Моя сладкая месть!

— О, да… — тяжело дыша, говорю я ему, начиная яростно штурмовать своим членом его запертый «чертог», как холопы тараном пробивали ворота в замок Франкенштейна, — да… давай… сопротивляйся мне, великий герой… тем слаще будет моя победа… Я бешено атакую — он яростно сопротивляется. Усердно трудясь, я издаю звуки интенсивного физического напряжения, будто в самом деле беру приступом крепость. Он тяжело дышит. Мы оба вспотели. Моя работа не легка, но тем сильнее моё наслаждение… — Неужели… тебе не мерзко… то, что ты делаешь… сука… ведь я мужик!.. — возмущённо-презрительно восклицая, осведомляется в процессе моя жертва. — Если этот… мужик… предавший меня… архангел… то это… верх наслаждения… Габриэль… — уверяю я её. Наша борьба продолжается некоторое время, но силы не равны, и его отчаянное сопротивление не может длиться долго. Мышцы его великолепной задницы неизбежно устанут выдерживать мой неослабный натиск. И вот я чувствую, как чуть дрогнули «створки ворот». Усиливаю атаку. Под мощным напором моего пробивающего «тарана» они разжимаются еле заметно, совсем чуть-чуть, но и этого достаточно, чтобы я проник кончиком головки в его расширившийся вход. В диком раже я рычу зверем… Давление моего члена на уже поддающиеся «ворота» не ослабевает. Ещё усилие! Ещё! И «твердыня» пала, а враг побеждён! Резким рывком врываясь в «покорённую крепость», я вхожу в тело Габриэля до упора, вгоняя свой «кол» в казнимого мной рыцаря Святого Ордена. Уступая пылкому желанию моего члена проникнуть в прекрасную задницу великого героя, наконец покорившиеся его бешеному штурму мышцы раскрываются, словно лепестки цветка, являя его беззащитную чашечку. Обхватывая, они скользят по моему, врезающему вглубь тела архангела, члену, вбирая его внутрь того места, куда он так яро добивается, но не успевают сообразоваться с его размером и скоростью вхождения, и нежные ткани рвутся в нескольких местах. Я до конца вгоняю свой «кол» в великого Ван Хельсинга и, дьявол меня побери, я не чувствовал и тысячной доли такого торжества от виктории, когда брал крепости Мехмеда! Каждая струнка во мне вибрирует от восторга победы! Я знаю, что герой до крови закусил свои губы, чтобы не закричать от жгучей боли, острым ножом разрезавшей его нутро, но он не в силах подавить свой громкий мучительный стон, огласивший камеру, превратившийся в глухой хриплый рык смертельно раненного зверя. Что ж, Габриэль, не всегда же мне терпеть поражения от тебя, пришла и твоя очередь… Я вспоминаю, как он безжалостно всадил мне в грудь клинок меча, а во второй раз просто разорвал мне горло клыкам, и этот стон боли звучит для меня приятнейшей музыкой… Месть сладка… Когда мой член вошёл в тело архангела Габриэля и его, спустя четыре столетия, сногсшибательно — по всей длине — вновь плотно сжали тугие и одновременно мягкие мышцы его жара, обвив и укутав в горячий бархат, окроплённый кровью, я почувствовал явный толчок в своём замершем четыре века назад сердце… От переполняющих меня чувств голова моя идёт кругом, а свет едва не меркнет перед глазами… О дьявол! О боже… Я делаю глубокий вдох и, немного придя в себя, овладев великим Ван Хельсингом, начинаю вперёд-назад двигать в нём своим «колом»… Входя триумфующим победителем в его побеждённое тело, я делаю резкие и глубокие проникновения, энергично ударяясь бёдрами о ягодицы великого воина, производя хлёсткие характерные шлепки плоти о плоть и заставляя его пламенную израненную задницу ласкать мой член, подрагивая мышцами в такт моим яростным толчкам. Мой «кол» покрыт кровью его раны. — Моя сладкая девственница… — издеваюсь я над архангелом. Я