Дурные мысли последних героев

Ханна долго стояла на автовокзале, наблюдая за тем, как прибывают и отбывают маршрутки. Дух непостоянства — ее дух. Пожалуй, он был близок с духом предательства, но об этом думать не хотелось. Восточный ветер приносил запах дыма. Линии проводов рассекали бледно-голубое небо. Как это приятно и страшно — вернуться на Родину после почти вечности, проведенной где-то ужасно далеко. Катастрофически далеко. К волнению примешивался стыд за долгое отсутствие. Санчез думала о том, как родители отреагируют на перемены в ней и ее фамилии, как им понравится ее история об освоении Америки. Поверят ли они вообще в существование роу? На этом континенте не существовало такого понятия. «Мама будет психовать из-за шрама на руке. Но из-за татуировки она бы психовала больше. Жаль, что я не вспомнила об этом и не зашла в тату-салон Дика перед полетом», подумала Ханна, шагая по пустынным улицам. За все время мимо нее пронеслось всего несколько машин и один грузовичок с какими-то бочками в кузове. Город был абсолютно таким же, каким вдова его помнила. Коричневые листья скользят по асфальту, гонимые сухим ветерком, который всегда пах гарью и войной, ведущейся против веры в будущее. Как и на всей планете, жизнь здесь велась в подвешенном состоянии, и завтрашний день для всех был темен и пуст. Неизвестность превратила когда-то жизнерадостный человеческий род в серых от пыли жнецов Тишины, которые занимаются только тем, что отчаянно ловят и прячут в закрома памяти редкие светлые моменты, такие же необычайные и завораживающие, как капли янтаря — последние сокровища этого мира. Ханна добралась наконец до небольшого магазинчика на перекрестке и застыла у витрины. «Оружейный магазин Сорокиных и П.» — гласила обновленная вывеска над входом, консервативно и лаконично, черным по белому. Девушка не могла найти в себе силы, чтобы просто потянуть за ручку двери. Она так и осталась стоять за стеклом, глядя, как внутри на полках посверкивают охотничьи ружья и карабины. Она ждала, когда что-нибудь произойдет, и раз за разом прогоняла мысль уйти. Уж проще совсем не показываться, чем являться в родной дом раз в сто лет. Только стариков беспокоить. Санчез вспоминала, что произошло в Техасе. Ей должно быть стыдно замирать от волнения сейчас, после того, как с ней все это случилось. Но единственным, что действительно нагоняло на нее страх, оставалось мнение родителей. Мнение той семьи, которую она не выбирала. Наконец отец вышел в зал и, сразу же заметив кого-то снаружи, остановился. Он был по-прежнему худ и высок, только седины в волосах стало гораздо больше. Тяжелый взгляд, которым он смерил стоявшую у витрины Ханну, сменился удивленным. — Это то, что я вижу? — спросил мужчина, открывая дверь, — А мы надеялись, что ты сдохла среди своих американцев. — Мы избавились от Винсента, — сказала Санчез. Как она считала, это было самой важной новостью для здешней части ее родственников. — Да ладно? И этот говнюк больше не трогает Натали? — Он сбежал, как вонючая псина. Почти сразу же они поехали домой. Отец решил, что Ханну срочно нужно показать матери и брату, иначе та снова испарится, словно бандитка. Ханна уговаривала его остановиться в каком-нибудь кафе и перекусить, но он не стал и слушать: все это и правда было глупостью в сравнении с долгожданным возвращением. Или не долгожданным. Вдове казалось, что ее появление здесь воспримут, как приезд цирка-шапито. Дома ничего не изменилось. Все статуэтки стояли на своих местах, ковры лежали там, где положено, даже обои были с таким же орнаментом, но недавно поклеены. Мама не любила перемен. Все в жизни ее семьи должно течь по одному, предопределенному ею сценарию, и любые отклонения влекли за собой почти что панику. Дом находился в частном секторе и был стар, как мир, но о переезде, конечно же, речи не шло. Что и говорить, внезапный отъезд Ханны на другой континент маму не порадовал, и теперь девушка ждала всего и сразу: экзекуции, нескончаемых поучительных бесед, обвиняющих и укоряющих взглядов, скандалов. Однако ничего этого не было. Они сели за стол, вчетвером, как это происходило давным-давно: мама, папа, Ханна и Дрюня, который так и остался младшим братиком Дрюней в очках и мешковатой одежде. — Зря мы все-таки дали тебе такое имя, — сказал отец, наливая себе в стакан пиво, — Знал же, что вся эта иностранщина ни к чему хорошему не приведет. — Что сделано, то сделано, — произнесла мама, раскладывая салат по тарелкам. Все те же жесткие волосы, собранные в хвост на затылке, все та же вьющаяся челка, все те же недобрые серо-голубые глаза. Ханна удивлялась, почему у нее одной в семье глаза были зелеными, по-настоящему зелеными, совсем не такими, как у кареглазого отца и светлоглазой матери, — Прожитых лет уже не вернешь, поэтому нам нужно продолжать идти так, как мы шли до этого. Просто теперь у нас есть еще и Ханна. — Но я не собираюсь… — начала