Моя сладкая месть!

Как следует размявшись, а заодно проверив вестибулярный аппарат (система функционирует отлично!), провожу испытание своей возможности дематериализации и материализации в другом месте — работает: за долю секунды, время, за которое не успеет моргнуть глаз, с потолка над окном я телепортируюсь на колонну у входа. Телекинез также в норме: подчиняясь моему сконцентрированному взгляду, створка огромного окна распахивается в бушующую за ним грозу. Подхваченная яростным ветром, она бьётся о каменную стену, но, покорная моему очередному приказу, не без труда преодолев силу шквала, сопротивляющегося её движению, оказывается в первоначальном положении. Следующим этапом в «обживании» вновь приобретённого тела я, естественно, решаю принять мой демонический облик, хотя и ощущаю, что для такой трансформации у меня явно недостаточно энергии, но лихорадочное желание поскорее взмахнуть крыльями так сильно, что вопреки этому сознанию толкает меня всё-таки попробовать! А вдруг! Однако чуда не происходит — попытка ожидаемо не увенчалась успехом. Отец — наверняка в качестве наказания — не передал мне нужного количества энергии, чтобы по прибытии я не мог сразу пользоваться полным спектром своих возможностей. Хмыкаю, что ж, Он явно не добрый самаритянин, но всё-таки жаловаться мне на Него грех. Смеюсь. В любом случае такой «предок» лучше, чем мой «единоутробный» старый дурак благочестивый Валерий Старший, обожавший ползать на коленях перед папой и колотиться лбом о ступени Святого Престола. Пренебрежительно фыркаю: Святой! Преступления и разврат — вот что творилось на Ватиканском холме! Чтобы полностью восстановиться я должен потрудиться сам. Да, визит в Вазерию откладывать нельзя. Прямо сейчас этим и займусь. Ухмыляюсь: дерзкие холопы, посмевшие штурмовать замок Франкенштейна, конечно, будут рады возвращению дорогого хозяина, единственного законного властителя этих мест, и с восторгом окажут ему услугу в виде пополнения ресурсов, необходимых ему в жизнедеятельности. Дел у меня невпроворот: надо поскорее вступить во владение замком Валериусов, подыскать дворецкого, приняться за восстановление уничтоженных моим старым другом (предвкушая осуществление своей мести, улыбаюсь) посредством моей смерти популяции детей Ночи, заняться поиском новых невест. «Разнообразие в последнем отношении всё-таки не помешает», — думаю с улыбкой. Планы по захвату мира с помощью моих детей придётся отложить на неопределённый срок. Ну, а основное на повестке дня — это, конечно, организация нашей новой встречи с пожелавшим предать забвению всё, что связано с нашим совместным прошлым, с опережающей его повсюду славой предателем и убийцей, великим Ван Хельсингом. Да, в этот раз, Габриэль, я не буду утруждать тебя необходимостью нанести мне очередной визит, когда ты пожелаешь снова встретиться со мной: я буду так любезен, что предупрежу твоё желание. Одев плащ и перчатки, я покидаю Ледяную крепость (к этому времени двэрги уже всё убрали) и иду к магическому зеркалу с картой на другой стороне, соединяющему зазеркальное измерение с человеческим миром. Пройдя через портал, оказываюсь в пустом замке Валериусов. Первым делом забираю угловой кусок карты — Ван Хельсинг, находясь в отчаянии после того, как, не совладав со своим рефлексом убийцы, собственными лапами отправил подружку на тот свет, забыл об этой детали. Его умник-дружок в такой трагической ситуации тоже не подумал о том, что вход в Зазеркалье останется открытым. Удовлетворённо ухмыляюсь: как непредусмотрительно! Тем лучше. Кладу предмет в карман. Теперь никто не нанесёт мне неожиданный визит. Окидываю взглядом знакомый зал, хорошо, что я вернулся вовремя, а то холопы разграбили бы замок, но теперь, с возвращением хозяина, это исключено. Приятно оказаться в родном доме после стольких столетий. Много изменений, но в основном та же любимая с детства обитель, в которой мне знаком каждый закоулок. Обойду свой