Не Ханахаки

«Ханахаки — вымышленная болезнь, симптомы которой проявляются в виде цветов, что больной откашливает из-за безответной любви…» Изуку внимательно вчитывался в строки на мониторе. Болезнь, несомненно, звучала красиво — неудивительно, что такая ужасающая красота симпатизировала людям. Мидория отложил компьютерную мышку и потёр ладони. И всё же. «В течение болезни человек медленно умирает…» Такая красота скорее была уродливой, окрашенной романтизацией смерти. И всё же. Изуку прикрыл глаза, уставшие от долгого сидения перед ярким экраном. За окном уже было темно, да и перевалило далеко за полночь: так тихо, что можно невольно услышать свои мысли. А Изуку думал о многом. Например, о том, что, если бы ханахаки существовало в реальности — он был бы не просто болен, он был бы давно уже мёртв. Лежащий где-то глубоко под землёй — и всё ещё безответно влюбленный. Интересно, а какая бы была его любовь? В голову шли образы множества цветов. Величественные розы, утонченные лилии, милые ромашки, тюльпаны, хризантемы, гиацинты и, конечно, сакура… Несомненно, эти растения были чудесны, и именно с ними ассоциируют влюблённые свои чувства: они обычно представляются чем-то светлым, прекрасным, и… Изуку закусил губу. Хотелось бы верить, что его чувства к Каччану были именно такими. Но, к сожалению, одновременно с этим они были горькими. Не потому, что были нежеланными — а потому, что просто не могли существовать, как таковые — только не в отношении Кацуки. Они были горькими, как… Представив образ Бакуго, Мидория уже знал ответ. Они были горькими, как вишня. Неспелая, но уже обманчиво-красная, завлекающая, подобно его глазам: и Изуку, как дурак, повелся, ощущая на языке её жжёный вкус. Но, тем не менее, всё это — выдумка, глупый, красивый миф — в реальности его любовь не проявлялась в виде цветов. В реальности она оставляла на нём лишь синяки, ссадины и бесконечное чувство собственной ничтожности. Следующим днём Мидория сидел за своей партой, старательно вырисовывая в своей тетради образ нового героя, которого недавно видел по телевизору. Всё, как всегда, ничего не меняется: на перемене почти все ребята уходили обедать, а в классе практически никого не было. В таком спокойствии самое приятное — уединиться и заняться своим любимым делом, как и поступил Изуку. Вот бы ему тоже стать героем. Но это так. Просто мечта всей его жизни, ничего особенного. «Тебе никогда не стать героем, беспричудный Деку! Можешь даже не задумываться о подобном!» «Ведь ты бесполезный». «Жалкий отброс». Неправда. Каччан… Он не понимает, что говорит, Изуку знает. Мидория напряжённо надавливал на карандаш, прорисовывая особо важные детали костюма. Он знал, как важно обращать внимание на все функции костюма, на его преимущества и недостатки, и даже на багровое пятно, появившееся на поясном креплении. Стоп, что? Изуку растёр пальцем лист бумаги. Кажется, это была кровь: она уже впиталась в бумагу и расползлась кривым подтёком. Весь рисунок испорчен. Теперь, Мидория, отвлёкшись от увлекательного занятия, почувствовал, как нечто щекотит его нос изнутри. Что-то тёплое. Изуку проверил: провёл пальцем над губой, и обнаружил, что у него и правда началось кровотечение. Не то, чтобы Мидория был паникёром; подобные пустяки не должны волновать будущего героя. А потому он просто немного постоял в туалете, даже не задумываясь, что обратить внимание всё же стоило — хотя бы потому, что кровь ещё долго не останавливалась. Но всё, о чём он мыслил в тот момент, заканчивалось лишь трясучкой из-за возможности опоздать на следующий урок, что и, как назло, случилось. Глупо придавать пустякам большое значение. Но когда пустяки повторяются — и с частой переодичностью — возможно, не такие уж они и малозначимые? Второй раз этот пустяк случился в конце учебного дня. Ребята расходились по домам: кто парами, кто тройками; все со своими друзьями и половинками. Поэтому они всегда торопились одеться да собраться побыстрее, чтобы их ненароком не забыли. Но в случае Изуку волноваться о том, что его забудут, надобности не было — даже забывать его было просто некому. Мидории не нужно было никуда торопиться. Если подумать, может, это не так уж и плохо — утешал себя Изуку, неспеша собирая школьный рюкзак. Он уходит последний из класса. Как