Principem tenebrarum

      Резкое перемещение на оживленную улицу ночного города было подобно эффекту свето-шумовой гранаты. Помимо ослепительных вывесок и огней резанувших по глазам, по ушам ударил звук множества моторов машин, толп людей, а нос слегка защипало от воздуха, полного выхлопных газов и влажной городской пыли. Портал на мгновение развернулся в двух метрах над дорогой с тихим хлопком, и Фобоса выплюнуло из тишины пригородного двора, прямо на проезжую часть. Но как оказалось это не все сюрпризы, ведь сразу за ним рядом появилась неожиданная попутчица.       В ту же секунду ослепляющий свет фар и пронзительный гул клаксона разрезали ночь. Чародей резко отпрянул, потянув за собой так же дезориентированную воительницу, едва избежав столкновения с жёлтым такси. Машина промчалась мимо лишь слегка забуксовав. Он же с девушкой в своих объятиях уже накладывал на них модифицированные чары невидимости.       — Благодарю за помощь, но теперь можешь меня отпустить! — Орубе проморгалась и обнаружила себя лицом к лицу в слишком близком контакте с чародеем. Да ещё и его руки сейчас двусмысленно придерживали её за талию. Она поспешила разорвать контакт, но ладони Фобоса лишь крепче сжали её тело.       — Ты уверена, воительница? — он не открыл своих глаз, но смешинка в его голосе заставила обратить внимание на меняющееся окружение.       Орубе метнула взгляд чуть в сторону, поняв что они поднялись на приличную высоту. Даже до крыши ближайшего здания было не допрыгнуть её силами. Один из розовых тапочек, в которых она так опрометчиво выбежала из дома вслед за Фобосом, сорвался с её правой ступни, подхваченный налетевшим потоком ветра.       — Ладно, твоя взяла маг. Держи крепче, — она судорожно схватилась за его плечи.       — Разумный подход, воительница, да и с юмором. Одобряю.       Орубе что-то прошипела в ответ, как рассерженная кошка, но он уже не слушал. Его обострённое магическими чувствами восприятие скользило в пространстве подобно радару. И спустя мгновение он уловил нужный ему отклик.       Быстро перелетев дорогу и опустившись на ближайшую плоскую крышу, Фобос отпустил Орубе и произнес:       — Я тебя не приглашал на прогулку, воительница. И сейчас у меня срочное дело, — он резким движением головы указал на скрывшуюся в потоке машин тёмную иномарку.       — Но раз уж ты здесь, можешь пригодиться. Кто-то похитил Ирму. Я не намерен терять их из вида. Поспевай, если сможешь.       Не дожидаясь ответа, Фобос слегка развёл руки в стороны, а затем резко рванул с места, поднимаясь в воздух невидимым вихрем. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что Орубе последует за ним. Её способности он уважал куда больше, чем её манеры.       И он не ошибся. Белокожую воительницу охватил свет, сменив её домашний халат на привычное облачение: кимоно с бирюзовыми подкладками, свободные штаны и розовый оби вокруг талии. Её поза была собранной и готовой к бою, словно крупная кошка, застигнутая врасплох, но не утратившая достоинства.       Орубе метнулась к краю крыши, намереваясь перепрыгнуть на ближайшее здание. Её движения были беззвучными и нечеловечески ловкими. Острые когти на её пальцах, скрытые до поры, на мгновение обнажились, впиваясь в кирпичную кладку, и она, словно пушинка, взметнулась вверх, на следующий карниз. Её мускулистое телосложение и ежедневные тренировки позволяли ей не просто бежать, а лететь над городом, перепрыгивая с одного карниза на другой с грацией и силой дикой рыси. Она не сводила горящих янтарных глаз с едва видимого силуэта в небе и тёмного пятна машины внизу, используя всё, что могла, — вентиляционные трубы, рекламные щиты, пожарные лестницы — чтобы не отстать в этой бешеной погоне.

***

      Заброшенная промзона встретила их гробовой тишиной, нарушаемой лишь шуршанием мусора под ногами и отдалённым шумом прибоя. В свете луны руины цехов походили на скелеты исполинских чудовищ, а земля была испещрена тёмными пятнами мазута и ржавчины. Фобос стоял неподвижно, его силуэт растворялся в ночи — чары невидимости скрывали его надёжнее любой тени.       Пришлось постараться, чтобы не упустить машину из вида. Неизвестные ему люди скрылись в одном из зданий, захлопнув за собой тяжёлые ворота.       Его сознание, тонкий щуп магии, уже нашел ее — слабый, испуганный огонек, знакомое и дорогое присутствие, которое он узнал бы среди миллионов. Ирма. Его ученица. Девушка, чей оптимизм и растущий талант на поприще магии заставляли его, скептика и известного мизантропа, вновь чувствовать нечто, похожее на человеколюбие.       Рядом почти бесшумно приземлилась Орубе, сверкая в темноте янтарными глазами.       — Что планируешь делать? Я могу пойти на разведку. Наверху есть окна…       — Хорошая идея, но я уже разведал местность и знаю расположение Ирмы, смотри сюда, — над раскрытой ладонью чародея возник образ строения, с четырьмя подсвеченными красными точками и одной синей.       — Четверо смертников и наша Стражница. Проникни внутрь, и встань на её охрану. Я же постучу в парадную дверь, отвлекая всё внимание на себя. Но если кто-то попытается приблизится к девчонке, то действуй на своё усмотрение.       Орубе бросила на него пристальный взгляд, но лишь кивнула в ответ и растворилась в темноте, ловко забираясь к нужному месту на крыше.       Взвесив риски, Фобос с презрением отбросил мысль о тихом проникновении. Ярость, холодная и безжалостная, требовала выхода. Они посмели тронуть его ученицу. Они протянули свои грязные руки к девушке, которая составляла очень важную часть его плана, девушке, что он сам начал ценить больше, чем требовалось для дела. Он не будет красться. Он пришел как возмездие во плоти.