новообретённый чертог потом: сейчас мне надо подумать о насущном для всех живых и не-мёртвых существ (улыбаюсь) — о пропитании. Ещё не поздно, но, так как сейчас ноябрь, за окнами уже стемнело — отлично. Запахнув плащ, я выхожу во двор, а затем за ворота и быстро оказываюсь в городке Вазерия, начиная охоту. Ночь, которой я повелеваю, скрывает меня, я сливаюсь с темнотой — невидимый и неслышимый. На улице тонкий слой снега, она безлюдна. Тихо, тенью скольжу вдоль домов, тепло горящих жёлтым светом окон. Площадь, и всё ещё никого. Большинство жителей ужинают в кругу семьи. Но вот вдалеке слышу звук открывающейся двери. Вот и она — моя жертва. Интересно, кого Бог послал мне? Ухмыляюсь. Из дверей одного из домой выходит маленькая фигурка в плаще с капюшоном на голове. Ребёнок. Иду ей навстречу. Приблизившись, вижу девочку по виду лет восьми. Тоненькая и худенькая, что заметно даже под плащом. Веснушчатое личико, круглые голубые глаза, вздёрнутый носик, из-под капюшона выбивается русый локон. В руках у девочки слишком большая для неё кошёлка, которую она несёт с видимым напряжением. Поравнявшись с ней, заговариваю: — Куда идёшь, детка? Девочки не должны с наступлением темноты находиться на улицах без сопровождающих. — Она с удивлением, но без страха смотрит на меня, очевидно не предполагая, кем я могу быть. Это хорошо. — Так куда ты идёшь, дитя моё? — Я должна отнести этот мёд тёте Марте, сударь. Берусь рукой за ручку её ноши: — Давай я помогу тебе нести слишком тяжёлую для тебя кошёлку и провожу тебя к ней. Девочка немного колеблется. Она смотрит мне в лицо, я ласково ей улыбаюсь, и совсем маленькая бледная ручка отпускает ручку кошёлки. Мы идём с ней рядом. — Кто же послал тебя к тёте Марте одну, когда на улице уже стемнело да ещё с такой тяжёлой кошёлкой? — Мама, — печальным голосом отвечает малышка. Удивляюсь: — Мама? Девочка грустно опускает личико: — Она мне не родная. Моя родная мама умерла. Папа женился второй раз. — Сколько тебе лет? — Десять. Всё ясно. Несчастная сиротка. Тем лучше: я лишь окажу благодеяния бедняжке, отослав её к маме. — А разве ты не боишься идти одна? Здесь, я слышал, встречаются вампиры. — Да, — голосок девочки дрогнул, она делает глубокий вдох, — но к нам недавно приезжал герой, его зовут великим Ван Хельсингом, он их всех убил. Никто больше не боится вампиров и не опасается выходить на улицу после захода солнца. Но даже если бы я боялась, я не могу ослушаться, — тяжело вздохнув, говорит ребёнок. — Ясно. Как тебя зовут, малютка? — Анжела. Надо же, как символично. Бедного ангелочка скоро примут его товарищи на небесах, где он будет счастлив. — А ты бы хотела снова быть с мамой, крошка? Печальные глаза девочки загораются. — Ах, конечно, сударь. Но разве она может вернуться? — сиротка смотрит на меня с надеждой, словно на встреченного ею сказочного волшебника. В таком возрасте дети уже не верят в возможность такой встречи, но одинокая, несчастная девочка всем сердцем желает поверить в чудо. Трогательно. — Нет, но зато ты можешь уйти к ней… — Выражение лица Анжелы меняется на испуганное, но я спешу развеять её страхи. — Это вовсе не страшно, дитя моё, — говорю я ей с улыбкой доброго чародея, которого она так хотела бы видеть во мне, — совсем не то, что ты думаешь: по серебряной лестнице, спустившейся со звёзды, ты можешь подняться к ней на небо, где вы будете навсегда вместе, живя вечно и счастливо. Круглые голубые глазки радостно вспыхивают. — Ах, это было бы чудесно, сударь! — с восторгом восклицает она. — Папа, наверное, даже и не заметил бы, что я отправилась к маме: он всегда отсылает меня прочь, когда проводит время с моими младшими братьями, говоря, что ему нечему научить меня и некогда возиться со мной и что я должна учиться женским делам: ткать, шить, готовить еду. Но разве правда, что со звезды может спуститься лестница, по которой я смогу подняться к ней на небо? Мягко улыбаюсь: — Правда, Анжела. Стоит тебе