жёстко, даже садистски имею его, делая очень грубые, сильные, размашистые толчки в тесный жар «лона» меж его прелестей, сводящий меня с ума своими ласками; в то время как он сжимает зубы, впивается ими в губы, чтобы подавить стоны режущей боли от рваной раны в его теле, но они то и дело срываются с его губ мучительным хриплыми стенаниями, которые он безуспешно старается заглушить. Он также хотел бы во время непередаваемо позорного процесса, когда его жестоко трахает его враг, хотя бы оставаться неподвижным, но это невозможно и его скульптурное тело покорно совершает размеренные качания в соответствии с амплитудой и ритмом моих проникновений в него. В своей муке казнимый архангел, сжимая кулаки, так, что на его атлетических руках, вздуваясь, едва не прорываются вены, безотчётно обнимает столб, к которому прикован. Я блаженствую. Я торжествую, как никогда в жизни не торжествовал. Даже тогда, когда восстал из мёртвых в образе демона, став бессмертным! Представляю, каково крутому герою быть в такой невообразимо унизительной, невыносимой для мужской гордости и достоинства роли! — Ах, как сладко моему «мечу» в твоих «ножнах», Габриэль… — шепчу я архангелу-мученику. Голова моя кружится… Я, человек, земной принц, стал принцем Ада, и я имею небесного принца, саму Левую руку Господа, архангела высочайшего ранга, принёсшего Марии весть о рождении Иисуса, а затем за своеволие и недостаточную покорность потерявшего благоволение небес и изгнанного в человеческое тело. С тем, что я чувствую, не сравнится ничто на свете! Это апогей! Кто ещё, будучи рождён смертным человеком, достиг в жизни такого головокружительного успеха, поднявшись на такую высоту? Даже если бы я занял небесный престол и стал повелителем всех существующих миров, я не испытал бы такого упоения и восторга, что испытываю сейчас от сочетания физического и душевного наслаждения, трахая крутого убийцу, до предела униженного мной великого Ван Хельсинга, как слабую беззащитную женщину, имея архангела Габриэля… Даже не знаю, как он сможет пережить это. Мне почти жаль его… Торжествуя, внутренне ухмыляюсь: я бы удавился. Сладость мести сливается со сладостью снова владеть им. Сознание моё мутится… О дьявол! Это — мой Рай… В эти минуты я сполна вознаграждён за всё: за то, что он разрушил мой мир; сорвал планы, к осуществлению которых я шёл четыреста лет; уничтожил моих с таким трудом оживлённых детей; истребил моих, пусть и не любимых, но верных и преданных подруг, к которым я за сотни лет успел привыкнуть; за то, что дважды убил меня, — во второй раз просто распоров мне клыками глотку; за то, что забыл и не пожелал вспоминать; за то, что разлюбил… За всю физическую и душевную боль, что он мне причинил! Чертовски неприятное пребывание на пороге Ада, где я недавно трепетал всеми струнками того, что он меня осталось, перед находящимся в ярости Отцом, на которое он меня обрёк, кажется мне ничего не значащей мелочью… В моём сознании настоящее сливается с прошлым — я вижу перед собой не закованное в кандалы прекрасное тело Габриэля, которого я так сладко насилую, а его же четыре века назад, моего любимого, с восторгом отдающегося мне, так же, как и я отдавался ему… Я двигаюсь в нём, владея великим Ван Хельсингом, обладая архангелом Габриэлем, чувствуя, как его тугие пламенные мышцы плотно обнимают меня, лаская своим горячим бархатом… Каждый яростный толчок моего члена они встречают отнимающим разум, интенсивным, но мягким сжатием и нежными поглаживаниями, отвечая на его проникновения божественным массажем. Твою мать! Я чувствую в своей груди биение сердца… Снова… Спустя четыре столетия, наслаждаться им, моим