***

      Заброшенный склад на окраине Хиттерфилда был идеальным укрытием — в том смысле, что последний год он был абсолютно никому не нужен. Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим остывшей ржавчиной, прогорклым машинным маслом и той особенной пылью, что оседает только в местах, где время остановилось. Под высоким, закопчённым потолком висели громадные ржавые цепи с крючьями, похожие на окаменевших змей. В углах громоздились полуразвалившиеся ящики с истлевшими этикетками, а по стенам зияли, как чёрные провалы в небытие, пустые проёмы когда-то рабочих зон. Единственным источником света служила керосиновая лампа, брошенная на ящик из-под патронов, её прыгающий огонёк отбрасывал на стены нестабильные, пугающие тени. В этой давящей, почти осязаемой тишине, нарушаемой лишь голосами людей Марка и едва слышимыми стонами связанной Ирмы, бандиты чувствовали себя если не хозяевами положения, то уж точно укрывшимися в своей норе хищниками. Их мир был миром грубой силы, грязи и примитивных страхов.       Именно в этот мир, не спрашивая разрешения, вошла сила, которой в их реальности просто не было места.       Тишину разорвал оглушительный, металлический скрежет, от которого заложило уши. Массивная, ржавая дверь, весившая пару сотен килограмм, с диким воем сорвалась с петель. Её не просто вышибли — её смяли, скрутили в бесформенную металлическую глыбу непостижимым усилием, и этот искорёженный ком, свистя в воздухе, влетел внутрь, сметая на своём пути ящики и бочки, которые сложились, как карточные домики.       В проёме, в клубах поднятой пыли, стоял смутно знакомый беловолосый мальчишка. Для бандитов, чья вселенная ограничивалась кулаками и всем, что сошло бы за оружие обычных людей, он стал воплощением немыслимого. Не монстром, а живым отрицанием их законов. Бандиты никогда не были набожными или суеверными, но в этот момент они почувствовали его Силу. Аура, которую он демонстрировал, была столь чудовищна, что их мозг отказывался её классифицировать.       Бандиты застыли. Один из них, Бульдог, с рефлекторным воплем «Чёрт!» вскинул обрез.       — Стреляй! — завопил кто-то сзади, и это был крик чистого, животного страха.       Раздались первые выстрелы. Оглушительные, знакомые, успокаивающие звуки их мира. Бульдог видел, как язычки пламени вырывались из ствола, как пули уносились к цели. И видел, как они, не долетев до паренька, сплющивались в воздухе с короткой яркой вспышкой, будто врезались в невидимую стену, и падали на пол раскалёнными комочками.       Фобос даже не взглянул на стрелявшего. Он лишь повёл рукой, и ноги Бульдога вдруг стали тяжёлыми. Конечности не слушались. Взгляд бандита метнулся вниз, глаза распахнулись от страха — его ноги буквально окаменели. Ужасная, леденящая тяжесть поползла вверх по телу, превращая плоть и кровь в серый, пористый камень. Он не успел даже крикнуть — его лицо, застывшее в маске недоумения и ужаса, стало частью статуи.       Другой, по кличке Крыса, инстинктом затравленного зверя рванулся в сторону чёрного хода, туда, где как он верил его ждёт спасение… Ошибка. Едва он сделал второй шаг, с балки над ним, десятилетия висевшая в неподвижном оцепенении, сорвалась тяжёлая ржавая цепь. Она метнулась, как кнут, извиваясь в воздухе со зловещим лязгом. Холодное железо обвило его торс с неумолимой точностью, впиваясь в тело, под аккомпанемент криков ужаса. Послышался первый сдавленный хруст — нижние рёбра не выдержали.       Крыса захрипел, пытаясь вдохнуть, но стальная удавка лишь сжималась сильнее, выдавливая воздух из лёгких вместе с предсмертным стоном. Второй хруст, уже грудной клетки, отозвался глухим эхом под сводами. Глаза бандита полезли из орбит, наполняясь кровью. Алая струйка хлынула из ноздрей и рта, затем из ушей. Давление нарастало, и вот уже алая роса выступила на глазных яблоках, заливая ему взгляд багровым ужасом. Последним, что он услышал, был влажный, чавкающий хлюп — звук собственного тела, превращаемого в бесформенную массу. Цепь, сжавшись в последнем судорожном усилии, раздавила его, как спелый плод, оставив на полу лишь сломанный скелет, да кровавую жижу, медленно растекающуюся по бетону.       Третий, молодой пацан по прозвищу Шнырь, застыл на месте, парализованный животным ужасом. Слезы текли по его грязным щекам ручьями, а губы беззвучно шептали обрывки детских молитв, заученных когда-то давно у постели умирающей бабки. Его взгляд, остекленевший от ужаса, был прикован к приятелю — Гарри, который только что хотел достать нож.       И тогда на Гарри обрушилась невидимая сила. Чистый импульс, сконцентрированный удар невидимого кулака. Воздух хлюпнул, будто лопнул огромный пузырь. Тело Гарри распылило: кости затрещали, как сухие сучья, не выдержав чудовищного давления, плоть разорвалась на клочья, а внутренности взметнулись в воздух вихрем алых лоскутов. Всё смешалось в однородную багровую взвесь, которая с противным шлепком облепила пол, стены, потолок и самого Шныря. Тёплые, липкие брызги ударили ему в лицо, залив глаза, затекая в полуоткрытый рот. Он почувствовал солёный, медный вкус крови — крови Гарри — и его тут же вырвало. Судорожно сгибаясь, он рыдал, давясь собственной рвотой и этим сладковато-тошным запахом свежего мяса и смерти, въедавшимся в одежду, в кожу, в самое сознание.       Неизвестный скользнул взглядом по нему. Что-то начало происходить. Шнырь видел, как его пальцы начинают растекаться, как воск от свечи, как кожа становится прозрачной, обнажая кости, которые тоже начинали таять. Он пытался крикнуть, но вместо звука из его рта вырвался лишь пузырь тёплого пара. Прежде чем его самого поглотила тьма, он успел отметить: это не было больно. Это было страшнее. Через несколько секунд на том месте, где он стоял, осталась лишь лужица медленно испаряющейся слизи и едкий запах озона.

***

      Когда последнее тело бесформенной массой растеклось на бетоне, в зале воцарилась гробовая тишина. Только тогда Фобос перестал быть безличной карающей силой. Он вновь обрёл себя.       Фобос быстрым шагом направился туда где ощущал знакомое присутствие, и его дыхание, ровное во время всей бойни, внезапно прервалось. Ледяное самообладание, казавшееся абсолютным, дало трещину.       Ирма лежала в груде грязного брезента без сознания, казавшись хрупкой и беззащитной. Её лицо, обычно озарённое живостью ума и хитрой улыбкой, было мертвенно-бледным, испачкано кровью, пылью и следами слёз. Одежда порвана в клочья, заляпана кровью и… чьими-то мозгами. Каштановые волосы спутались и прилипли ко лбу и щекам. На руках, туго стянутых бечёвкой, проступали тёмные синяки.       Вид её избитого тела вонзился в него острее любого заклинания. Холодная ярость, с которой он уничтожал бандитов, сменилась чем-то горячим и личным — жгучим желанием защитить. Они не просто похитили человека. Они причинили вред его ученице! Покусились на того, кто был под его защитой! Этот факт жёг его изнутри унизительным, ядовитым пламенем.       Фобос краем глаза отметил присутствие Орубе. Она стояла в тени, охраняя Стражницу, как они и условились. Фобос слегка кивнул ей, но стоило их взглядам встретиться как она тут же отвела свой. Не став акцентировать на этом внимание, Фобос опустился перед Ирмой на колено прямо на грязный пол. Его пальцы — те самые, что минуту назад крушили сталь и кости, — с невероятной, почти робкой нежностью коснулись её виска.       Его магия, живая и тёплая, в отличие от леденящей силы, что он только что проявлял, тонким ручейком потекла внутрь, стремясь исправить нанесенный девушке вред. Он чувствовал состояние её тела, сканировал каждый сбой: сотрясение, посылающее хаотичные импульсы; ушибы на рёбрах; ссадины на запястьях от верёвок. Глубокий шок, окутавший её разум тёмным, непроглядным одеялом. Каждая новая травма была ударом по его гордости наставника.       — Я здесь, Ирма, — прошептал он, и его голос, обычно твёрдый, как сталь, приобрёл сбитую мягкость. — Потерпи ещё немного.       Он скользнул одной рукой под её колени, другой — под спину и плавно поднял её. Она была до смешного легкой. И тогда, всё ещё без сознания, погружённая в целительную дремоту, она инстинктивно, с глухим стоном, вжалась в него. Голова прильнула к его груди, а слабые пальцы вцепились в складки его рубашки.       Этот маленький, доверчивый жест тронул что-то глубоко в его душе, пробудив древний инстинкт защитника. Он прижал её чуть крепче, ощущая хрупкость её плеч, и понёс к выходу.       Его взгляд скользнул по остывающим телам и застывшей в ужасе каменной фигуре. Оставлять такую улику было нельзя. С хирургической точностью, Фобос мысленно очертил в воздухе магический круг. Без единого звука, лишь силой воли, он запустил в центр склада сгусток искажённой реальности — тихое заклинание полного уничтожения.       У него было тридцать секунд. Тридцать секунд до того, как пространство внутри начнёт сжиматься и рушиться, словно в эпицентре миниатюрной чёрной дыры. Всё в радиусе действия будет перемолото в пыль и бесследно поглощено. Да, на этом месте останется идеальная полусфера выжженной пустоты — но это мелочи. Позже можно будет восстановить пол или даже не тратить силы. Что для Хиттерфилда ещё одна загадка? Главное — стереть саму возможность узнать по трупам, кто они и кому насолили.       Он вынес Ирму наружу, и холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Орубе шла следом.       Осмотревшись, он устроил Ирму полусидя у стены, прислонив к большому деревянному ящику. Его пальцы вновь коснулись её висков, посылая чёткий бодрящий импульс.       — Просыпайся, Ирма. Ты в безопасности.       И в ту же секунду, ровно через тридцать ударов сердца, пространство внутри склада бесшумно исказилось и схлопнулось, стирая все следы. Кроме одной маленькой камеры в углу, до которой не добралась сфера.