захотеть. — Ах! Я хочу! Очень хочу! — захваченная такой возможностью и сказочной картиной, что я нарисовал ей, девочка останавливается, восторженно всплеснув ладошками. Она смотрит на меня сияющими глазами, полными радостной надежды. — А прямо сейчас можно? Не хочу возвращаться домой: моя другая мама меня совсем не любит и сердится на меня, как бы я ни старалась ей угодить, называет меня криворукой неумёхой, говорит, что я ленивая и даром ем хлеб, братья всё время дразнят и смеются надо мной и папе, — при этой мысли глаза ребёнка наполняются слезами, — я тоже не нужна. — Я же сказал, стоит тебе только захотеть, — говорю ей с ласковой улыбкой. — Я хочу. Что мне надо сделать, чтобы со звезды спустилась лестница? — личико девочки горит вопросительным нетерпением. — Тебе надо пойти со мной в место, где звёздное небо гораздо ближе к земле, чем в городе, там мы скажем волшебные слова и она спустится за тобой. — Тогда пойдём прямо сейчас! — бедная малютка нетерпеливо хватает меня за руку. Улыбаюсь: — А как же твоё поручение? Может надо сперва его выполнить? — Да ну её, эту гадкую тётку Марту! — зло топает Анжела ножкой. — Мне вовсе необязательно нести ей мёд, если я уйду к маме! Милая крошка. — Хорошо, тогда пошли. Я ставлю кошёлку на пороге какого-то дома. Утром жильцы обнаружат подарок от неизвестного доброжелателя. А может, сочтут это колдовством или проделками духов и не притронутся к мёду. Народ здесь очень суеверен. Чернь такова повсюду, но в моей прекрасной мрачной Трансильвании — особенно, что вполне понятно. Беру Анжелу за руку, и мы направляемся с ней за пределы Вазерии. Я отлично знаю свои владения и самые короткие дороги в нужные места. Где нужно, я беру девочку на руки, и мы быстро оказываемся с ней в горной долине, присыпанной снегом, над которой роскошным бриллиантовым шатром раскинулось тёмное небо, усыпанное звёздами, словно драгоценными камнями. Вид, словно на японской литографии. Вокруг полная тишина. Торжественное безмолвие, будто в храме. Впрочем, это и есть храм — храм природы. Обожаю свою дорогую Румынию. Лучшее место на земле — я никогда с ним не расстанусь… Ни звука, ни ветерка, ни шороха. Девочка ожидающе смотрит на меня. Я нежно кладу руку ей на плечо: — Сними свой капюшон, детка: звёзды очень высоко и им не слишком хорошо видно оттуда — надо, чтобы твоя звезда смогла хорошо рассмотреть тебя и убедиться, что это ты, а не кто-то другой. Ты не успеешь замёрзнуть. Анжела послушно опускает капюшон. Бледное личико светится в полумраке. Её глаза горят волнением в ожидании чуда. — Посмотри мне в глаза, Анжела, — говорю я девочке. Она выполняет мою просьбу, и я окунаюсь своим гипнотизирующим взглядом в голубые озёрца. Они подёргиваются пеленой. — А теперь смотри на небо, детка, — шепчу я ей, — сейчас я скажу волшебные слова, и твоя звезда заберёт тебя на небо к маме. Она, словно в забытьи, поднимает головку. Произношу «волшебные» слова. Глаза смотрящей на небо очарованной девочки округляются от восторга, на лице — счастье: она видит чудо — спускающуюся за ней с неба серебряную лестницу… — Ах! — срывается с её полуоткрытых розовых губок. Она всплескивает ручками. Захожу ей за спину и, откинув русые локоны с её шейки, аккуратно, стараясь причинить как можно меньше боли, впиваюсь в её нежную кожу, принимаясь жадно и быстро пить кровь. Заворожённая девочка ничего не чувствует и даже не вскрикивает. Потеряв сознание, тут же никнет у меня в руках, как мгновенно увядший цветок. Осушив её до капли, я отрываюсь от вены и опускаю мёртвое тело Анжелы на снег. Её вкус великолепен. Я блаженно откидываю голову. Прикрыв в наслаждении глаза, облизываю окровавленные губы. Дьявол! Просто нектар и амброзия… Я чувствую, как горячая, свежая юная кровь бежит живительным огнём по моим артериям и венам, наполняя энергией. Я не-мёртвый, носферату, живее всех живых! Склоняюсь к бедной сиротке. На её устах застыла блаженная улыбка. Закрываю её