и всегда. И вряд ли о нем вспомнит хоть один человек: но в любой закономерности есть исключение. — Деку! — голос Кацуки звучал агрессивно. Рад ли Мидория этому исключению? Он слышал, как Кацуки приближается к нему со спины, и поступь у него торопливая, громкая, жёсткая. Изуку инстинктивно, как жертва, вжал шею в плечи: и он ничего с этим не может поделать, совершенно ничего — с его глупым страхом перед другом детства. Страшно перед ним, но еще страшнее — перед своими чувствами, которые бесконтрольны также, как и поведение их виновника. Рад ли?.. Определённо, нет. Именно поэтому он улыбнулся так широко, как только мог, и повернул к нему голову. Он видел, как Бакуго тоже улыбался ему: только не так вымученно-искренне, как Изуку, а глумливо, с издевательской насмешкой. Так, как он всегда улыбался ему. Возможно, Изуку мечтал не о такой улыбке. — Снова один? Ничтожество, — усмехнулся он, сощурив глаза. И, не дав было Изуку что-то ответить: тот лишь успел качнуть головой в знак немого согласия, продолжил. — Знаешь, что мне тут сказали на днях? Полнейшую чепуху. Представляешь, некоторые утверждают, что видели, как ты в бланке выбрал академию Юуэй! Правда, смешно? «Да, Каччан, правда всегда смешная. Потому что ты хочешь видеть её такой.» Изуку опустил взгляд в парту. Стоило ли сказать ему, что-то, что Кацуки предъявил ему — не было враньём? Он ведь героем стать хочет, а им нужно бороться за правду. Мидория тоже боролся сам с собой. — Это… Это так, — выдохнул Изуку, решительно подняв на него взгляд. — Я поступлю в академию Юуэй и стану… Стану настоящим героем! Улыбка тут же сползла с лица Кацуки, и на секунду оно показалось растерянным. А затем, как по щелчку переключателя, губы искривились, брови скосились к переносице, а в глазах мелькнул злой блеск. — Так это чё, правда? — рассердился Бакуго. Изуку примирительно поднял руки. Он старался успокоиться, но лёгкие его не слушались, и дыхание его участилось. — Правда. — Серьёзно? Ты просто издеваешься надо мной! Кацуки не знал, как можно было в целом адекватно отреагировать на такое заявление: это он тут собирался быть единственным, кто поступит из этой глупой средней школы в саму академию! Он, и никакой жалкий задрот не попортит его репутацию лучшего. Мидория помотал головой и фактически вжался в стол, ибо Кацуки просто преградил ему путь к какому-либо отступлению. Бакуго знал: шансов у Деку было даже не ноль, а минус десять — ведь без причуды не идут в герои. Знал, но… Сейчас его возмущала и выводила из себя его наивная уверенность помешать его, Кацуки, планам! — Я… — начал было Изуку, уже сжав кулаки в защитном жесте, как Кацуки оборвал его: — Грёбанный задрот! Таким, как ты, никогда не поступить туда! Да тебе уж лучше сразу сдохнуть! Мидория округлил глаза. Каччан не должен разбрасываться такими словами — ведь теперь на него может лечь ответственность за посыл к самоубийству. Изуку открыл рот. Он не должен… — Кхах? Кацуки непонимающе уставился на него. И Мидория снова почувствовал, как носоглотка заполняется солоноватым вкусом. Второй раз за день. — Деку-у, — фыркнул Кацуки уже не так агрессивно. — Только не говори, что запал на меня. Он сказал это саркастично, но Мидория всё равно смутился, быстро поднося пальцы к струйке крови, и таким образом пытаясь прикрыть руками своё лицо. «Люди, больные хананаки, откашливают цветы вперемешку с кровью». Почему ему вспомнилось это именно сейчас, и именно перед Кацуки? Изуку словно был неудачником абсолютно везде. Но это реальность, а не чёртово выдуманное ханахаки — и цветов у него не было. Была только кровь, которая всё текла и текла, окрашивая фаланги пальцев тёмно-красным, останавливающая время и заставляющая сердце Мидории биться слишком часто. — Это не… Не то, о чем ты подумал, Каччан. Но это было ложью. — Это не имеет смысла. Это всё, что лепечет Изуку, а затем мигом срывается, хватает рюкзак и выбегает из класса. Ему удалось вырваться только потому, что теперь Бакуго был в настоящем замешательстве. На самом деле ему хотелось злиться ещё больше и набить Изуку лицо с его двусмысленными ответами и, может быть, его дурацкими поспешными выводами — но он так и остался хмуро стоять, лишь через некоторое время покинув класс. Он тогда не заметил, как красиво за окном цвела