***

      Орубе не довелось увидеть произошедшее своими глазами, но её острые, чуткие уши уловили каждый звук, доносившийся из-за ржавых стен склада. Оглушительный скрежет сорванной двери, приглушённые выстрелы, сдавленные хрипы, влажные хлюпающие звуки, от которых стыла кровь, и наконец — гробовая тишина, наступившая через несколько десятков ударов сердца.       Стоя в тени рядом с бессознательной Стражницей, она чувствовала каждой порой своей бледной кожи, как за поворотом творится нечто чудовищное и неотвратимое. Её тело, всегда готовое к молниеносной атаке, сейчас было сковано не физической, а внутренней тяжестью. Она сжала кулаки, и её когти непроизвольно выдвинулись, впиваясь в ладони. Собрав в кулак всю свою душевную силу, она была вынуждена признать: Фобос был в своём праве. Эти люди… эти выродки переступили черту, покусившись на юную девушку. И возмездие, холодное и абсолютное, настигло их.       И тут, сквозь ледяную ярость, её сердце, вопреки всем догмам Базилиада, почувствовало тонкий, острый укол зависти. Да, именно зависти. К той самой связи, что связала циничного чародея и юную Стражницу. Фобос, существо, для которого понятия добра и зла были размыты, обрушил весь свой гнев на тех, кто причинил вред его ученице. В этом не было ни долга, ни расчёта — лишь чистая, неистовая ярость защитника.       И перед её внутренним взором возник образ Любы, её собственной наставницы. Высокой, статной базилиадки с пронзительным взглядом и руками, знавшими и ласку, и неумолимую строгость тренировок. Отправилась бы она с такой же яростью спасать её, Орубе, окажись та в подобной ситуации? Хотелось бы верить, что да. В глубине души она знала, что Люба, скрывавшая под маской суровости материнскую заботу, поступила бы точно так же.       Но тут же, будто ударом хлыста, в памяти всплыли годы муштры на Базилиаде. «Чувства — слабость. Привязанность — уязвимость. Истинный воин служит долгу, а не сердцам ближних». Эти слова, вбитые в сознание с детства, заставили её с силой выдохнуть, отбрасывая прочь «недостойные воителя» мысли. Сейчас её миссия — наблюдение и охрана. Её долг — оставаться в тени. Всё остальное — излишне.       Её янтарные кошачьи глаза, способные разглядеть малейшее движение в темноте, безошибочно нашли Фобоса, когда тот вышел из-за поворота. А затем, шагая рядом, она наблюдала, как он вынес на руках волшебницу воды с этого треклятого склада. Орубе видела, как он бережно, с почти невероятной для него нежностью, прижимает к себе Ирму. Это зрелище вызвало в её груди новую, странную теплоту, смешанную с горечью.       Когда же пространство внутри склада бесшумно схлопнулось, стирая все следы бойни, Орубе тихо отошла в сторону, заняв выгодную позицию для просмотра местности. Она снова была идеальным орудием, тенью, исполняющей свой долг. Но глубоко внутри, в той части её существа, что всегда тосковала по дому и теплу, теперь жил крошечный, но настойчивый вопрос: а что, если её долг — это не только слепое служение, но и защита тех, кто дорог, с той же яростью, что продемонстрировал сегодня падший принц?

***

      Первым ощущением было тепло. Глубокое, пронизывающее тепло, которое растапливало лёд ужаса, сковавший её за долгие часы. Потом до неё донесся запах — не крови и страха, а знакомый, сложный аромат старого пергамента, сушёных трав и чего-то, что было неизменно его, Фобоса.       Её веки дрогнули. Взгляд ещё несколько мгновений был пустым и невидящим, а потом наконец сфокусировался на его лице, склонившемся над ней. Суровом, с острыми, знакомыми чертами, но в этот миг — самом прекрасном из всего, что она видела. И в её глазах, лишь секунду назад наполненных болью и страхом, что-то вспыхнуло. Узнавание. Глубокое, выдыхающее облегчение. А затем — всепоглощающая, безрассудная благодарность. Он стал её якорем. Её спасителем, сильным и незыблемым в мире, который рухнул в хаос. И в это мгновение чистого, инстинктивного чувства её сердце сделало свой выбор. Безнадёжно. Безоглядно. Навсегда.       Воспоминания о нападении, о боли, о страхе за родителей — всё это отступило перед одним ослепительным фактом: он нашёл её. Он спас. И в её израненном сердце вспыхнуло не просто облегчение, а яркое, все затмевающее чувство, которое она так долго прятала от самой себя.       Она не думала, повинуясь чистому инстинкту. Руки сами потянулись к нему, обвили шею, и она прижалась к его груди, ощущая под рубашкой твёрдые мышцы и ровный, знакомый ритм сердца.       — Ты нашёл меня, — прошептала она, пряча лицо у его шеи. — Я знала… что ты придёшь.       Но блаженство длилось лишь миг. Память, как ледяная волна, накатила на неё. Темнота. Оглушающий удар. Искаженные болью лица. Кровь. Крики.       — Мама! Папа! — её голос сорвался на высокой, испуганной ноте. Она отстранилась, тонкие пальцы впились в его рукав. — Фобос, пожалуйста! Они там… Марк избивал папу, а маму тяжело ранили! Они одни! Нам нужно вернуться!       Она смотрела на него, захлёбываясь слезами и последней надеждой. Он мог всё исправить. Она верила в это со всей силой своего измученного сердца.       Взгляд Фобоса, острый и безжалостный, как скальпель, скользнул по её лицу — и одной секунды ему хватило, чтобы пронзить её сознание и вырвать оттуда самые яркие, обжигающие кадры кошмара. Обрывки криков, искажённые лица, холод стали у виска… Его лицо застыло, словно высеченное из льда.       В следующее мгновение рядом, неслышной тенью, возникла Орубе. Её появление было настолько бесшумным, что Ирма, чьё потрясённое сознание цеплялось за Фобоса как за единственную скалу в бушующем море, лишь краем зрения отметила смутный силуэт. Всё её существо, вся воля была прикована к чародею, словно он один мог отогнать преследующие её тени.       — Хорошо. Мы идём к твоим родителям. Сейчас же, — он встал и потянув Ирму за руку, помог ей встать на ноги.       — Орубе, — впервые за этот долгий, бесконечный день он обратился к ней по имени, и в этом звучала не вежливость, а холодная констатация факта союзника. — Ты с нами?       Короткий, решительный кивок был ему ответом. Янтарные глаза метнули быстрый, оценивающий взгляд на Ирму, в котором проскочило нечто, похожее на понимание.       — Пусть так. Держитесь крепче, — прижав к себе свою дрожащую, но бесконечно дорогую ученицу, Фобос подал руку Орубе. Она колебалась краткое мгновение, но вложила свою ладонь в его руку.       — «Портал может быть слишком заметным, придется использовать телепортацию», — решил Фобос, после чего его магическая сила окутала их трио плотным коконом, перенося в нужное место.

***

      Дом Лэров казался призраком былого уюта. Обстановка, ещё недавно наполненная теплом и светом, теперь погрузилась в тревожную тьму. Разбитая мебель, осколки стекла на полу, следы крови на стенах и полу — всё кричало о недавно разыгравшейся трагедии. В воздухе витал запах пыли, железа и чего-то едкого, словно тлен смерти. Тишину нарушали лишь слабые стоны и шорохи.       Анна, измученная и едва держащаяся на грани сознания, с трудом подползла к мужу. Её одежда была испачкана, волосы растрепаны, на коже виднелись ссадины и кровоподтёки. Каждый вздох давался с болью, но она не сдавалась.       Томас лежал на боку и выглядел очень плохо. Рваные вдохи смешались с булькающими выдохами, пронзая и без того охваченное страхом сердце Анны ледяной иглой. Но под слоем шока и боли упрямо стучала одна мысль: он жив. Пока он жив, нельзя сдаваться!       Взгляд её скользил по комнате в поисках телефона — последней надежды на спасение. Она нашла в себе силы подползти к стационарному телефону, что был в прихожей, потянув за провод, Анна опрокинула аппарат на пол, поднесла трубку к уху… Но нет, телефон не подавал признаков жизни.       — «Бандиты же отключили свет и, должно быть, перерезали провода», — пронеслось в её голове. Боль и произошедшее совсем затуманили её разум. Последним усилием воли Анна поползла к распахнутой двери, за которой виднелась спасительная улица. Но тело предало её, силы окончательно иссякли в двух шагах от порога.       Именно тогда снаружи, сначала приглушённо, а потом всё громче, донёсся вой сирены. Сначала один, потом другие. Звук, который в этот момент казался самым прекрасным, что она слышала.       «Кто-то из соседей услышал шум и позвонил в полицию», — подумала она с проблеском надежды в глазах.       Вскоре в дом ворвались люди в форме. Двое парамедиков бережно, но быстро подхватили Анну. Укладывая её на носилки, один из них что-то говорил о «шоке» и «множественных травмах». Их коллеги суетились вокруг Томаса.       В гулком кузове «скорой», под мерцающий свет лампы, Анна пыталась отвечать на вопросы полицейского. Но слова путались, язык не слушался.       — Муж… — выдохнула она, хватая офицера за рукав. — Спасите мужа… И дочь… Ирму… Её увезли…       Боль и истощение накрыли её с головой, и сознание поплыло, но последней мыслью, уплывавшей в темноту, было: «Ирма… Где ты?»