голубые глазки. Ребёнок лежит на земле, как не успевший расцвести и увядший ландыш. Тело девочки начинает холодеть. Лестница не спустилась за бедняжкой, но она всё равно оказалась с ангелами на небесах. Я оказал благодеяние несчастной крошке, отправив её невинную душу прямо в Рай. Ибо что ждало её в будущем? Через несколько лет мачеха спихнула бы её со двора, насильно выдав замуж. Дальше жизнь с каким-то мужланом, вполне вероятно побои, муки бесконечных деторождений, болезни, старость и смерть. А после жалкой, полной боли, страданий, тягот и горести жизни и, возможно, мучительной смерти, в лучшем случае, Чистилище, так как маловероятно, чтобы она стала святой, чтобы заслужить Рай. Души взрослых не бывают безгрешными. Я избавил Анжелу от всех этих терзаний и открыл ей двери в Рай, в который почти невозможно попасть взрослому человеку, но туда легко попадают невинные дети, а девочка несомненно была такой. Разве я злодей, а не благодетель? Да я святой! Она не ошиблась, надеясь, что встретила доброго волшебника. Отец прав, когда говорит, что Добро и Свет — это мы, а не тот безжалостный тиран и садист, — которого может тупо называть милосердным и любящим только полный идиот, когда сама жизнь противоречит этому, — со своими лицемерными подлизами — ханжами-святошами, сотворивший себе на забаву этот жестокий и несправедливый мир, полный ужасов, которые только можно себе вообразить, — настоящее преддверие Ада. И кому ты — хоть и позволяя себе время от времени небольшие богохульства — так истово служишь, Габриэль! Твоя «святая» Церковь творила такое, на что способен далеко не всякий демон! Бросив последний взгляд на тело девочки, из которого я выпустил на волю её легкокрылую маленькую душу, словно художник на удавшееся ему произведение, я принимаю свой демонический облик. Взмахнув огромными крыльями, я отрываюсь от земли и взмываю ввысь. Наконец-то вожделенный полёт! Какое блаженство! Поймав восходящий поток воздуха, расправив крылья, ложусь на него. Огни Вазерии уходят вправо. Паря в вышине, хохочу, скоро холопы узнают, что все подвиги великого и славного Ван Хельсинга бесполезны, если дело касается меня — их повелителя, властителя этого прекрасного края! Граф Владислав Дракула, сын Дьявола — неуничтожим и бессмертен! И так будет всегда. Я не повторю своей ошибки. Сверху мне открывается потрясающий вид на мои владения. Величественные горы, поросшие мрачными лесами, глубокие ущелья, с журчащими в них хрустальными ручьями, плодородные долины — всё это — моё! И навсегда! Ценой своей жизни и крови я защищал свою прекрасную горную страну четыреста лет назад. Я боролся один с окружающими меня со всех сторон врагами, и, благодаря своему гению и полководческому таланту, хитроумно используя горный рельеф и разнообразные военно-инженерные изобретения, с помощью различных тактических ходов и приёмов, которые корректировал в соответствии со складывающейся ситуацией и обстановкой, мгновенно реагируя на изменения в своём положении, побеждал в битвах противников, чьи силы многократно превышали мои по численности. Я, проводя блестящие операции и смелые вылазки, неожиданно атаковал врага и с моей малочисленной армией один разбивал и заставлял не только отступать, но в страхе бежать с моей земли несметные орды Мехмеда, султана Блистательной Порты, любовника моего дорогого братца Раду. Само моё появление наводило ужас на турок. Османа корёжило от одного моего имени! Он покорил множество государств, но моё княжество было ему не по зубам! Мехмед плевался, поносил меня до небес, проклинал тот день, когда я родился на свет, клялся Аллахом, что обязательно расправится со мной, но никак не мог выполнить свою клятву! Он называл меня шайтаном-Казыклы (Колосажателем), колом в боку его империи, в которой я и познакомился с этим и другими методами эффективного обращения с врагами, по достоинству оценив его, когда юношей провёл несколько лет в Оттоманской Порте, будучи заложником