прекрасным небесным принцем… О Дьявол! О боже… Это вершина блаженства! Чистый экстаз! Двигаясь, я, откидываю голову и блаженно прикрываю глаза. В моей груди — пожар, мне кажется, что я могу реально воспламениться, как тогда, когда монстр Франкенштейна толкнул меня в горящий камин… Габриэль, ритмично качаясь в такт моим динамичным толчкам в его тело, кусает губы, силясь удерживать стоны боли и мучительные хрипы, но это плохо ему удаётся, и они то и дело предательски оглашают пространство камеры, даря мне дополнительное удовольствие, служа пикантной приправой к процессу… Он весь горит и пылает от стыда, этот стыд излучением наполняет камеру. Упиваюсь. Продолжая упоённо насиловать своего любимого предателя-убийцу, я вдруг чувствую изменения в его ощущениях: к его боли присоединяется удовольствие, ибо под моим членом, отвечая на стимуляцию, начинает биться потаённый орган мужского наслаждения, — доказывающий, что не всё так просто и однозначно с представлением о противоестественности любви между мужчинами, — простата. (Я помню, как мы в компании друг друга сделали это открытие, обнаружив, что это, скрытое в наших телах, волшебное место дарит ещё более яркие ощущения, чем «классические».) Это, поначалу робкое, биение под моим членом с каждым мгновением усиливается… О, дьявол! Такую сладость можно и не вынести! Не сбавляя интенсивности моих толчков в тело архангела, я чувствую, как его простата увеличивается в размере, набухая и пульсируя. Наслаждение Габриэля явно с каждым мгновением всё сильнее перекрывает боль от раны, заглушает её, оно обволакивает его. Болезненные ощущения тают на фоне удовольствия, которое против его воли испытывает его тело, пока не пропадают совсем. Но это не радует моего невольного, насилуемого любовника, так как если физическая боль терзала его тело, то теперь наслаждение терзает его душу, усиливая собой психологическую травму, которую я нанёс ему этим нестерпимым унижением… Он борется с собой, предпочитая чувствовать боль, но не удовольствие от позорного насилия над ним, что мучит его ещё сильнее, ибо нравственные муки превышают своей остротой муки физические. — Да, старайся… старайся, Габриэль… побороть… собственную природу… — учащённо дыша, занимаясь напряжённой работой, насмехаюсь я над ним, ни на мгновение не прекращая трудиться и энергично иметь его, ритмичными ударами, звучащими громкими, звонкими шлепками соприкасающихся тел, встречаясь бёдрами с его качающимися и подрагивающими ягодицами, — это… именно то… что… нравится Богу… наделившему… тебя ею… Старайся… лучше… он любит… мучеников… и ты… должен… быть… мне благодарен… что я… делаю… тебя им… Усилием воли я заставляю себя на миг замереть, и его прекрасные бёдра тут же, качнувшись, — это качание даже в таких обстоятельствах грациозно — делают непроизвольное движение, не желая прекращения упоительного процесса, заставляя его «лоно» продолжать скольжения по моему члену… Мой страстный архангел! Тело великого Ван Хельсинга, вышедшее из-под его контроля, не подчиняясь воле своего хозяина, желает наслаждаться моим и ему плевать, что он думает по этому поводу! — Да… мой сладкий… теперь сам поработай бёдрами… ты всегда любил это делать… Архангел, кусая губы, всеми силами старается возобладать над своей взбунтовавшейся плотью и заставить её подчиняться его приказам, но, к моему вящему удовольствию, терпит поражение в борьбе с нею, и его, желающее моих ласк, тело, живя своей, будто отдельной от его сознания жизнью, следует не его, а моему повелению: рефлексивно дёрнувшись, оно жаждуще изгибает бёдра мне навстречу, словно моля не прекращать ласкать его «лоно» членом… О