***

      Седрик, Миранда и Песочник прибыли, когда спасательная операция перетекала в стадию протокола. Улицу перегородила лента, а два автомобиля «скорой», мигая алыми огнями, увозили самое главное — пострадавших. Воздух был густ от возбуждённых голосов и вспышек камер. На обочинах толпились соседи — кто-то в ночных халатах наброшенных на плечи, кто-то с детьми на руках, все с глазами, полными трепетного ужаса перед чужой бедой. Нашлось место и для репортёров: фотографы с длиннофокусными объективами щёлкали кадры из-за оцепления, а их коллеги с камерами пытались поймать в кадр кого-то из полиции.       Служители закона, хоть и пытались успокоить жителей, сами были на взводе. Их движения были резкими, взгляды — напряжённо-оценивающими. В их глазах читалось не просто служебное рвение, а личная настороженность.       Седрик и Миранда растворились в толпе, их взгляды скользили по лицам, улавливая обрывки фраз, панику, растерянность. Работа по сбору информации шла молча, почти на инстинктах.       Через несколько минут они вновь встретились чуть в стороне от толпы.       — Мы здесь лишние, — в ровном, лишенном эмоций голосе Седрика не было ни удивления, ни сожаления. Констатация факта, вот и всё.       Миранда, чьи ярко-голубые глаза с холодной ясностью фиксировали каждую деталь, молча кивнула. Её внимание привлёк Песочник. Тот чувствовался рядом, словно его принесло порывом ветра, — незримое дуновение, уже успевшее изучить дом изнутри и вернуться с безрадостным отчётом.       В этот момент их пути случайно пересеклись с коренастым офицером, который с раздражением отгонял от оцепления слишком назойливого журналиста.       — Да отстань ты, Джерри! Не до тебя! — буркнул полицейский, и его взгляд на миг встретился со взглядом Седрика. В его перекошенном усталостью и стрессом лице читалась готовность выплеснуть гнев на кого угодно. — Четвёртый вызов за эту ночь… И везде свои же! Как на охоту на нас вышли.       Он тут же спохватился, поняв, что сказал лишнее, и грубо отвернулся. Но фраза уже повисла в воздухе.       Седрик с Мирандой переглянулись. Ни слова не было произнесено вслух, но тишина между ними была выразительна. Опоздание было наименьшей из их проблем. Кто-то объявил войну полиции Хиттерфилда, и они только что увидели одно из её последствий.

***

      Пространство на заднем дворе дома Лэров, всего в паре метров за спиной ничего не подозревающего офицера, вдруг содрогнулось. Воздух едва уловимо зашипел, как оборванный провод электропередач, и на том месте, как по волшебству, материализовались три фигуры.       Орубе тут же сделала шаг в сторону, а Фобос разжал руку, лежавшую на плече Ирмы. Та отстранилась, её взгляд лихорадочно скользнул по фасаду родного дома — тому самому, что теперь был окружен жёлтой лентой и чужими тенями. В груди защемило: дикое желание ринуться внутрь, найти родителей, столкнулось с леденящим душу страхом. Страхом узнать, что она опоздала.       Но их отвлекли. Услышав звук и заметив три силуэта, молодой полицейский, ранее незамеченный ими, резко обернулся. Его глаза расширились. Рука инстинктивно рванулась к кобуре.       — Стоять! Полиция! Руки вверх!       — Проклятье! — Фобос резким движением послал в его сторону сковывающий импульс.       Они среагировали почти одновременно. Полицейский замер, как в ледяном саркофаге, его лицо застыло в маске шока. Но палец, уже лежавший на спусковом крючке, дёрнулся рефлекторно.       Выстрел.       Оглушительный, разрывающий тишину ночи грохот. Пуля с визгом врезалась в стену дома в метре от них, выщербив штукатурку. Ирма с подавленным вскриком вжалась в Фобоса, ища защиты. Орубе ощерилась, готовая к встрече с любым противником.       Со всех сторон послышались крики, тяжёлые беговые шаги, лай радиопереговоров.       Двор ожил за секунду.       «Одна ошибка, одно проклятое мгновение невнимательности», — ярость клокотала внутри Фобоса, но его пальцы уже чертили в воздухе сложные руны, от которых звенело в ушах и рябило в глазах. Стереть память — быстро, грязно, ненадёжно. Но выбора не было.       Из дома и с боковой аллеи уже высыпали другие офицеры, ослепляя фонарями тень, где они только что стояли. Фобос резко дёрнул Ирму и Орубе за руки, отступая в густую тень старого дуба. Шёпотом произнесённое заклинание набросило на них плащ иллюзии, и они стали размытыми пятнами в темноте, пока полиция металась вокруг, обыскивая пустоту.       — Я… Что это было? — они услышали сдавленный, растерянный голос. Тот самый офицер стоял на коленях, обеими руками сжимая голову. — В голове… всё плывёт…       Фобос наклонился к самому уху Ирмы, его шёпот был едва слышен, но кристально ясен:       — По крайней мере, мы теперь знаем — твоим родителям успели помочь.       — Но от этого не легче, — её собственный голос дрогнул. Она смотрела на суету полиции, и слёзы наворачивались на глаза, предательские и горячие. — Я верю в твою магию. Но успеют ли обычные врачи?       Она яростно вытерла глаза тыльной стороной ладони, но слёзы предательски наворачивались вновь, застилая мир влажной пеленой. Фобос не предлагал пустых утешений — они были бы оскорблением и для её боли, и для его прагматизма. Вместо этого его рука легла ей на плечо — не молча, а целым предложением, вписанным в напряженные мышцы. Жесткий, почти болезненный захват, в котором было всё: «Держись. Я здесь. Ты не одна».       И когда первый шок схлынул, а внимание служителей порядка переключилось на новые загадки этой проклятой ночи, они ушли. Не просто вышли, а растворили свои силуэты в дрожащем воздухе, под покровом чар, что отводили чужие взгляды и стирали шаги. Трое призраков, скользнувших за пределы оцепления и шагнувших в спящие улицы. Их путь вёл только в одну точку — в больницу, где сейчас решались судьбы родителей Ирмы.