султана, а затем с успехом и смаком применял его против его же изобретателей: осаждающих мою страну турок встречали тысячи багровых шестов с вознесёнными на них соплеменниками, показывая им, какая судьба ждёт их на моей земле, заставляя их зубы выбивать дробь ужаса. Славное было время! Само моё имя вызывало трепет в душах моих недругов! Битвы, победы, слава и бессильный скрежет побеждённых врагов, тех кому повезло спастись от моей мести и кого я не посадил на кол или не сделал с ними чего-нибудь похуже, если они того заслуживали! От рассказов об этих расправах и казнях у многих становились дыбом волосы и стыла в жилах кровь… Меня называли Неистовым за мой неукротимый нрав. Никто не мог победить меня, ничто не устрашало меня, ничто не могло сломить или поколебать мою железную волю, неумолимую, как сама смерть… Я жестоко наказывал тех, кто посмел выступить против меня, дерзнул не подчиниться законам, которые я установил, или оспаривать мою власть. Но я был национальным героем, ибо, не щадя себя, защищал от врагов Валахию, всеми силами боролся за её независимость, мечтая объединить Румынию и сделать её великой, и прилагал все усилия для процветания моего княжества. Мои солдаты любили меня и с радостью шли за мной, куда бы я их ни повёл: я не прятался за их спинами, а с мечом в руке первым врезался в строй врага, бешено рубя направо и налево, наводя ужас на противника своей силой, яростью и дьявольской отвагой, так, что сердца их трепетали, а поджилки дрожали, стоило им завидеть меня. Мой отец был членом элитарного ордена Дракона, сам стал называться Драконом, я был сыном Дракона, но меня считали сыном Дьявола, трактуя Дракона как Сатану. Я был сыном Отца ещё на став им… Я контролировал всё и был повсюду, неусыпно охраняя свой престол и свою непокорённую — пока я был на троне — страну. Хотя, если быть точным, надо упомянуть то, что в течение недолгого времени, но очень действенно мне помогал мой друг… Незадолго до конца моей человеческой жизни… Единственный, которому я безоговорочно и безусловно доверял. Рыцарь Святого Ордена, Габриэль Ван Хельсинг, с громким прозвищем Левая рука Господа. Я всегда был горд, как сам Люцифер. И так же страстен. У меня не было недостатка в женщинах — мне даже не надо было проявлять инициативу в этом отношении: они сами с моей юности вешались мне на шею гроздьями. Но о любви я не думал, хоть и мечтал испытать это великое чувство: я знал, что моя страстная, но гордая и возвышенная душа могла полюбить лишь равное мне во всём существо. Только тот, кто ни в чём не уступал мне, был достоин моего чувства, достоин любви Владислава Дракулы, только такое создание, и никто другой, могло завоевать моё гордое сердце. Он покорил меня, едва я увидел его, действительно похожего на ангела во плоти, что в детстве я видел на церковных витражах, ещё не зная, что он в самом деле архангел… Сердце в моей груди дрогнуло и затрепетало… Первый раз в жизни… Я тогда сам не понял, что со мной творится, и посмеялся над собой. Мы полюбили друг друга и стали любовниками, хоть ни один из нас не мог прежде представить, что полюбит мужчину и займётся с ним сексом. Это считалось и считается сейчас в XIX веке величайшим грехом и несмываемым позором. Но мы с ним были созданы друг для друга, мы любили, мы хотели друг друга и наплевали на все глупые представления и пошлые запреты: они не касались настоящего чувства, что связало наши сердца, души… и тела… Для меня, естественно, это был первый опыт, я был девственен в этом отношении. Габриэль вообще был целомудрен, как и подобает архангелу, и не знал, что такое любовные утехи до встречи со мной. Будучи в плену ложного понятия о противоестественности мужской любви, мы даже не представляли, какое испытаем блаженство, занявшись ею! Сделав это, мы открыли себе двери в Рай, оставаясь на Земле, хотя Габриэль говорил, что и пребывание на Небе не сравнится с тем, что мы чувствовали, наслаждаясь друг