дьявол! Я испытываю тройное наслаждение! Он может ненавидеть меня всем сердцем, может обрушивать на меня самые страшные проклятия, но его тело любит меня, его тело хочет меня… И он ничего не может поделать с этим, как ни отрицает это, как ни борется со своей собственной плотью, ставшей его врагом, как ни сражается с самим собой. Я знаю, что этого монстра — своё вожделение, ему никогда не победить! Знаю, что образ сурового, хладнокровного воина прячет в глубине горячую, страстную натуру, которую выдают яркость и чувственные изгибы его рта, нежная прелесть глаз, порой проскальзывающая у героя — подчёркнуто брутального мужчины, утончённая грация в движениях… Я открыл его потаённую природу, скрытую от него самого, четыреста лет назад. И эта его глубинная суть, вопреки его желанию, не равнодушна ко мне… Она влюблена в меня против его воли и отзывается на меня так, как не отзывается ни на кого другого… Да, архангел Габриэль, я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь! Я знаю твоё естество и его тайные желания, которые ты не хочешь знать… За эту твою, не подобающую ангелам, пылкую чувственность, прячущуюся у тебя в глубине, которую я — единственный в твоей судьбе! — смог четыреста лет назад легко извлечь наружу, тебя и изгнали в человеческое тело… Утопая в наслаждении, я возобновляю свои энергичные проникновения, чувствуя, что не смогу долго длить этот запредельный процесс. Стараясь растянуть его подольше, я замедляю темп и, трахая его, почти полностью выхожу из него, делая медленные толчки в его тело с максимально возможными по длительности интервалами. Однако я не могу продержаться так продолжительное время: требующая разрешения страсть берёт власть над моим телом — она доведена до предела напряжения и ей не терпится, наконец, излить свою сладость. И, словно сами собой, мои бёдра, как и бёдра архангела, вырвавшись из подчинения, самопроизвольно вновь начинают яростно вонзать мой член в тесный жар «лона» великого воина, с каждым мгновением повышая скорость проникновений. — Хорошо… правда, Габриэль?.. Всё ещё… не веришь… что мы… были любовниками? — с трудом говорю я, с головой утопая в упоительном процессе, едва соображая, на каком я свете. — Мы созданы… друг для друга… и больше ни с кем… ни у тебя… ни у меня… не может быть… ничего подобного… Двигаясь, затекаю рукой меж его точёных бёдер и обхватываю его распустившийся, твёрдый член. Он дёргается, но не в силах помешать мне делать с ним всё, что я захочу. Я чувствую дополнительную волну дрожи, когда его налитая кровью, горячая, упругая плоть ложится в мою ладонь, как четыре столетия назад… — Так это так… ты ненавидишь меня… Габриэль? — прерывисто дыша, шепчу я ему, в то время как моя рука в такт моим движениям начинает ласкать его член. Я прекрасно помню, какие ласки ему нравятся, будто и не было этого четырёхсотлетнего перерыва в наших занятиях любовью… Архангел всеми силами старается удержать рвущиеся с его губ выражения удовольствия от двойного пламенного наслаждения, сладостным огнём охватившего его между чресл, но оно сильнее — и его губы, один за другим, роняют чувственные стоны, каплями сладкого мёда падающие мне в уши… Лаская его член, я чувствую его подёргивания — предвестники скорого оргазма. Я тоже у финиша. — Спустя четыреста лет… несмотря на произошедшие драматические события в наших отношениях… в наших традициях… ничего не изменилось… мон амур… мы снова… достигнем вершины блаженства вместе… как всегда… — тяжело дыша, шепчу я ему. Сделав ещё несколько поглаживаний, моя рука соскальзывает с члена великого Ван Хельсина, ибо девятый вал финала накрывает меня. Нет, меня