***

      По дороге они обсудили поведение Ирмы и было решено наложить на неё иллюзию, призванную вернуть внешний вид нанесенных повреждений.       Больница встретила их ярким, бездушным светом, выбеливающим лица до цвета больничной простыни. Воздух был густым коктейлем из запаха хлорки, старой пыли и чужой, приглушённой боли. Взгляд дежурной администраторши — женщины с лицом, на котором годы смен и ночных дежурств высекли сеть мелких морщин, — скользнул по Ирме, задержавшись на порванном рукаве, грязи на одежде и лиловом синяке у виска. На мгновение в её глазах вспыхнуло нечто большее, чем профессиональная вежливость — жалость, смешанная с немым вопросом.       Пока они объясняли, кто они и зачем явились, Ирма чувствовала, как холодный пот стекает по её спине ледяными ручейками. Она была выставленным напоказ экспонатом, и каждый её вздох, каждая микроскопическая дрожь в руках фиксировалась оценивающими взглядами. Были вызваны представители правопорядка.       Объяснения с полицией превратились в утомительный марафон вопросов. Двое офицеров, стараясь казаться мягкими, сыпали наводящими расспросами: «Что вы запомнили, мисс Лэр?», «Можете описать нападавших?», «Во что они были одеты?».       Ирма отвечала механически, её голос звучал ровно и устало. Выученная легенда была простым щитом, за которым можно было спрятать неподъемную правду. Фобос стоял рядом, его молчаливое присутствие было якорем в этом бурном море чужих взглядов и процедур.       Ирма почувствовала настоящее облегчение, когда полицейские, наконец, удалились, иссяк поток вопросов, и наступила звенящая тишина.       Медсестра, проводившая их до палаты Анны, бросила, поправляя подушку на пустой кровати:       — Вашу маму увезли на рентген. А ваш отец… — она сделала паузу, подбирая слова, — Томас Лэр в реанимации.       Словно свинцовая гиря опустилась на дно души. Слово «реанимация» ударило Ирму в солнечное сплетение, вышибив воздух. Оно повисло в пространстве, холодное и безразличное, как сталь медицинского инструмента. От него застывала кровь в жилах и перехватывало дыхание. Казалось, сами стены коридора сжались, давя грузом безысходности. Ирма молча прислонилась спиной к прохладной стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Но чьи-то руки бережно подхватили её с обеих сторон, усадив на рядом стоящее кресло. А в спустя минуту перед носом замаячил стакан воды. В нос ударил запах валерьяны.       — Спасибо, — дрожащими руками она взяла стакан и осушила его в два глотка. Несколько капель упало на её одежду.       Орубе наблюдала за этим с холодной, аналитической отстранённостью. Её взгляд скользнул с мокрого пятна на диспенсер с бумажными полотенцами, и в её глазах мелькнуло понимание. Она подошла к аппарату. Изучив его на мгновение, она нажала на кнопку, извлекла одно полотенце и, сложив его в аккуратный квадрат, протянула Ирме. Со стороны жест был не то чтобы заботливым, скорее практичным. На вопросительный взгляд, Орубе ответила:       — В условиях стресса мелкие неудобства отвлекают от сохранения сил. Рекомендую поддерживать сухость одежды, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом. Это был не упрёк, а тактическая рекомендация опытного солдата.       Поблагодарив за это своеобразное проявление неравнодушия, Ирма использовала бумажное полотенце по назначению. И они принялись ждать.

***

      Спустя полчаса, которые показались вечностью, Анну вернули в палату. Увидев дочь, живую и почти невредимую, женщина издала сдавленный, надрывный звук, нечто среднее между стоном и рыданием.       — Ирма! Девочка моя!       Она попыталась приподняться, но острая боль в ключице заставила её с рыданием рухнуть на подушки. Слёзы текли по её бледному лицу, смывая следы пережитого ужаса.       — Спасибо… Спасибо, что ты жива, — шептала она, сжимая единственной неповрежденной рукой пальцы дочери.       Её взгляд, полный безмерной благодарности, нашёл Фобоса в дверном проёме. В её глазах читалось не только облегчение. Была там и тень понимания, молчаливое признание той странной связи, что возникла между её дочерью и этим загадочным юношей.       — И тебе… спасибо, — прошептала Анна, и в уголках её губ дрогнула слабая, понимающая улыбка.       Фобос ответил почтительным, едва заметным кивком. И хотя его разум жаждал проникнуть в её мысли, чтобы узнать, сколько же она на самом деле понимает, он не сделал ни движения. Вместо этого он почувствовал нечто непривычное — уважение к её материнской интуиции.       Но миг утешения был коротким. В палату вошли санитрары, чтобы забрать Анну на операцию.       — Всё будет хорошо, мама, — выдохнула Ирма, касаясь губами её лба в быстром, воровском поцелуе, словно боясь, что и этот миг у неё отнимут.       Медицинский персонал покинул их общество, увозя с собой последний островок её прежней жизни. В опустевшем коридоре, где воздух гудел от тишины, Ирма отступила на шаг и прислонилась лбом к стене. Штукатурка была холодной, почти ледяной, и это единственное, что сейчас казалось реальным. Ноги вдруг стали ватными и непослушными, подкашиваясь не от усталости, а от внезапного, абсолютного страха за жизни и здоровье родителей.       Ирма стояла, не двигаясь, и Фобос мягко коснулся её плеча.       — Я сообщу остальным, — его голос прозвучал приглушённо. Он уже ощущал, как ментальный импульс собирается у него в сознании, готовый устремиться к Вилл, Корнелии, Тарани и Хай Лин.       — Нет, — резко, почти отчаянно, оборвала его Ирма, хватая его за запястье. Её пальцы были холодными. — Не сейчас. Не ночью. Не… не надо их тревожить. Я справлюсь.       Он изучающе посмотрел на неё, затем едва заметно кивнул, и ментальный импульс растаял, так и не отправившись к адресатам. В глазах чародея мелькнуло нечто, похожее на уважение.       Их уединение нарушили те же двое полицейских, что ранее опрашивали Ирму. Их лица выражали деловую озабоченность, смешанную с искренним участием.       — Мисс Лэр, ситуация сложная, — начал старший из них. — Ваши родители будут недееспособны какое-то время. Вам нельзя оставаться одной. Есть ли родственники, к которым вы можете поехать? В противном случае, к сожалению, нам придётся уведомить органы опеки.       Ледяная волна паники накатила на Ирму. Опека? Чужие люди? Нет, только не это.       — Благодарим за заботу, офицеры, — прежде чем она смогла издать звук, в разговор влился спокойный, веский голос Фобоса. Он сделал шаг вперёд, занимая позицию между Ирмой и полицией. — Но ваше вмешательство не потребуется. Она не останется одна. Моя семья предоставит ей всё необходимое.       — Сынок, это благородно, — старший офицер покачал головой с усталой добротой, — но правила…       «Правила».       Всё, что копилось часами — страх, боль, ярость за изуродованного отца, за мать на операционном столе, это ужасное чувство беспомощности, — всё это слилось в единый, раскалённый шар отчаяния. Её взгляд, остекленевший от слёз, которые она не позволяла себе пролить, внезапно сфокусировался на офицерах. Внутри что-то щёлкнуло. Она не думала, не формировала мысль — но та выстрелила беззвучным криком из самой глубины души:       — «УБИРАЙТЕСЬ! ЗАЙМИТЕСЬ СВОИМИ ДЕЛАМИ И ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!»       Эффект был мгновенным и пугающим. Умные, оценивающие глаза офицеров вдруг потухли, стали пустыми, как у кукол. Их лица обмякли, приняв одинаково безучастное выражение.       — Конечно, мисс. Выздоравливайте, — произнёс один из них деревянным, лишённым всяких интонаций голосом. И, не сказав больше ни слова, они развернулись и зашагали прочь абсолютно синхронно, их движения были отточенными и безжизненными.       Фобос проводил их задумчивым взглядом, а затем медленно повернулся к Ирме. В его глазах читалась целая гамма чувств: мимолётная тень одобрения, быстрая оценка масштабов её силы и, наконец, холодная, безжалостная трезвость наставника.       — Это был… впечатляющий всплеск, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. Его палец указал на спины удаляющихся офицеров. — Но это был именно что всплеск. Неконтролируемый выброс. Эмоции — ненадёжный проводник для ментальной силы. Ещё чуть-чуть, и вместо нужного внушения в их головах осталось бы лишь тихое шипение на месте личности.       Ирма сглотнула. Не из страха перед ним, а от осознания собственной мощи и того, насколько близко она подошла к краю. Она не задумывалась над формулировкой, просто дав выход раздражению. Неосторожным словом она и вправду могла стереть их личности в каком-то смысле даже убить… И от этой мысли по спине пробежал ледяной холод.       — «Я сорвалась», — прошептала она про себя, сжимая дрожащие руки в кулаки. А Фобос был удостоен согласного кивка.

