалом вина. После падения с моста она заметно похорошела: для нее существование как будто обрело новые краски, исчезли бессмысленные рамки, в которые она сама себя вгоняла годами, — Можно было бы и догадаться, что она тебя бросит, как собаку. — Но я ей помог! — возмутился Барри, едва не расплескав выпивку, — Я помог ей с тем типом, как его… черт… в общем, мы вывезли этого кабеля в лес и там отпустили, потому что он вел себя, как трус паршивый. И после этого она пообещала, что останется. Даже номер оставила, я звонил… — И что? Взяла трубку? — Ага, — с готовностью кивнул он, — Шучу, конечно, нет. Если бы взяла, я бы не травился здесь этим пойлом… Бармен! Еще стакан и я ухожу отсюда, блин! Бармен беспрекословно выполнил заказ. По вечерам деньги текли к нему рекой, и по большей части это была зелень из кармана Бакстера. Он потратил почти месяц на то, чтобы перевезти и продать оружие из тайников по всему Техасу, но теперь мог свободно гулять до конца года и волноваться только о том, что эта бешеная сука Санчез кинула его. Ларс присутствовал на дружеских посиделках почти всегда из вежливости: судьба Барри или Ханны его не интересовала. Он слушал и думал о том, что, может быть, вдова испытывала то же, что и он, когда сбежал. Стремление скрыться от происшедшего, избавиться ото всех напоминаний. А может быть ей действительно наплевать, и она заботится исключительно о себе и своих интересах. Второе, конечно, более вероятно, если отталкиваться от нынешних реалий. Однако техасец вызывал жалость. Расмуссен с трудом мог представить, что этот мужчина, который зубами способен перегрызть шею быку, может своими действиями вызывать жалость, но — увы — так оно и было. И это в свою очередь провоцировало прилив неудержимой грусти. — На твоем месте, друг мой, я бы не торопился делать такие выводы, — рассудительно проговорил Ларс, намереваясь поддержать Бакстера, — Стоит учитывать то, что наш мир опасен и жесток. Скорее всего, с ней что-то случилось, и пока мы тут распиваем спиртное, ее бренное тело догнивает в грязи. — Я был бы рад, если бы это было правдой, но черт подери! — Барри грохнул стаканом о стойку, — Я же знаю, что эта тварь жива, я же знаю… Он несколько секунд с туповатым выражением лица глядел на собственные пальцы, а потом в жесте пьяницы закрыл лицо руками. — Эй, на тебя же смотреть больно. Не кисни, — сделала свою попытку Раф, — Не вижу причины для пьянства, кроме того, что этот бар — самое уютное место в городе. Бармен учтиво кивнул. Техасец отнял руки от глаз только для того, чтобы убедиться в том, что доктор не шутит. — Ты издеваешься? — угрожающе рявкнул он, — У меня друг умер! ДРУГ УМЕР, понимаешь ты или нет? Дома нет, правды нет, все рухнуло. И я бы мог не бухать, но этот ее поступок просто… просто вывел. Бесит она меня. Найду — задушу. — Скажи еще, что это она из тебя алкоголика сделала, — усмехнулась Рафаила. — Тебе лучше замолчать. Ларс радовался бы подобным отношениям с Раф, но — к счастью или к сожалению — она не отпускала его от себя. В сочетании с откровенной холодностью в общении это выглядело и ощущалось немного странно. Или очень странно. Расмуссен представлял себя на месте Барри, и такой расклад событий ему нравился гораздо больше, чем стены замерших эмоций и непроизнесенных вопросов между ним и доктором. Они оба чувствовали, что не хотят романтических отношений, что им все эти сопли и влажные игры нужны так же, как собаке пятая нога, но ничего не могли поделать со взаимным притяжением, настолько же приятным, насколько болезненным. В ту же ночь после последнего разговора с Барри Ларс остался в номере Раф. — Несчастный. Никогда не видела его таким, — произнесла она, сидя в темноте на краю кровати и опершись локтями на колени. Оценивая в ту минуту ее силуэт, можно было полагать, что она и вправду переживает, но следующий жест уничтожал любые подозрения подобного рода: девушка подняла руки над головой, сцепив их замком, сладко потянулась и легла поверх одеяла, — До чего же эти ковбои твердолобые. — После Далласа все мы внутри надломились, и ты не можешь этого отрицать, — сказал Ларс. Он лежал рядом, закинув руки за голову, — Люди невероятно раскрываются, когда на них сваливается несчастье. Барри требовалась поддержка, которую ты ему не могла и — признайся — не хотела оказать, поэтому случилось то, что случилось. Рано или поздно ты заметишь, что перестала его узнавать. — И во всем виновата Ханна. — Может и она, — мужчина ощутил, как Раф в темноте дотрагивается до его бедра, там, где на коже багровел шрам от ножа Марции, — Что ты чувствуешь ко мне? Сквозь тюль на пол комнаты падал свет уличного фонаря, неприятно белый и шершавый. — Что? — Что ты чувствуешь ко мне, Рафаила? Доктор смутилась, это было заметно даже во тьме. Она отодвинулась и села, подогнув одну ногу; голова ее чуть наклонилась к правому плечу, поэтому казалось, что она смотрит куда-то в сторону. — Я знаю только одно: мне не жаль продать душу ради того, чтобы до конца жизни быть твоей рабой. Ларс глубоко вздохнул. Эти слова были сказаны так, что не имелось возможности посчитать их шуткой. Ночью все звучит правдивее, а подобные вещи бьют в самый центр восприятия. Расмуссен ощутил, как похолодели руки. — Как хорошо было жить вне моральных ценностей, — сказал он, не двинувшись, не поведя бровью, — Намного проще, чем сейчас, когда приходится следовать велению совести, общественным нормам. Мы с тобой пытаемся выглядеть как пара, но ты знаешь, что у нас этого никогда не получится, потому что связь, которая образовалась между нами, и взаимоотношения, предполагаемые ею, не подходят не под один навязанный шаблон. — Так вот, почему ты хотел уйти, — прошептала Рафаила, — Ты просто боишься нормальной жизни. Тебе жаль менять свободу на спокойствие и счастье. — Да, это так. Наверное, ты думала, что я — сильный мужчина, не такой, как все те, кого ты выбросила из своей жизни, как мусор. Но я жалок и слаб. Все люди — безусловно — жалки и слабы. Доктор легла поперек кровати, положив голову на живот Ларса. Ее волосы приятно щекотали кожу, заставляя волны мурашек рождаться у солнечного сплетения и сбегать вниз по телу, до самых ногтей на пальцах ног. — Пусть так. Я по-прежнему считаю, что ты намного сильнее меня, Барри и Ханны. Намного сильнее всех нас. Расмуссен положил ладонь ей на лоб, чувствуя, что ее кожа, словно бесчувственный фарфор, гладка и прохладна. Рафаила — не более чем красивая и жестокая кукла. Ларс — не более чем окутанный земными сомнениями мешок костей.