захлёстывает мощное, бушующее цунами оргазма, едва не выбивая сознание из моего мозга! Я, содрогаясь в ошеломительной кульминации, вцепляюсь в его плечи, в то время как мой ритмично пульсирующий член начинает выстрел за выстрелом поить фантастически усладившую его задницу прославленного героя, она отвечает ему ритмичным сокращением обнимающих мой «кол» стенок. Он отстаёт от меня на какие-то доли секунды. И как в дымке я вижу, как жемчужные струи его спермы увлажняют серый каменный пол камеры, стекают по деревянному столбу. В блаженстве я откидываю голову. Мне кажется, что душа моя расстаётся с телом, улетая в райские пределы… Мой член просто фонтанирует соком любви, не помню, чтобы из него когда-либо бил такой неуёмный источник… Снова и снова он окатывает спермой «лоно» великого Ван Хельсинга. Его мышцы, ритмично сокращаясь в оргазме, продолжают массировать мой кончающий член, словно они ненасытны и желают всё новых и новых, омывающих их струй… Желая довести до невозможной степени своё блаженство, я, кончая, откидываю локоны архангела в сторону и впиваюсь в его яремную вену, начиная жадно пить кровь. Её вкус не передать словами — в несущей жизнь рубиновой влаге, словно растворена вся красота, прелесть и сладость мира: розы и звёзды; запах моря и вечернего бриза, напоённого дурманящим ароматом цветущих садов; свежесть снега на горных вершинах и мощные потоки водопадов, срывающихся с головокружительной высоты, разбивающихся над озёрами в серебряную пыль; хрустальные нити дождя и расплавленное золото солнца… Из сосуда тела охотника я пью не кровь земного мужчины, я пью душу сияющего архангела Габриэля, принявшего его облик!.. Теперь она течёт по моим артериям, струится по венам… Я пьянею… Мне становится почти не под силу выносить моё двойное наслаждение, оно захлёстывает меня с головой, превращается в сладостную муку… Я задыхаюсь, я тону, я захлёбываюсь в нём… Мне кажется, что я умираю… Я отравлен сладостью… Не помня себя, в этом пограничном состоянии, я частично трансформируюсь и удлинившимися ногтями, превратившимися в острые когти, в экстазе провожу ими по телу охотника, оставляя длинные кровавые полосы на его груди, на животе, на плечах, на спине, на бёдрах, перечеркнув ими треугольные шрамы от его оторванных крыльев. Но его болезненный стон заставляет меня очнуться, и я, немного придя в себя, отрываюсь от его шеи, продолжая содрогаться в захватывающем дух оргазме. Не выходя из него, рывком поворачиваю к себе его голову и жадно впиваюсь в его рот. Ожидаю, что он сделает попытку воспротивиться этому, укусить меня, но нет. И я, трепеща от ощущения, которого не испытывал сотни лет, беспрепятственно провожу языком по его ярким, чувственным искусанным губам, подбирая корочки засохшей крови. Дьявол! Как же они нежны и приятны… Ни у одной женщины я не встречал таких сладких губ… И это понятно: он не простой смертный, он — ангел… Властно надавив языком на его губы и разомкнув их, я, заурчав от удовольствия, засасываю его нижнюю губу, упиваясь её горячей нежностью и вкусом, а затем требовательно проникаю языком в его рот. Встретившись им с его языком, влажно, неистово ласкаю его, гладя и скользя по нему, млея от наслаждения. Но что означает эта его странная покорность? Бессилие, вызванное потерей крови? Но я далеко не выпил то количество, чтоб высокий, сильный атлет оказался на грани потери сознания. Безразличие, которое его охватило после того, чему он подвергся, или причина в чём-то другом?.. Я не смею думать об этом… Скользнув языком под его язык, я обхватываю его губами и алчно сосу свою сочную, сладкую добычу. Объедение! Отпускаю, чтобы сделать