сакура — и, кажется, так до конца и не вник в смысл последней фразы Изуку. Но это была первая странность у него, которую он заметил — и ещё пока не придал особого значения. Вторую странность он подметил на следующий день. У их класса шёл урок физкультуры. Учащиеся разбились по командам и играли в волейбол: Кацуки оказался в одной команде, Изуку — в другой. И всё было бы хорошо: команда Бакуго держала бы лидерство и дальше, если бы один раз — совершенно случайно — они с Мидорией не оказались стоящими прямо перед друг другом на своих позициях. И через квадратную сетку Кацуки видел, как ярко, болезненно выделялись синяки на такой бледной коже Изуку. Прозвучал свисток. Где-то рядом с Кацуки о пол ударился мяч. Синяки, которые вчера Бакуго ему не ставил. — Кацуки Бакуго! Он отвёл взгляд к мячу. Перед глазами всё ещё стоял этот неестественный лиловый цвет. Откуда, чёрт возьми? Тот матч он проиграл. Третья странность произошла сразу после матча. В душной раздевалке, из которой уже все ушли: все, кроме двух ребят. Как раз тогда, когда Кацуки решил разобраться со всем и начистоту: кто посмел ударить Изуку, если не он? Это не было попыткой защитить его или подобной ерунды — нет — это было лишь собственническое чувство хищника, который не любит, когда посягают на его добычу. Так с усмешкой уверял себя Бакуго, когда в очередной раз прижал его к стене. Он видел, как Изуку его боится: но пытается это скрыть. Неужели он всё ещё на что-то там надеется? Кацуки скалился. — Объясняйся! — рычал он. Мидория в замешательстве посмотрел на него, хлопая глазами. — Прости, Каччан, но я не виноват, что вы проиграли… — начал оправдываться Мидория, и Бакуго лишь презрительно поморщился. — Мне плевать. Я об этом, — мрачно сказал он, вдруг резко сжимая кисть Изуку. Фиолетовые пятна всё ещё были у него перед глазами: и он ухватился как раз за больное место. Изуку вскрикнул, но Бакуго лишь сильнее сжал его дергающуюся руку, демонстративно приподнимая ее до уровня глаз. — Откуда? — спросил он. — Это… Это… Я упал, — пробормотал Изуку. — Врёшь! Бакуго не любил, когда ему так нагло врали. А здесь неправда была налицо: такие ужасные синяки очевидно одним падением не заработаешь. — Я не знаю, правда! — воскликнул Мидория, предприняв бесполезную попытку вырваться. — Не знаю! — повторил он тоном, просящим оставить его в покое. Будто бы он думал: Кацуки нет до этого никакого дела. Но Бакуго сам решал для себя, что его колышет, а что — нет. — Не знаешь, да? — издевался он. — Хочешь заработать ещё парочку? Не пытайся делать из меня дурака, Деку! Мидория панически задёргался, и раздевалка вокруг, и разъярённое лицо Бакуго подёрнулись пеленой. — Не з-знаю, — ещё раз упрямо сказал он. Его голос дрогнул. Кацуки понимал, что сейчас Изуку не выдержит: он его доведёт до слёз — но ему было, честно говоря, всё равно — пусть только скажет правду! Неужели это, мать твою, так сложно сделать? Герои ведь всегда обязаны говорить правду во благо общества, если уж на то пошло; хотя применять такое суждение к отбросу было оскорбительно для самого Кацуки. Не выдержал первым Бакуго. Он отпустил больную кисть парня, найдя себе новую цель: Кацуки схватил Мидорию за нижние пряди волос, ближе к шее, и Изуку пришлось вскинуть подбородок. Его кадык еле виднелся из-под кожи: но зато было видно, как он дрожал. Изуку боялся его. Так и должно быть. — Отвечай! Мидория попытался покачать головой, снова выдавливая своё «я не знаю» из неслушающихся губ, как Кацуки резко сказал: — Не стать тебе ёбаным героем, Деку, если не научишься говорить правду. Хотя, о чём это я? Тебе никогда не быть героем! Кацуки ужасно бесило, что Изуку никак не хотел признаться ему — и поэтому он решил было снова затронуть тему его никчёмного героизма. Может, он просто не удержался: ведь Изуку никогда не слушал его — и всегда поступал по-своему. Мидория сам всё усложнял. Он просто должен слушаться его. Говорить правду. Не быть героем. И тогда Бакуго… его защитит. Он уверен. Изуку прикрыл глаза. — …Я знаю. А Бакуго знает, что Изуку ни за что бы не ответил ему так. Его мысли были услышаны? Кацуки от неожиданности ослабляет хватку, отпускает руку — и ненароком замечает, как на ладони остаются выпавшие, мягкие, тёмно-зелёные волосы Деку. — Я знаю, Каччан. Я знаю.