***

      Время в больничном коридоре растянулось, стало вязким и тягучим. Его монотонное течение нарушал лишь механический писк аппаратов да тихие шаги медперсонала. Когда Анну наконец вернули в палату, её лицо, безмятежное под действием наркоза, казалось чужим на фоне громоздкого фиксатора, сковывавшего плечо и грудь. Медсестра, поправляя капельницу, сказала, не глядя на них:       — До утра не беспокоить. Покой важнее всего.       Эти слова прозвучали как окончательный вердикт.       Вскоре появился хирург — мужчина в зелёной униформе, с уставшей посадкой плеч и глазами, в которых читалась странная смесь профессионального удовлетворения и глубокой измотанности. Врач быстро нашёл их взглядом и направился к ним.       — Мисс Лэр? — начал он, и продолжил получив утвердительно кивок. — Ваш отец был в крайне тяжёлом состоянии. Замечу, что с ним работали целенаправленно: множественные переломы рёбер, ушибы лёгкого, печени, почек, легкое сотрясение мозга. Но мы его стабилизировали. Сейчас он в палате реанимации, под постоянным наблюдением. Борьба за его жизнь продолжается, но первый, самый критичный рубеж, мы прошли.       Он сделал паузу, давая им осознать сказанное: «Самое страшное позади. Но впереди — долгий путь».       Ирма кивнула, сжимая руку врача в своих ледяных пальцах с такой силой, будто это был плот в бушующем море.       — Спасибо, — выдохнула она, и это простое слово вместило в себя целую вселенную облегчения, страха и надежды.      — Когда… когда я смогу его увидеть?       — При стабильной динамике — через сутки, — врач позволил себе короткую, уставшую улыбку. — Ненадолго.       Его уход оставил за собой звенящую пустоту. Эту пустоту тут же заполнило молчаливое присутствие Фобоса. Он подошёл так близко, что Ирма ощутила исходящее от него тепло, встал сбоку и окинул её коротким взглядом, в котором читался не просто анализ, а нечто более глубокое — понимание.       — Ты ведь осознаёшь, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти интимно, — что с моей силой их состояние обратимо? Мне нужен один сеанс, и от этих переломов, от перенесенной боли не останется и воспоминания. Они проснутся здоровыми.       Искушение накатило волной, такой реальной и мощной, что у Ирмы перехватило дыхание. Она зажмурилась, и перед ней вспыхнули картины: мама и папа улыбающиеся и смеющиеся, в своей поездке во Францию, фоткающиеся на фоне очереди в Лувр или Эйфелевой башни — живые, целые, счастливые. Использовать магию, чтобы стереть весь произошедший кошмар… Соблазн был оглушительным!       Но за ним, холодной тенью, последовало осознание последствий. Она увидела внутренним взором подозрительные взгляды врачей, бесконечные комиссии, их жизнь, превращённую в цирк для учёных. Увидела, как прожектор внимания сфокусируется на подругах и Фобосе, на их странной дружбе, на всех их секретах.       Она медленно подняла на него взгляд. В её глазах не осталось и следа той испуганной девочки, что предстала перед ним несколько часов назад. Теперь в них горел ровный, холодный огонь принятого решения.       — Нет, — её шёпот был тихим, но резал воздух, как сталь. Она обернулась к нему, коснулась рукой его предплечья, словно удерживая его и себя на месте. — Нельзя.       Фобос замер. Он видел всю бурю эмоций на её лице, слышал частый стук её сердца. Но в глубине её зрачков он прочёл боль от принятого ей решения. Её собственный приговор.       — Будет слишком много вопросов, — выдохнула она, переводя взгляд на дверь палаты матери. — Слишком много внимания, которое привлечёт ко всем нам. Они… Они справятся. Должны справиться.       Не пролитые слезы начинали душить её. Воздуха стало мало. Это был акт самопожертвования — добровольный отказ от быстрого счастья ради безопасности всех, кого она любила. Отказ от чуда ради сохранения в тайне правды, касающейся их с подругами секретов.       Фобос медленно кивнул. Он не одобрял и не осуждал. Впервые, глядя на это упрямое, искажённое болью и ответственностью лицо, он испытывал не снисхождение, а глубокое, безмолвное уважение.       Ирма задумалась было как им сейчас лучше поступить. Ночевать в госпитале не хотелось. Однако Фобос не собирался давать ей какой-либо выбор. Решение созрело само собой. Здесь, в больнице, ей больше нечего было делать. А оставлять её здесь одну или возвращать в разгромленный дом Фобос не собирался.       — Ирма, пойдем. Вернёмся завтра, тебе самой надо отдохнуть, — он взял её под руку, и в его тоне не было места возражениям.

***

      Вилла, обычно наполненная сдержанным гулом разговоров и энергии жизни, в эту ночь встретила их гробовой, давящей тишиной. Будто сам дом затаил дыхание, чувствуя тяжесть, что принесли с собой его обитатели.       Седрик и Миранда материализовались в коридоре почти мгновенно. Их взгляды, острые и всевидящие, скользнули по бледному, исчерченному слезами лицу Ирмы, по её порванной одежде, запылённой и испачканной, и на мгновение задержались на Фобосе, чья аура ещё отдавала остаточными разрядами нерастраченной мощи.       Фобос заметил их изучающие взгляды, хмыкнув щелкнул пальцами: внешний вид Ирмы преобразился, вернув её одежде опрятный вид, а следы синяков и ссадин исчезли.       — Позже объясню. Или узнайте подробности у нашей дорогой гостьи, — мысленный посыл князя достиг оборотней.       Никаких лишних вопросов. Лишь короткий, почти незаметный кивок Седрика — знак того, что ситуация понята и принята.       Их с Мирандой внимание переключилось на Орубе, которая стояла чуть поодаль, сжимая и разжимая ладони, будто впустую пытаясь сбросить мышечное напряжение.       — Ну что, воительница, — тихо, но отчетливо произнесла Миранда, и в её голосе не было обычной игривости, лишь деловая заинтересованность. — Похоже, у вас была насыщенная ночь. Не желаешь ли составить компанию и пролить свет на… детали?       — На кухне есть чай, — добавил Седрик, его бархатный голос с шипящими нотками прозвучал как неоспоримый факт. — И печенье-с.       И прежде чем Орубе успела что-то возразить, они отработанным движением, оказались по бокам от неё. С неотвратимо-вежливой настойчивостью они взяли её под локотки и мягко, но неумолимо повели в сторону кухни, оставив Фобоса и Ирму в прихожей.       Послышалось короткое, приглушённое ворчание Орубе, но сопротивляться она не стала.       Фобос жестом, лишённым всякой театральности, указал на лестницу.       — Идём.       Он проводил Ирму до комнаты отведённой Стражницам. Она устало шла вперед, её ноги едва поднимались над полом. Дверь отворилась с тихим щелчком, открывая знакомое, уютное пространство, которое сейчас казалось чужим и далёким. Ирма, не глядя по сторонам, дошла до единственной кровати и рухнула на неё лицом в подушку, словно подкошенная. Её тело содрогнулось, и тишину комнаты разорвали глухие, захлёбывающиеся всхлипы. Это были уже не слёзы отчаяния, а что-то более глубокое и горькое — судорожный выброс всей накопленной боли, унижения, страха за родителей и ярости, которую она не смела показать до этого.       Фобос замер на пороге, его силуэт резко вырисовывался на фоне слабого света из коридора. Он наблюдал, как под тонкой тканью её блузки напрягаются и вздрагивают мышцы спины, как её пальцы впиваются в простыню. В его глазах, обычно холодных и насмешливых, мелькнуло нечто неуловимое — тягостное понимание.       Неслышными шагами он приблизился к кровати. Воздух вокруг его пальцев затрепетал, сгустился и переплелся в лёгкий тёплый плед, которым он накрыл Ирму с неожиданной бережностью.       — Если тебе что-то понадобится… просто дай знать, — его голос прозвучал непривычно тихо, обретая бархатные, низкие обертоны. Эти слова не были командой; они вибрировали в воздухе, как оберег, как клятва, заключённая в шёпот.       Он развернулся, чтобы уйти, дать ей остаться наедине с горем, которое должно было найти выход. Но не успел он сделать и шага, как тонкие, холодные пальцы вцепились в рукав его рубашки, сжимая ткань с отчаянной силой.       — Останься, — её голос был приглушён подушкой, но в нём слышалась нарастающая решимость. — Прошу. Мне не хочется сейчас оставаться одной. Фобос обернулся, его брови слегка поползли вверх.       — Я могу позвать твоих подруг или… — начал он с рациональной, раздражающей логикой.       — Нет! — она резко повернула голову, и её заплаканные, горящие глаза встретились с его взглядом. — Ты. Сейчас. Иначе я не смогу заснуть. Не смогу!       Он вздохнул, и в этом звуке было больше усталой покорности, чем раздражения. Закатив глаза с театральным, преувеличенным страданием, которое, впрочем, не могло скрыть лёгкой растерянности, он сдался.       — Как прикажете, моя госпожа Стражница. Охрана снов — не самая героическая из моих обязанностей, но что поделать.       Он опустился на край кровати, сев к девушке в пол-оборота. Ирма, словно боясь, что он исчезнет, если ослабит хватку, не отпускала его рукав. Её пальцы постепенно расслабились, но продолжали сжимать тёмную ткань, пока она погружалась в беспокойное море своих сновидений.       Спустя несколько минут её дыхание выровнялось, став глубоким и ровным, а тело обмякло под созданным магией пледом. Она уснула.       Фобос сидел неподвижно, его остекленевший взгляд был устремлён в пустоту. В тишине комнаты было слышно лишь тихое дыхание Ирмы, да едва слышимая успокаивающая музыка ветра за окном. Он не двигался, соблюдая неожиданную для себя вахту, пока её пальцы, наконец, не разжались во сне и не соскользнули с его руки. Даже тогда он просидел ещё некоторое время, наблюдая, как черты её лица становятся умиротворяющими в такт её дыханию.