глоток воздуха и снова ненасытно целую его. В этот раз, когда я кончиком языка скользнул меж его губ, мне показалось, что они, дрогнув, еле ощутимо, но сами чуть приоткрылись… По моему телу проходит сладостная дрожь. Да, он стал моим врагом и больше не любит меня, вернее, не позволяет себе любить того, кого не должен; считает, что ненавидит меня, но в то же время грешный архангел так же, как и четыре века назад, против своей воли испытывает плотское влечение ко мне. Ничего не изменилось: так же, как и тогда, я пробуждаю в нём его страстную чувственность, и как он ни противится ей, как ни отрицает её, как ни борется с ней, она захватывает власть в нём, и он хочет меня вопреки самому себе, пусть и не признаётся себе в этом… И я знаю, что я — уже не человек, а демон — единственный, на кого Левая рука Господа так реагирует. Его бессознательная — нежеланная, но неизбывная — любовь ко мне, сильнее его сознательной ненависти. Какое упоение может сравниться с этим? Едва не теряя сознание от этого Эвереста наслаждения, на который я вознёсся, кончив, извлекаю свой член из тела Габриэля. Я испытываю блаженное головокружение. Мои ноги дрожат. Как только мой член выскальзывает из упоительной задницы архангела, подарившей мне блаженство, из её раскрытой «чашечки» показываются белые капли: я до краёв наполнил её спермой и она выплёскивается из его расслабленной анальной розетки. Белоснежные струйки выбегают из разработанного моим членом ануса великого Ван Хельсинга и текут по его яичкам и ногам, капая на каменный пол. Это зрелище вновь заводит меня, я чувствую, как стремительным, горячим, диким потоком кровь вновь бросается в мой член — я готов ещё раз… Дьявол! Такое со мной впервые! С горящим похотью взглядом, хватаю только что покинутую жертву за бёдра. Она не сопротивляется мне, но, дёрнувшись от неожиданности этой повторной атаки на его беззащитный тыл, своим движением невольно изгибается мне навстречу, и это выглядит как будто прославленный герой подставляет мне свою задницу… Похотливо приоткрыв рот, я погружаю свой вновь находящийся в полной боевой готовности член в наполненный моей спермой задний проход архангела. Он скользит в этой лучшей естественной смазке — мой пленник больше не испытывает боли, и в этот раз я не хочу причинить ему её: двигаюсь в нём осторожно, плавно, нежно… Он, полностью сломленный своим унижением и невыносимым позором, молча, покорно и безучастно, словно находясь в состоянии кататонии*, соглашается с моим новым вторжением в его, отнюдь не равнодушную ко мне, плоть, ибо выбора у него нет, и снова послушно качает бёдрами под моими толчками, в такт им ритмично подрагивая накачанными мышцами ягодиц. О упоение! О сладостный восторг! Мой триумф достиг своего апогея! То, что я получил, стоит моих поражений, боли и неприятностей! Я сполна вознаграждён! Достигнув окончания повторного процесса, я, кончая, выхожу из его тела и изливаюсь на его округлые прелести, после каждого «залпа» вновь окуная член в «чашечку раскрытого цветка». Струи моей спермы, словно сахарной глазурью, густыми потоками омывают «персики». Улыбаюсь: видела бы Анна этот «десерт»… Ещё раз кончив, я прячу в брюки мой вполне удовлетворённый член. Сладость моей мести превзошла все мои ожидания. Немного отступаю, чтобы полюбоваться результатами. — Ах, какая картина, мой сладкий ангел! — восклицаю я, глядя на его великолепную задницу, покрытую моей спермой, белыми струями стекающей вниз по дрожащим мышцам его трепещущего после пережитого тела. — Я уверен, что твоя попка рада, что я, наконец, снова удовлетворил её, ведь она так истосковалась по моему члену… — Он