другом, соединяясь в одну плоть… То, что тот, кого я называл своим ангелом, в самом деле архангел в человеческом теле я узнал, когда он спас мне жизнь в одном страшном сражении. Захваченный пылом битвы, я, проложив себе мечом путь вглубь фланга противника, не заметил, как далеко оторвался от остальных и оказался окружён врагом. Я яростно дрался. Вокруг меня лежали груды поверженных тел, но я не мог продержаться так долго. Я был один, окружённый плотным кольцом врагов, осаждаемый со всех сторон. Мои силы стали иссякать. Наконец, совершенно обессиленный, я упал на одно колено, опираясь на меч, и над моей головой уже был занесён вражеский клинок. Но в этот миг яркая вспышка молнией озарила пространство: мой любимый, приняв свой истинный облик, явился, чтобы спасти меня от смерти, представ передо мной ослепительным видением — в сияющих доспехах с белыми крыльями за спиной. Его лицо излучало свет и было подобно солнцу. Я помню, что зажмурился и заслонился от его слепящего сияния рукой… А его огненный меч в это время одним ударом снёс головы окруживших меня врагов, даже не понявших, что с ними произошло: оцепеневших при его появлении с вытаращенными глазами и открытыми в ужасе ртами. Архангел Габриэль… За то, что он принял ангельскую форму самовольно, без повеления свыше, и многие видели его, хоть и не знали, что явившийся на поле боя ангел небесный, спасший князя Валахии, и рыцарь Габриэль Ван Хельсинг одно и то же лицо, его лишили этой возможности. Но он не слишком тужил об этом и, страстно целуя и лаская меня, говорил, что с радостью снова пожертвовал бы этой способностью, лишь бы спасти меня от смерти… Но потом предал и сам убил меня… За то, что я в своей дьявольской гордыне не захотел покориться обстоятельствам, объединившимся против меня, и, чтобы удержаться на троне и сохранить власть, обратился за помощью к Сатане. Чтобы сделать это, мне надо было совершить определённое количество кровавых жертвоприношений. Когда архангел в человеческом теле узнал об этом, то, естественно, пришёл в гнев и запретил мне делать это. Ха, запретил МНЕ! Да, я, принц земной, любил его до безумия, своего небесного принца. Я обожал, я боготворил его! Но я не перешёл в его подчинение, чтобы выполнять его приказы. Я ни у кого не был в подчинении и не собирался менять это! Да, он спас мне жизнь, спас дорогой ценой, я был благодарен ему всем сердцем, всей душой, но даже это не давало ему права распоряжаться моей судьбой и заставить меня отказаться от того, что принадлежало мне по праву и что я всю жизнь защищал — отказаться от своей сущности, отказаться от самого себя! Допустить, чтобы враги победили меня, с вершины низвергли во прах, чтоб восторжествовали над гордым, непобедимым Драконом! Это был конец, смерть для меня! Кем бы я был после этого, потеряв себя? Я бы не смог жить! Я был бы унижен, уничтожен в собственных глазах! Стал бы недостоин любви! Но он не понимал этого. Габриэль говорил глупости, убеждая меня, что мне нет надобности прибегать к помощи Дьявола, что мы с ним можем обойтись собственными силами, что он поможет мне, не желая понять, что не в его власти сделать это. Даже с его помощью я бы не выстоял в единовременной борьбе с внешними и внутренним врагами в лице регента Венгрии, польского короля и турецкого султана, имеющими поддержку в среде бояр и богатых саксонских купцов, поддерживаемых императором Священной Римской империи, недовольных моим властным, единоличным правлением, вступившими с ними в сговор. Они, обложив меня со всех сторон, как опасного зверя, поджидали удобного момента и готовились накинуться на меня, как стая голодных шакалов. Мне было не победить стольких врагов, одновременно атаковавших меня. Это было ясно. Я был обречён на поражение. В этой последней схватке не на жизнь, а на смерть мне нужно было заручиться поддержкой более сильного союзника, чем изгнанный на Землю архангел Габриэль, бывший не в силах помочь мне. Однажды он