девушка, и брат тут же перебил ее. — Мне кажется, ей подошло бы место у Старовойтовых, да, мам? — энергично жуя мясо, предположил он. — У них и без нее полно проблем, — буркнул отец. — Старший ребенок никогда не оправдывает надежд, — вздохнула мать, — Как говорила наша бабушка, царствие ей небесное. Я думаю, на первое время тебя, Ханна, можно устроить в ателье Юсефы, а там уже посмотрим. Как тебе такое? — Вообще-то, — сказала Санчез, раздраженно поигрывая чистой ложкой, — Я собиралась сказать, что на следующей неделе снова улетаю в Америку. Все уставились на нее, как на смертельно больную, да к тому же заразную психичку. — Это значит, — продолжила она, — Что мне не нужна никакая работа. Я приехала только для того, чтобы навестить вас, показать, что меня еще не сгноила мафия или что вы там себе навыдумывали. Меня там ждут. Я там нужна. Гораздо больше, чем здесь, видимо. — Ну да, — сказала мама, откидываясь на спинку стула с таким видом, будто ей сейчас сделается плохо, — Конечно. Семья всегда для тебя была не больше, чем словом. — Мам, вот этого только не надо… — А почему? Почему не надо? — взвилась она. Отец и Дрюня уткнулись в свои тарелки, изображая крайнюю заинтересованность едой. Они всегда прятали головы в землю, когда между двумя женщинами в их семье начиналась ссора, — Ты думаешь, мы это так тебе оставим? Простим и забудем? Ты столько лет сюда нос не казала, а теперь явилась и еще просишь, чтобы мы тебя с распростертыми объятиями встречали? — Хотелось бы, — Ханна зло сжала губы. Ничто за все время пребывания в Америке не выводило ее из себя так, как выводили такие разговоры с матерью. Она уже и забыла, как ей трудно сдержать себя, чтобы не закричать, хоть и оскорбить маму она не смогла бы никогда. Как тяжело, когда тебя не слышат, не хотят слышать и обвиняют в том, что ты отдаляешься от своих корней. — А не слишком ли это нагло? Ты даже не позвонила нам ни разу. Не поинтересовалась, как мы тут. — Зачем? Даже если бы я сделала это в первый год отсутствия, нарвалась бы на такой же скандал, — сказала Санчез, — Мне не хотелось вам звонить, потому что я всегда знала: без меня вам будет лучше. Ничто не изменилось в вашей жизни, кроме того, что исчезла самая большая заноза в заднице, эта дурацкая девчонка, которая занимается черте чем и черте о чем думает. Я и замуж выскочила побыстрее, чтобы фамилию свою забыть, слиться с толпой, не думать больше о том, что здесь я оставила кого-то, кому без меня стало лучше. Все у меня через одно место, с самого гребаного рождения. А теперь вы попрекаете меня этим? Да? Она остановилась, чтобы посмотреть на их лица, но Дрю по-прежнему задумчиво жевал, а отец прилип губами к стакану. У матери сделалось такое лицо, будто она была поражена и обижена до глубины души. На самом же деле ее интересовало только то, что могло помочь ей выставить себя жертвой. — Понятно все с тобой, доча, — только и сказала она упавшим голосом, — Папа, ты слышал? Она выбросила нашу фамилию, как мусор. — Ну-у, — протянул отец с видом таким, будто всегда знал, что это произойдет, — Как ты сказала, ничего не поделаешь. В семье не без урода. Она не только бросила свою семью, но и страну предала. Сбежала за рубеж. Только от чего бежала — непонятно. Он был чертовым коммунистом, и Ханна боялась, что папа снова начнет проповедь, какими доводил ее в детстве до слез, но в этот раз все как-то обошлось. Видимо, он и сам понимал, что если бы не мать, встреча гостьи прошла бы куда лучше, ведь ему-то, по правде говоря, было плевать, откуда и когда явилась эта девушка, ведь она — его кровь и плоть. По крайней мере, так думала Санчез, пытаясь успокоить себя, сжимая и разжимая под столом кулаки, как это делала много-много лет назад, когда еще была подростком. Да, она и есть то, о чем говорится в этой дурацкой пословице. В семье не без урода. И как только от коммуниста и женщины, ценящей стабильность больше, чем что бы то ни было, могла родиться эта своевольная тварь со странными принципами и взглядами на жизнь? Может быть, ее просто подкинули? Подменили в роддоме? Как еще, черт возьми, можно оправдать все это дерьмо?! *** Ханна сидела в зале ожидания. Чемодан стоял рядом, потрепанный, напоминающий о том, как все шатко и печально. Вот и все. Она просто еще раз убедилась, что ничего хорошего ждать нельзя. Ни от кого. Ложные надежды — это худшее, что только можно допустить. Они затягивают. Заставляют думать, представлять, как все будет радужно и тепло, а потом… потом этого просто нет. Поэтому Санчез не думала сейчас, как к ней отнесутся в Винслоу. Барри будет в бешенстве — это точно. «Черт и почему мне не живется, как всем нормальным людям? — спросила она у самой себя, — Складывается впечатление, будто я потеряла все, что только можно. А теперь-то что делать? Начинать все сначала?» Но начинать все сначала не было сил. Поэтому Ханна в очередной раз решила попытать судьбу. Шанс у нее все-таки был.