больше не в силах возмущаться и яростно выражать свой протест, лишь нервно дрожит и горит от своего позора. Ах, какое наслаждение! Вновь подойдя к нему вплотную, с улыбкой говорю я своей тяжело дышащей жертве: — Я ищу себе новых невест, Габриэль. Ты отлично подходишь на эту роль — сильный и красивый. К тому же только что подтвердил свою квалификацию. Я оставлю за тобой одну из вакансий на случай, если ты решишь принять моё заманчивое предложение. Он яростно сжимает челюсти, но его красивое лицо (любимое лицо!) до корней волос пылает залившей его краской стыда. Изнасилованный мной легендарный герой стоит, пламенея маковым цветом, молчит, хрипло и шумно дыша, и невидящими глазами смотрит в пол, не в силах хотя бы окатить меня в ответ презрительным взглядом. Он совершенно разбит, раздавлен, уничтожен унижением, которому подвергся, и сейчас хочет одного — исчезнуть из мира, провалиться под землю, потерять себя, не существовать. Сполна упиваюсь своим торжеством! — Не смущайся, друг мой, я засадил тебе и отымел тебя не впервые — и грех не засадить в такую сладкую попку… — взрываюсь хохотом. Насмешливо улыбаясь, я ласково провожу рукой по его прекрасным волосам: — Это случалось с тобой много раз и тебе это очень нравилось: ты обожал иметь мой член в своей заднице («как и я твой» — внутренне ухмыльнувшись, продолжил я про себя) и охотно впускал его в свой тугой жар, подставляя мне свои сладкие прелести, жаждущие моих ласк, при этом постанывая от предвкушения, — дразню я архангела, но он убит своим позором и не реагирует на это. — И тебе нечего стыдиться этого, мон амур, как я говорил тебе, это было не правило, а исключительный случай в твоей судьбе: у нас была Любовь. Поэтому ты никогда не упрямился, а, напротив, сам просил меня взять тебя, но это ведь не меняет сути дела, — ухмыляюсь я. — Ты можешь быть вполне удовлетворён собой, — с усмешкой говорю я ему, гладя его по щеке. Его дивные глаза чуть вспыхивают, но он не смотрит на меня и безучастно не пытается противиться моему касанию. Наслаждаюсь. — Ты доставил мне удовольствие, и я тоже не остался у тебя в долгу… Для тебя было бы, конечно, гораздо лучше, если бы ты сегодня не был таким упрямцем, но это уже твоё дело, ибо меня твоё упрямство только возбуждает. Согласись, что с убиенной тобой Анной тебе было бы недоступно то наслаждение, что ты вкусил со мной… Ведь это не тайна для меня, как в заключительной части процесса «казни» тебе было хорошо сидеть на моём «колу», — хохочу я. Он вспыхивает ещё сильнее, опуская свои очаровательные глаза. Смакую. — И ты бурно кончаешь, даже если я вставляю в твою задницу свой член против твоей воли, — продолжаю смеяться. — Слишком не переживай, — издеваюсь я над ним, — я — единственный, кто когда-либо получал доступ к твоей попке. Я получил право на неё четыре века назад вследствие великого чувства, что ты тогда испытывал ко мне, и всего лишь востребовал её как свою собственность, хоть и без твоего на то согласия, — смеюсь я. — В то время как на другие части твоего тела могут претендовать и женщины, эта, как ты сам понимаешь, им недоступна, она — только моя! Сейчас мои слуги освободят тебя, мой бескрылый архангел Габриэль. Ты не сможешь улететь, но сможешь уйти, конечно, если не предпочтёшь остаться… Ведь я знаю, пусть ты сам не признаешься себе в этом, тебе понравилось… — смеюсь я. — Понравилось потому, — объясняю ему, — хоть ты и испытал боль физическую и нравственную, что, несмотря на то, что мы стали врагами, вопреки твоим проклятиям, уверениям в ненависти и утверждениям, что тебе противны мои ласки, ты — как бы ни был сей факт неприятен великому Ван Хельсингу