***

      На кухне витали ароматы мёда, чая и сладкой выпечки. На массивном дубовом столе стоял электрический чайник, от которого поднимался лёгкий пар, и тарелка с имбирным печеньем. Три фигуры сидели вокруг, создавая странную картину неестественного спокойствия после бури.       Седрик развалился на стуле, его обманчиво щуплая фигура казалась чужеродной в этом уюте. Он задумчиво вертел в руках свою чашку, словно пытаясь найти в ней что-то особенное. Миранда сидела рядом, поджав под себя ногу, и медленно размешивала ложечкой тающий сахар в чашке, создавая мелодичный звон керамики. Напротив них, с идеально прямой спиной, сидела Орубе. Её пальцы обхватили горячую кружку, а глаза смотрели на поднимающиеся клубы пара.       Рассказ уже повис в воздухе, тяжёлый и неоспоримый.       — …и потом наступила тишина, — только что сказала Орубе, её голос был ровным и безжизненным, будто она зачитывала доклад. — Та, что наступает, когда мир задерживает дыхание. Вам доводилось слышать, как во время сражения армий вдруг происходит что-то, завладевающее вниманием всех бойцов, и звуки боя затихают? Вот это была такая тишина.       Седрик отхлебнул чаю, поставил чашку с глухим стуком.       — Надо же, — прохрипел он, покачивая головой. — А я-то думал, наш принц окончательно переквалифицировался в скучного ментора. Читает лекции, ходит на школьные занятия, водит девочку на свидания… Ан нет. Стоило тронуть то, что он считает своим — и вот он, старый добрый Фобос, явился во всей красе: устроил бойню, на ходу создав декорации для фильма ужасов с помощью чьих-то внутренностей.       Миранда фыркнула, отламывая кусочек печенья. Хруст был неожиданно громким.       — Лично я под впечатлением. Искренне думала, он эту часть себя в дальний чулан запрятал, вместе с короной и мировым господством. А она, гляди-ка, на месте. Приятно знать, что под всей этой бархатной мишурой ещё бьётся чёрное, мстительное сердечко.       Орубе подняла на них свой кошачий взгляд. Усталость затуманивала его, но не смягчала. Однако даже так в нём проскользнуло любопытство.       Внезапно по спине Седрика пробежала дрожь, которую он тут же подавил. В дверном проёме, где мгновение назад никого не было, уже стоял Фобос.       — Тронут вашей братской заботой о сохранности моих боевых навыков, Седрик, Миранда, — послышался голос Фобоса. Он был тихим, отполированным и холодным, как речной голыш.       Он вошёл на кухню, и уютное пространство на мгновение словно сжалось, стало тесным. Но всего на мгновение. Оцепенение прошло и Орубе заметила, как оборотни расслабились.       Фобос сел на свободное место, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по трём сидящим за столом. И только Седрик смог приметить в нём хорошо сдерживаемое презрение ко всей этой жалкой пародии на нормальность земного мира.       Миранда не дожидаясь просьбы, встала из-за стола достала из кухонного шкафа ещё одну чашку и заварила для Фобоса чай.       — Надеюсь, я не прервал столь трогательные обсуждения о моей скромной вылазке? — спросил он, принимая напиток и подцепив магией печеньку из общей вазочки.       — Наоборот, — Седрик осклабился, жестом приглашая его присоединиться. — Как раз дегустируем твоё возвращение к истокам. Говорим, какой же ты, однако, романтик. Устроил такое многосерийное кровавое представление ради спасения юной Стражницы.       Фобос с лёгкой усмешкой поднял бровь.       — Ты же понимаешь, что она не просто Стражница? — переспросил он, и в его голосе зазвучала ядовитая нежность. — Милый Седрик, тебе ли не знать условия нашего договора. Я охранял свой стратегический актив. А когда на твой актив покушаются, ты не посылаешь агрессорам конфеты и цветы. Ты посылаешь ворам их же внутренности, аккуратно упакованные в их же кожу. Это единственный диалект, который подобный сброд понимает без перевода.       Его взгляд, наконец, упал на Орубе, задержавшись на её неподвижной фигуре.       — Но вот твои мотивы… Скажи мне, воительница, ты получила то, зачем отправилась вслед за мной? — произнёс он, и в его тоне прозвучала лёгкая, ехидная нота.       Орубе медленно подняла на него глаза. Её янтарные зрачки сузились в щёлочки, словно у большой кошки, оценивающей добычу.       — Ты прекрасно знаешь зачем я здесь, чародей. Так что, да. Мне будет, что рассказать наставнице, — парировала она с мёртвой серьёзностью. — Хотя, должна заметить, твой метод несколько… экспрессивен. Но вынуждена признать, что ты был в своём праве. И что самое важное — не оставил следов, о чём часто забывают нынешние Стражницы.       Уголок рта Фобоса дёрнулся. Это не была улыбка. Скорее, оскал хищника, услышавшего на своём языке признание от другого охотника.       — Отрадно, что в этом вопросе наши методы сходятся, — произнёс он, и его голос приобрёл стальное звучание. — Но работа ещё не закончена. Нужно чтобы все остальные паразиты из той шайки разом поняли: им не уйти от возмездия.       Он встал и повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался, бросив через плечо:       — В следующий раз, когда мне представится шанс разобраться с ними, я знаю, к кому обратиться.       Орубе смотрела ему вслед, её лицо оставалось невозмутимой маской, но внутри всё переворачивалось. И что это значило? Он начал считать её временной союзницей? Слишком простое понятие для того, что начинало медленно прорастать между ними. Это было начало чего-то нового. Возможно, даже уважения. Два человека, нашедших друг в друге идеальную твёрдость, готовых к следующей схватке и не боящиеся смотреть суровой правде жизни в лицо. А кем они станут друг для друга — время покажет.