застал меня за проведением очередного ритуала. Габриэль пришёл в дикую ярость и снова потребовал прекратить это, вновь пытаясь убедить, что мы можем обойтись без помощи Сатаны, а когда я сказал, что это невозможно и отказался, назвал меня чудовищем, сказал, что меня недаром называют сыном Дьявола, и в совершенном бешенстве вызвал меня на смертельный бой. Мы оба были великими воинами, равными в силе, мастерстве владения оружием и ловкости, но тогда удача отвернулась от меня — человек проиграл архангелу в человеческом обличье. Я помню его взгляд, когда он вонзил мне в грудь меч. Этот взгляд калёным железом навечно запечатлелся в моём сознании. Холодный, как и металл, который вошёл в моё тело, взгляд того, кто клялся мне в вечной любви… Нет, его глаза горели ненавистью. Холодной ненавистью… Самые прекрасные глаза на свете, которые я так любил целовать… Дивные глаза, похожие на гиацинты, меняющие свой цвет от медового до янтарно-зелёного, в страсти превращающиеся в смарагды… Нет, это горящие яростью жёлтые глаза бешеного вервольфа, в следующее мгновение впивающегося мне в глотку и разрывающего её клыками! Дьявол! Настроение у меня портится. Охота наслаждаться полётом пропала. Хватит парить в небесах, пора возвращаться домой. Перед тем как вернуться в Ледяную крепость, я вызываю нескольких бесов, сторожить замок Валериусов. Никто без моей воли в него не войдёт. Все эти четыреста лет я, после превращения в демона-вампира, в своём новом статусе, действительно став сыном Дьявола, был занят делами и не думал о том, кто убил меня. О том, кого я возненавидел в тот миг, когда он не дрогнувшей рукой поразил меня своим карающим мечом в сердце, будто и не было наших страстных признаний, наших жарких ночей, напоённых ароматами горных бальзамических цветов, когда мы, вспотевшие после потрясающего секса, возлежали, обнявшись, на ложе наслаждений и шептали друг другу слова любви… Вечной любви, которую не сможет победить даже смерть: он говорил, что найдёт меня и будет со мной везде — на Небе, в Чистилище, в Аду… После того как он убил меня, жизнь и служение на Земле вдруг опостылели непокорному архангелу, и он сам расправился со своим бессмертным человеческим телом, без спросу явившись на Небо. Убив меня, он в исступлении отрубил палец моей мёртвой руки, снял с него мой перстень с драконом и одел его, обагрённого моей кровью, на свой. Зачем ему понадобился такой трофей? Он носил мой перстень, но забыл меня… Я тоже забыл о нём. Вернее, хотел забыть… Лёжа в своём каменном саркофаге в Ледяной крепости, закрываю глаза, чтобы уснуть. Никакие незваные гости больше не потревожат мой покой: даже если бы бесы не сторожили замок Валериусов, зеркальный портал закрыт. Не хочу думать ни о чём, но перед моим внутренним зрением встаёт картина нашей встречи в замке Франкенштейна. Как он шарахнулся от моих объятий. Эта попытка обнять его вроде бы была экспромтом-поддразниванием с моей стороны, но на самом деле я сам не знаю, что заставило меня раскрыть тогда объятия своему убийце. Вернее знаю… Руки как будто сами сделали это движение помимо моей воли. И только когда он отшатнулся, избегая меня, я засмеялся, делая вид, что просто дразню его. По этой же причине я не убил его, а он легко это сделал вторично… разорвал мне глотку… Когда я приказал оборотню Вэлкану убить их обоих — Габриэля и Анну — этот приказ был отдан лишь для проформы: я знал, что он не справится с крутым убийцей-архангелом. Только я мог сделать это, но не сделал, потому что… Потому что… Дьявол! Я не могу произнести это слово! Он дважды убил меня! Вырвал все чувства ко мне из своей груди, а я всё ещё… Нет, даже самому себе я не могу признаться в этом. «Да, Габриэль, — шепчу я сам себе, засыпая, — тебе не придётся слишком долго ждать нашей очередной встречи, я приложу все усилия, чтобы она состоялась как можно скорее. Потерпи ещё немного. Я найду тебя, где бы ты ни был, и приду к тебе… Скоро, очень скоро.»