и позорен для Левой руки Господа — чувственно неравнодушен ко мне, как был неравнодушен четыреста лет назад… Как и я неравнодушен к тебе… Если бы ты остался, нам бы было так хорошо вместе!.. Но ведь ты упрям, как сто пней! Отхожу к кушетке и, быстро одевшись, возвращаюсь к находящемуся в капкане, совершенно уничтоженному охотнику, чья сегодняшняя ночь стала для него худшим из терзающих его кошмаров, по сравнению с которым обычно лицезреемые им во сне ужасы были наслаждением. Запустив руку в его волосы, я зажимаю густые ореховые локоны в кулаке и, вновь грубым рывком повернув его голову к себе, впиваюсь в его яркие губы прощальным поцелуем. — Ты был хорош, Габриэль, и отлично удовлетворил меня, лучше любой женщины, — с ехидной ухмылкой насмешливо хвалю его. — Я даже не ожидал этого. Можешь гордиться собой! Надеюсь, теперь ты, наконец, уяснил, что за отношения связывали нас четыре века назад? — издевательски «осведомляюсь». — Ты предал нашу Любовь, Габриэль, ты дважды убил меня, но твоё тело всё так же хочет меня… Навещай меня, великий воин, — ухмыляясь, завершаю я свою речь приглашением, — даже если мы находимся на противоположных сторонах игральной доски, это всё-таки, как видишь, не мешает нам продолжать приятно проводить время в обществе друг друга… А ведь у нас с тобой его бесконечное количество. — После чего, хлёстко-звонко хлопнув его по ягодице, не оборачиваясь, покидаю место действия, где осуществилась моя сладкая месть, оставляя прославленного воина, великого Ван Хельсинга, архангела Габриэля в человеческой форме — моего бывшего любовника, клявшегося мне в вечной любви, а потом дважды убившего меня, забывшего меня и не пожелавшего вспоминать, возненавидевшего меня и ставшего моим врагом, — с задницей, наполненной и облитой моей спермой… — Словно бисквит с кремом! — хохочу я, закрывая за собой дверь. Шагая по коридору, продолжаю торжествующе улыбаться: какая месть — в процессе которой я к тому же вновь, спустя четыреста лет, вновь насладился моим небесным принцем и вдобавок напился его божественной, одуряющей крови — может быть слаще? Я полностью удовлетворён этой компенсацией за все неприятности, что он мне причинил, — я достойно отомстил моему убийце, сиятельному архангелу, до предела, совершенно нестерпимо унизив блистательное, высшее создание с громким титулом в соответствии с той ролью, что он выполнял по отношению ко мне четыре столетия назад! То, что было ему желанно, что было его наслаждением в любви, стало его карой за её предательство! Разве это не прекрасно? Какое наказание ему может быть лучше? Просто идеально! Да, сильнее удовлетворившей бы меня мести ему, — удовлетворившей во всех смыслах, — ухмыляюсь я про себя, — просто не могло быть! Я бы не смог придумать лучшей казни моему милому Габриэлю! Я добился всего, чего хотел! Это — вершина торжества над моим врагом, предавшим меня возлюбленным! Безоговорочный триумф! И я почти счастлив! Думаю, и Отец оценит такую мою, достаточно оригинальную, победу над противником. Я не знаю, что нас с ним ждёт в будущем. Мы оба — я, Правая рука Люцифера, и он, Левая рука Бога, — бессмертны, высшие существа. Он, конечно же, — после того как придёт в себя — в свою очередь захочет отомстить мне. Ухмыляюсь: возможно, тем же способом и таким образом невольно последует моему приглашению? Усмехаюсь: я бы не оказывал ему яростного сопротивления. Ясно одно — это наша не последняя встреча, ибо мы с ним — ангел и демон — словно Свет и Тень, словно День и Ночь, словно Бог и Дьявол, связаны Судьбой навсегда, и наша история продолжится до тех пор, пока будет существовать мир, а возможно, и после…