***

      За окном было еще темно, осеннее утро не спешило наступать. В комнате Вилл царил уютный полумрак. Ровно в назначенное время раздалась трель запрограммированного будильника. Для неё маленький синий пластиковый футуристический домик с двумя колокольчиками уже давно стал чем-то большим, чем просто прибор.       — Доброе утро, Вилл, — прошелестел он тихим, мелодичным голоском, и колокольчики позвякивали в такт каждому слову. — Сегодня будет замечательный день. Я это чувствую в своих схемах!       На прикроватной тумбочке мягко загорелась лампа, излучая теплый, янтарный свет.       — Он прав, солнышко, — добавила лампа материнским, бархатным тоном. — От тебя исходят такие радужные импульсы после вчерашнего свидания… Мы все подзарядились от этой энергии и очень рады за тебя.       Вилл потянулась в постели, чувствуя, как по ее телу разливается приятная, ленивая истома. Даже воздух в комнате казался сладким и спокойным, несмотря на ранний час и темноту за окном.       — Спасибо, ребята, — улыбнулась она, проводя рукой по гладкому корпусу будильника. — Без вас я бы проспала. Пока она поднималась, ее телефон на столе слегка завибрировал, чтобы привлечь внимание.       — Не забудь меня! — пискнул он. — На всякий случай, если захочешь отправить кому-то сообщение с утра. Смайлик с подмигиванием, например.       Вилл рассмеялась, ощущая легкое смущение. Она вышла из комнаты под дружелюбное жужжание и мигание своих необычных сожителей.       В ванной, стоя под струями душа, она невольно обратила внимание на свое отражение в запотевшем стекле душевой кабины. Ее тело, всегда стройное, за последнее время стало более… оформленным. Исчезали угловатости подростка, линии бедер и талии стали мягче и выразительнее, намекая на взросление, которое шло рука об руку с ее силами. Она провела ладонью по гладкой, влажной коже, чувствуя под пальцами упругие мышцы на ногах и руках — наследие как её тренировок в бассейне, так и множества испытаний с момента получения Сердца Кондракара.       Одевшись в повседневную одежду, она направилась на кухню, где уже царило оживление. Пахло свежесваренным кофе, поджаренным тостом и апельсиновым джемом. Сьюзан, ее мама, с невозмутимым видом «укрощала» тостер, который пытался выплюнуть два ломтика хлеба прямо ей в руки, попутно сражаясь с кофейником, который, как слышала одна Вилл, убедительно увещевал, что рецепт «идеального эспрессо» должен быть другим.       — Доброе утро, дорогая! — Сьюзан, наконец, одержав победу над тостером, повернулась к дочери с теплой улыбкой. — Хорошо поспала? Выглядишь сияющей.       — Как сурок, — улыбнулась Вилл, подходя к столу. — А ты тут одна справляешься? Где Дин? Я была уверена, что он вчера остался у нас. Сьюзан явно смутилась, но выдавали её лишь чуть покрасневшие кончики ушей.       — У него сегодня утреннее собрание в школе, — Сьюзан налила дочери какао. — Кстати, он вчера заговаривал о том, чтобы… ну, возможно, переехать к нам. На постоянной основе.       Сюзан села рядом, посмотрела в глаза Вилл, готовая подметить любые эмоции дочери.       Вилл подняла брови, делая глоток горячего напитка.       — Серьезно? Ну… если тебе это нужно…       — Ты не будешь против, милая?       — Если это сделает тебя счастливой, то нет, — Вилл пожала плечами и тепло улыбнулась матери. — Тем более я его уже приняла в нашу семью. Ты сама-то готова снова жить с мужчиной под одной крышей?       — Это большое решение, — вздохнула Сьюзан, крепко задумавшись.       — Не думала, что скажу это, но: чтобы ты не решила в этом вопросе, мама, я тебя поддержу.       — Ах, — Сьюзан недоуменно моргнула, а затем тепло улыбнулась. — Точно, забываю, что ты умеешь быть милой, почаще давай волю этой части себя.       — Ха-ха, очень смешно, — ответила её дочь, по привычке закатив глаза.       Вилл допила какао, помыла чашку и направилась в свою комнату, чтобы собрать рюкзак в школу. Ей нужно было взять конспекты по истории — как раз с темой, которую недавно вёл Дин.       Она толкнула дверь и замерла на пороге.       Фобос стоял у окна, спиной к предрассветной темноте. Он не был похож на того ухоженного, слегка надменного юношу, с которым она гуляла вчера. Его черная рубашка была мята, на рукаве темнело пятно, которое могло быть грязью, а могло — чем-то иным. В глазах стояла та ледяная, выжженная усталость, которая появляется после долгой и грязной работы. Воздух в комнате пахнул озоном, холодным камнем и далёким дымом — запахами его магии и ночи, которую он прожил.       — Фобос? — её голос прозвучал неуверенно.       Будильник на тумбочке не проронил ни звука, лампа не моргнула. Казалось, даже техника в комнате затаилась, будто чувствовала напряжение.       Он медленно повернулся. Его взгляд встретился с её, и в нём не было ни намёка на игру или учтивость.       — Садись, Вилл, — сказал он тихо, но так, что это прозвучало как непреложное указание, и указал кивком на край кровати.       Вилл не сразу смогла сдвинуться с места. Её губы приоткрылись, но слова не вышли. Она сделала шаг — второй — будто через вязкую воду, и только тогда села на кровать. Матрас едва прогнулся под её весом, но Вилл почувствовала, как у неё предательски ослабли колени.       — Что случилось? — спросила она уже тише. — Ты… Ты выглядишь уставшим. Это что-то серьёзное?       Она попыталась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. Внутри нарастало нехорошее предчувствие — то самое, которое появляется раньше, чем разум успевает понять.       Фобос не стал тянуть.       — Ночью на семью Ирмы совершили нападение, — выдохнул он, не смягчая и не растягивая слова.       Они упали в тишину комнаты, как камни.       — Какие-то бандиты. Томас и Анна в больнице, в тяжёлом состоянии, но живы. Ирму похитили, но…       Вилл ахнула, будто воздух из неё выдернули рывком. Пальцы судорожно вцепились в деревянный каркас кровати. Мир поплыл: на секунду она перестала различать комнату, осталось только громкое, болезненное биение собственного сердца.       — Нет… — выдохнула она. — Где она?! Что с…       — Она в безопасности, — Фобос перебил её, сделав шаг вперёд.       Его голос приобрёл металлическую твёрдость, призванную пробиться через нарастающую панику. Он взял девушку за плечи — крепко, но аккуратно — и заставил её поднять взгляд.       Фобос смотрел ей прямо в глаза и произносил каждое предложение размеренно, будто удерживал её от падения.       — Я нашёл её. Я забрал её у них. Сейчас она спит на вилле, под охраной Седрика и Миранды. Она жива, цела и невредима.       Он сделал паузу — ровно настолько, чтобы смысл успел пройти сквозь шум в голове.       Вилл моргнула, и по щеке скатилась горячая слеза, которую она не заметила сразу. Ужас в её глазах ломался, уступая место ошеломлённому, дрожащему облегчению. Она вдохнула — судорожно, как после долгого погружения под воду.       — Но её родители… — прошептала Вилл, и в горле встал ком. — Ирма…       — Им уже оказали помощь местные врачи. Мы провели пару часов в больнице, ожидая новостей из первых рук. Это всё, что можно было сделать в тот момент без… привлечения ненужного внимания.       Он произнёс последние слова чуть медленнее, дав понять, что магия там была невозможна — не без последствий.       Вилл сглотнула.       — Но ты бы мог…       — Ирма сама приняла такое решение, и в тот момент я отдал должное её решимости. Однако… — он слегка смутился и отвёл глаза на мгновение, словно это стоило ему больше усилий, чем хотелось показывать. — Я всё же ещё раз заглянул в больницу по дороге к тебе, и совсем немного помог их состоянию.       Вилл посмотрела на него благодарно — так, как смотрят, когда понимают: человек не обязан был, но сделал.       Фобос это увидел. Его лицо на секунду стало мягче — и тут же снова собралось в привычную строгую маску.       — Твоя задача сейчас — не поддаваться панике, — сказал он уже спокойнее. — Ирме нужна подруга, а не ещё один человек на грани истерики. Она проснётся скоро, и думаю, ей будет приятно видеть кого-то близкого… после всего.       Вилл кивнула, сглатывая слёзы. Она чувствовала, как её трясёт — не от холода, от переизбытка эмоций. Но слова Фобоса действительно пробивали шок: они были прямыми, жёсткими — и именно поэтому работали. Он был прав. Всегда прав в таких вещах.       — Пожалуйста, перенеси меня к ней, — выдохнула Вилл. — Я остерегусь использовать телепорт сама.       — Я для этого и пришёл, — он протянул руку. — Но соберись, Вилл. Сейчас ей нужна твоя сила, как близкой подруги. Понятно?       Она ещё раз кивнула, уже твёрже. Провела ладонью по щеке, быстро, почти раздражённо, стирая слёзы. Затем вскочила, будто сидеть было невозможно, схватила рюкзак, накинула на плечо и шагнула к нему.       Её пальцы вцепились в его протянутую руку с силой, в которой было и доверие, и отчаянная потребность в опоре.       — Спасибо, — выдохнула она, глядя ему прямо в лицо. — Что спас её. Фобос не стал ничего отвечать. Лишь сжал её руку в ответ — коротко, крепко.       Воздух вокруг них заструился, затрепетал. Магия Фобоса поднялась плотным коконом, тёплым и холодным одновременно, как ночь перед грозой. На мгновение Вилл перестала чувствовать пол под ногами — только его ладонь.       И мир сдвинулся.